Текст книги "Искатель, 2017 №8"
Автор книги: Алексей Курганов
Соавторы: Александр Вяземка,Александр Вашакидзе
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)
Тед взглянул на свою любовницу чуть ли не с ненавистью, но тут же устыдился этого.
«В каждой женщине живет ведьма, а в каждом мужчине – инквизитор, – принялся он вразумлять самого себя. – Что же мне теперь – сжечь девчонку? И полегчает? Что я к ней, в самом деле, подкапываюсь? Каждый человек живет, как может. Мыслит, как может. Чувствует, как может. Могу ли я требовать многого, не будучи сам на многое способен?»
– У меня есть для тебя цитата, – сказала вдруг Линта.
Она внимательно и оценивающе смотрела на него. Тед вздрогнул. Но не от ее взгляда, а от странного выбора слов.
«Цитата у нее есть для меня! Чудненько! Не знаю даже, что на это сказать».
И он промолчал. Лицо Линты расплылось в точной копии всех ее предыдущих улыбок, и высоким голосом она процитировала, пытаясь по ходу декламации нащупать и передать ритм цитаты:
– «Мы не можем любить друг друга как свободные люди, без этой страшной жажды обладания, без надрыва и страха».
Процитировала и вопросительно-приглашающе продолжала посматривать на Теда. Тед еле сдержался, чтобы не ударить ее по лицу – только бы никогда больше не видеть этой улыбки!
«Это кризис, – понял он. – Отвлекись! Не думай об этой проклятой улыбке! Думай… о любви. Итак, что ты можешь рассказать нам про любовь, Тед?»
– Я… я думаю… – нерешительно начал он. – Надрыв и страх, они, конечно, неспроста. Это все оттого, что любовь другого человека на дороге не валяется. Вот и цепляются за нее любыми способами. Если б можно было махнуть рукой и, сделав два шага, подобрать другую, то и отношение к любви было бы иным. Ею перестали бы дорожить, но, с другой стороны, она бы и сводила с ума меньшее число жертв.
– Ты умничка!
– С одной стороны, я, несомненно, умничка, – самодовольно прихмыкнул Тед. – Но с другой – тот еще глупо-чка…
Теду было стыдно за свое малодушие, свою глупость, свое ерничанье. Ва-банк-то он сыграл, да только выставил себя дураком, и если Линта была о нем невысокого мнения раньше, то теперь уж точно в нем только укрепилась: мужчина чуть ли не со слезами на глазах выпрашивает у нее сочувствия! Стоит ли рассчитывать на него в условиях, в которых она и ее родственники-подростки оказались? Ведь это был шут, а не защитник и не добытчик… Кстати, о добытчиках… Утром были съедены остатки пакетированных супов. Что ж, настал момент, когда Тед мог показать, что на него стоит рассчитывать. Что именно на него рассчитывать и следует!
«Что ж, покажем этим Классэнам, что и мы чего-то стоим!»
Тед сделал пару глубоких шумных вдохов и нарочито беззаботно воскликнул:
– Я на охоту! Жди меня к вечеру и поддерживай огонь. Поцелуешь меня?
– Я подарю тебе воздушный поцелуй, – скромно потупив глаза, ответила Линта.
– Воздушный?.. – Тед запнулся. – Почему воздушный?!
– Так гигиеничнее.
Рука Теда приветственно взлетела вверх. Он развернулся и демонстративно зашагал прочь, показывая, что ни воздушный, ни контактный поцелуй ему не требуются.
Он разыскал в хижине моток старой, но еще прочной бечевы, выпросил у Роймонда его щегольской трехлезвенный карманный нож и развязной походкой уверенного в себе супермена направился в лес.
«Что расхныкался, как дитя без титьки? – Когда Линты не было рядом, к Теду возвращался разум: судя по всему, присутствия Линты разум не переносил. – Ведь титька-то есть! Ну?! Вот титькой и занимайся. Зачем все усложнять?»
Только в такие мгновения мозг его функционировал так, как ему и следовало: как сигнальный маяк – четко и мобилизованно, выдавая именно те сигналы, какие от него и требовались. Тед даже тряхнул головой, сбрасывая остатки наваждения, в которое для него превращалась реальность в присутствии его подруги. Теперь можно было заняться самой насущной проблемой – пропитанием.
Заниматься ею Теду не хотелось. Он охотно согласился бы питаться до конца жизни одними пакетированными супами, а не бегать по лесу за смышлеными и ловкими зверями. Еще каких-то десять минут назад проблема поимки кого-нибудь из лесных обитателей казалась смехотворной: ему достаточно было дойти до опушки, и жареные зайцы, куропатки и утки сами попрыгали бы ему в руки. Но этого не произошло!..
Тед окончательно пришел в себя. Он вспомнил, чем ему приходилось перебиваться до появления Классэнов, и его передернуло… Кислица. Болотная ряска. Грибы и коренья, которые плотно набивали желудок, но от которых желудок частенько мутило. Безвкусные и сухие, как бумага, семечки тсуги. Иногда ему удавалось выгнать на берег рыбину или найти кладку микроскопических птичьих яиц, раздавить внезапно выбегающую под ноги мышь или сбить камнем зазевавшуюся белку.
Теперь, однако, мышами было не обойтись. Роль у него была уже не та: он более был не отшельником, смирившимся со скорой гибелью и поддерживающим в себе жизнь лишь по инерции, а главой коммуны, которой предстояло однажды перерасти в поселение.
«Надо завтра же начать строительство зимних срубов, – дал он себе указание. – Надо заложить десяток. Нет, два десятка домов. Улицу».
Тед застыл, рассматривая ствол ближайшего к нему дерева, в наросте на коре которого ему мерещилось лицо собеседника.
– Что-то со мной не то, – признался он стволу. – Несу полную чушь. Какие срубы? Чем их пилить-рубить? Какая улица? Я будто пьян, но об этом и не подозреваю. Это все, наверное, их супчики. Сами-то их не жрали, а мне скармливали! Недаром у меня после них желудок полный, а голова пустая. Не совсем пустая, разумеется, но вот мысли – пусты. Пусты… Они есть, но в них нет смысла. Ни в чем нет смысла. В жизни моей – нет. В мыслях моих – нет. Жизнь есть, мысли есть, а смысла нет! Вот как бывает, красавчик… Э, да ты не красавчик. Ты – какая-то бяка на коре. Фу!
Тед брезгливо поежился и направился дальше. Он задумал изготовить лук. Он уже видел себя вторым Робином Гудом – сражающим одной стрелой с полдюжины уток или пару-тройку мерзавцев. Мерзавцев в округе пока не наблюдалось, но Тед был уверен, что рано или поздно они объявятся.
Он остановился перед достаточно прочным, как ему показалось, но при этом податливым стволом рябины, привлекшим его подходящей кривизной. Рябина прошелестела что-то тихим голосом листьев, словно прося о пощаде, но Тед мысленно отмахнулся от ее мольбы и, надрезав лезвием кору и верхние годовые кольца, надломил ствол. Тот коротко хрустнул и с готовностью сломался – даже если в нем и была воля к сопротивлению, в нем не было силы.
Бечева, скрутившая палку, ради которой и было загублено деревце, мужественно загудела под пальцами, но Тед понимал, что упругости рябины и прочности веревки еще недостаточно для успешной охоты. Он вырезал из верхушки рябины прут и, заточив ему нос, пустил получившуюся стрелу в морщинистый ствол близстоящей тсуги. Стрела, пролетев несколько шагов, неуклюже клюнула дерево и со стоном упала на землю.
«Н-да… Опозорюсь по полной… Если какую живность и можно из этого подстрелить, то только если она будет из бумаги или пластилина».
Для серьезной охоты лук и стрела не годились – так, если только птичек попугать. Тед вырезал из нижней части ствола рябины древко копья и выточил в более тяжелом его конце ложе для наконечника. Хлипкое лезвие перочинного ножа в качестве наконечника не годилось, поэтому Тед двинулся в сторону восточной стены скал, чтобы разыскать там подходящий камень – тонкую, острую щепку, отвалившуюся от пластов базальта. У подножия скал такие осколки валялись в изобилии, будто кто-то накрошил их из баловства молотом.
Тед вновь углубился в размышления, но это не мешало его чувству самосохранения следить за происходящим вокруг. Внезапно он остановился, еще не осознавая почему. Но раз остановился, это был знак, что кто-то был рядом – своему чувству самосохранения Тед доверял.
Он приложил раковину ладони к уху. Звуки сразу усилились, а их картина обогатилась новыми. Где-то осторожно крался зверь. Тед прижался к ближайшему дереву и всмотрелся в просветы между стволами. Наконец его глаза выхватили двигающееся пятно. Это была самка чернохвостого оленя. Она шла прямо на него.
В нескольких шагах было подобие ямы глубиной фута четыре. Тед скользнул в нее, чтобы запах тела и одежды не выдал его присутствия. Каждые десять секунд он осторожно выглядывал из углубления, чтобы убедиться, что олень продолжает идти на него. Ладонь правой руки, сжимающей древко несостоявшегося копья, обильно орошала его потом, и Теду приходилось беспрестанно вытирать руку о рубашку. Пот заструился и по лбу и вискам, застилая глаза. Ужасно хотелось высморкаться – самовольно закупорившийся нос включился в адскую игру, начатую потовыми железами, и устроил ему настоящую пытку. Тед тяжело задышал ртом, нагнетая и так уже чрезмерное напряжение.
Олень всего в паре десятков шагов. Тед вжимается спиной в стену земли, приготовившись метнуть палку с наспех закрепленным на ней перочинным ножичком, как только неосторожный зверь появится у края ямы. Он готов в случае промаха сам броситься на оленя и рвать его зубами, как делают койоты. Вот он уже слышит сопение своей жертвы. Скорченные в усилии пальцы сводит судорогами. И тут…
«Что это? Выстрел?! – не поверил своим ушам Тед. – Или со скал сорвалась глыба?»
Выждав несколько секунд, он выглянул краем глаза из своего укрытия. Олениха билась в агонии на земле, и ей уже было не подняться. Тед огляделся в поисках стрелка и вдруг заметил спешащего к раненому зверю Нойджела.
– Эй! – зашипел Тед. – Нойджел! Прячься! Тут кто-то с ружьем!
Но подросток и не думал прятаться. Не сбавляя шага, он продемонстрировал Теду пистолет.
– У тебя есть пистолет?! – Тед пружиной выскочил из ямы.
– Конечно, – отозвался Нойджел безучастным тоном, словно вопрошая: «А у тебя разве нет?»
От подобной безапелляционности Тед оторопел. Подросток же склонился над оленихой и вспорол ей горло охотничьим ножом. Животное забилось, вновь пытаясь в предсмертном усилии вскочить на ноги, но через минуту вздрогнуло в последний раз всем телом и затихло.
Нойджел, не обращая внимания на Теда, стоял над оленем, дожидаясь его последнего вздоха. Едва зверь перестал биться, как он взвалил его на плечи и, кивком приглашая Теда за собой, зашагал прочь.
«Так не пойдет, – решил для себя Тед. – Это что же – он оленя добыл, он его один и принесет, а я как бы и ни при чем окажусь? Но это же мой олень! И как потом смотреть в глаза Линте? Какой-то сопляк обставил ее мужика…»
– Э… – начал он, забегая Нойджелу сбоку. – Давай я тебе помогу. Тяжело ведь.
– Нет, не тяжело, – тот даже не посмотрел на Теда.
«Себе всю славу забрать хочет, гад!» – сомнений в этом уже не оставалось.
Однако попыток переубедить упрямого подростка Тед не оставил.
– Слушай, ты же весь костюм кровью уделаешь, – заметил он. – Вон уже по плечу струится.
Нойджел остановился и, не снимая своей ноши, ощупал левое плечо пиджака. Оно начало пропитываться еще сочащейся из перерезанного горла кровью.
– Что ты предлагаешь? – спросил Нойджел.
– Понесем вдвоем. На палке. Охотники всегда так делали. У меня вот и палка есть.
Для реализации своего плана Теду пришлось пожертвовать тетивой лука. Впрочем, сам лук и стрелу он тут же стыдливо отбросил в сторону. Все то время, что Тед привязывал ноги оленя к палке, Нойджел с интересом наблюдал за ним. Подросток не проронил ни слова, но Теду в этом молчании мерещилась насмешка.
«Щенок смеется надо мной. Бьюсь об заклад, скалит мне зубы прямо в спину!» – от этих дум движения Теда становились нервными и неточными.
Наконец ему удалось справить с веревкой. Можно было идти. Чтобы Нойджел не мог и дальше кривляться и строить ему в спину рожицы, Тед поставил подростка первым.
– Заготовка для метательного оружия второго типа? – деловито осведомился Нойджел, ощупывая покоящийся у него на плече конец палки. – Для переноски дичи коротковата…
– Что? – переспросил Тед.
– Это ведь заготовка древка копья?
– Да… – Тед было остановился, но, увлекаемый не сбавляющим шага Нойджелом, засеменил следом.
«Откуда у этого сосунка такая осведомленность?» – Мальчишка все больше и больше раздражал его.
– Сам знаю, что коротковата… – пробурчал он, едва удерживая соскальзывающую с плеча палку: двигаться с раскачивающейся тушей было неудобно, хоть Тед и шел с Нойджелом в ногу. – Погоди, переменю плечо… А метательное оружие первого типа – это что?
– Камни. Палки. Снежки. Любые подручные средства.
Тут Теда словно осенило.
– Вы – спецназ? – воскликнул он.
– А что… – задумался Нойджел, – можно о нас и так сказать: особи спецназначения.
«Какой-то солдафон, ей-богу. Это я так окажусь салагой в собственном замке. Особи!..»
Но более всего Теда покоробило то, что под определение «особь» попадала, получалось, и Линта. Возможно, попадала. Хотя, принимая во внимание поразительную схожесть их одежды и манер, трудно было отделаться от мысли, что вся эта четверка, вероятно, являлась частью какого-то военного проекта.
Теду стало жутко. Он едва сдержался, чтобы не скинуть ношу и не броситься сломя голову сквозь чащу – прочь, прочь, прочь!
– Иди ровнее, – прикрикнул на него Нойджел, – палка ходуном ходит!
В сложившихся обстоятельствах выдать свои страхи – значило сделать себя заложником чужой воли. Тед впился в палку обеими руками и вперился взглядом в затылок подростка, заставив себя не думать ни о чем другом, кроме сделавшихся ненавистными колючек рыжих волос. Молчать и бояться было одинаково невыносимо. О чем мог думать этот черт-те что возомнивший о себе подросток? Чувствовал ли он беспокойство и все возрастающую неуверенность Теда?
«Еще как чувствует! Он прекрасно видел, как его братец отдает мне сопливый ножичек, но даже и не подумал предложить мне свой! Не удивлюсь, если окажется, что и у Роймонда есть и пистолет и охотничий нож. И у девок тоже…».
Наконец лес кончился. Сестры и Роймонд уже ждали их, с беспокойством посматривая именно в ту точку, откуда он и Нойджел появились на опушке.
«Они словно чувствуют друг друга на расстоянии. – Теду было крайне неприятно, что он находит все новые и новые подтверждения некой мистической, но чрезвычайно крепкой связи между членами семейства Классэнов. – Точно-точно: они могут сидеть друг к другу спиной и вдруг, не говоря ни слова, передать один другому щетку или гвоздь. Причем… причем, да – один еще и не передал ничего, авто-рой уже тянет руку!»
Сбросив тушу перед уже разожженным костром – Клас-сэны словно прослышали об удачной охоте то ли от ветра, то ли от пролетавших мимо птах, – Тед почувствовал, как сильно он измотан – и физически и морально. Нойджел же, казалось, готов отмахать с грузом еще миль сто и не заморачиваться проблемами, которые обычно существуют лишь в излишне перегруженных воображением головах.
Братья тотчас взялись за свежевание оленя. Это было как нельзя кстати: ни малейшего желания возиться со скользкой, бьющей в нос тошнотворным запахом крови тушей у Теда не было. Поэтому он с готовностью позволил Линте увлечь себя наверх, несмотря на словно припаянную к ее лицу дежурную улыбку. Тед впился губами в ее губы. Все – улыбки больше не было. Был его приз, эта девушка. Награда за месяцы отчаяния и страданий. Его еще радостное настоящее и непростое будущее. Но был ли этот приз тем, чем казался?
– Линта… – Тед, опьяненный вкусом желания, с трудом оторвался от мягких и сладких губ. – Нойджел сказал, вы – спецназ. Это правда?
– Какой из нас спецназ? Шутишь? Спецназ – это солдаты. Он тебе ерунды наговорил. Удивляюсь, как ты во все эти басни поверил.
– Я так и подумал, что басни, – развязным тоном заверил ее Тед, у которого от слов девушки на душе стало легко и свободно.
В нем забегали соки жизни. Все, что когда-либо произошло с ним, происходило сейчас или только должно было произойти, казалось далеким, неправдоподобным, никчемным. Он привлек к себе Линту. Она была его миром и его жизненным смыслом, как тысячи лет назад миром и жизненным смыслом мужчины были не охота, не война и не золото, а любовь. Обнадеживающая и тут же обманывающая, требующая не мудрости, а легкомысленности, завораживающая перспективами и разочаровывающая даже в мелочах. Другой любви не знал человек. Другой любви ему не дано.
…Вернувшись часом позже к костру, Тед обнаружил, что надетая на стальной прут туша оленя местами уже хорошо пропеклась. Он срезал несколько обжигающих руки ломтей и принялся торопливо заглатывать их, спеша насладиться сытостью желудка, а не вкусом добротного блюда.
Наконец голод был утолен. Теду вспомнились все перипетии сегодняшней охоты и унизительное чувство своей беспомощности. Оно было столь острым, что испытывать его и в дальнейшем Тед не собирался.
– Отлично стреляешь, – дружески заметил он сидящему рядом Нойджелу. – Тебе только огонь надо чуток подкорректировать.
Это было правдой. Тед немного разбирался в огнестрельном оружии, и то, что Нойджел ранил зверя в бедро, указывало на его посредственное владение навыками стрельбы: несколько дюймов в сторону, и олениха разгуливала бы сейчас в лесах, а не подставляла свои бока жару костра.
– Ты имеешь в виду пламя? – совершенно серьезно спросил Нойджел и ткнул несколько раз длинной палкой в костер, чтобы сбить напор и высоту игривого огня.
Этот ответ несколько озадачил Теда: следовало ли оставлять столь опасное оружие, как пистолет, в руках глуповатого подростка?
– Дай мне пистолет, – сказал он, протягивая к Нойджелу руку.
– Не дам, – тот накрыл ладонью область сердца: судя по всему, пистолет был спрятан во внутреннем кармане пиджака. – Это было бы крайне безответственно с моей стороны.
– Ты что, не доверяешь мне? – Тед почувствовал, что у него, похоже, не получится добиться своего, и это его разозлило. – Да я сплю с твоей сестрой!
– Это очень ответственно с твоей стороны, спасибо. Но отдать тебе пистолет было бы действием безответственным.
Тед был поражен серьезностью и убежденностью, с которыми подросток отказал ему в праве быть главным.
«Ну и семейка! Эдак они меня еще и пристрелят однажды!» – От этой мысли Тед поежился.
Он поднялся на ноги и бросил, стараясь как можно сильнее задеть оппонента:
– Ты смешон! Хотя, конечно, и не на свой собственный взгляд. Дай, говорю, пистолет!
Тед схватил Нойджела за левое плечо, пытаясь развернуть его к себе и за счет неожиданности и доминирующей позиции заставить его расстаться с оружием. Однако мальчишка оказался не робкого десятка. Он ловко вскочил на ноги и бесстрашно уперся своей выпяченной грудью в грудь изумленного Теда. Несколько секунд они отчаянно толкались, не решаясь пустить в ход кулаки. Какая-то неведомая сила заставила Теда отступить. Он резко обернулся: как он и ожидал, позади стояла Линта, ранее отказавшаяся спуститься к ужину.
«Я что, тоже теперь чувствую ее, как чувствуют друг друга члены этого бесовского клана? У меня и с остальными будет этот невидимый «контакт», эта непостижимая «связь»? Может, еще и мыслями с ними, не приведи Господь, обмениваться начну? Не иначе проделки дьявола!..»
За то мгновение, что эти мысли пронеслись в его сознании, Линта успокаивающе и ободряюще заулыбалась – во всяком случае, это выглядело именно как попытка успокоить и ободрить его своей улыбкой. Тед же остолбенел и задрожал. Он не понимал, что с ним: впервые в жизни он столкнулся с улыбкой, на которую хотелось ответить не улыбкой, а кирпичом.
«Это все, должно быть, моя боязнь семейной жизни. Я не готов к ней. Вернее, не создан для нее. Не приспособлен. Это нервы…»
На его лице проявилась робкая ответная улыбка, но тут же и угасла. Он всхлипнул и, поколебавшись секунду, бросился в дом.
Как и любого родителя, Миллера-старшего несколько беспокоило, что Тед не спешит с созданием семьи. Позже это беспокойство переросло в тревогу, которая в итоге уступила место обреченности.
Отец мог многое понять – нежелание учиться, нежелание совершенствоваться, нежелание ходить на выборы, нежелание видеть в нем пример для подражания. Но чтобы молодой, симпатичный и здоровый мужчина сознательно становился отшельником – с подобным он мириться не желал.
– Одиночество – не порок, папа.
– А всеобщее одиночество? – парировал отец: подобные доводы звучали убедительно для Теда, но не для Миллера-старшего.
На это Тед лишь болезненно морщился и угрюмо утыкался в компьютер. Отец с не менее мрачным видом созерцал потолок.
– Я не понимаю, – спустя несколько минут назойливой песней комара вновь звенел его голос. – Неужели одиночество так привлекательно?
– В одиночестве тоже есть свои преимущества… – отвечал Тед и, помолчав, добавлял: – Но их мало.
– Да, но… это уже эпидемия! Настоящая эпидемия одиночеств! Понимаешь, твоя жизнь – это даже не жизнь холостяка. Ты – отшельник. У холостяка хоть какое-то подобие личной жизни. У него хотя бы есть подружка, которую он то любит, то бросает.
– Вот-вот – то любит, то бросает… И кому нужна такая суета?
– Сердцу.
– Шутишь.
– Вовсе нет. Сердцу нужно томиться. Сердцу нужно скакать. Это держит его в тонусе.
– Прямо комплекс упражнений для сердца…
– Конечно. Есть упражнения для ума – чтобы ум был острым. А есть и для сердца – чтобы оно не забывало, в чем его предназначение.
– А в чем его предназначение? У ума, понятно, – думать. А у сердца?
– У сердца – чувствовать.
– Чув-ство-вать… – произносил Тед с выражением.
Ему нравилось, как звучит это слово. Но чувствовать самому не хотелось. Чувствовать – это работа. Это труд. Чувствовать Теду было лень.
– Сынок, может, тебе отказывают в этом… кхе-кхе… сексе?
– В сексе мне не отказывают. Отказывают в любви.
– Ты смотри-ка, а? В сексе ему не отказывают… Нет, дружок, девушка нужна совсем для другого. Не для «того самого». А чтобы дарить себя ей. Разве нет? Жаль, девушку не заведешь так же легко, как, скажем, собачку или кошку… Эх, ребята, вам же совсем наплевать на то, что останется после вас. Ни семей, ни детей. В Америке уже почти никто не рожает. Хотя бы долг перед обществом в вас должен говорить!
– Пап, никто никому ничего не должен.
– Правильно. Каждый себя от долга перед другими освободил. Каждый сам определяет для себя свой долг, его природу и меру.
– Ну и отлично.
– А кто тебя создал? Общество тебя создало. Если бы я отказался от своего долга, то не было бы и тебя. Если бы не мой отец – не было бы меня. Подумай об этом. Такое у меня упражнение для твоего мозга.
– А теперь никто никому ничего не должен. Теперь свобода, папа. Нет больше рабства долга.
Миллер-старший лишь разводил руками: приравнять ответственность к рабству – да, на такое был способен только разум нового поколения.
– Да не рабство это было, а нити общности. Только носить их было так же тяжело, как зимнюю одежду летом. Освободив себя от долга перед другими, человек оказался без поддержки других членов социума. Он оказался никому не нужен. Вот она, истинная природа принципа «никто никому ничего не должен», – власть одиночества. Никто… никому… не ин-те-ре-сен! Не ну-жен!
– Да, но женитьба – это все-таки не социальные нити. Это просто ритуал, чтобы получить объект вожделения в исключительную собственность.
– На первоначальном этапе – да. Но потом пойдут дети…
– То есть дети – это побочный продукт?
– Поначалу побочный продукт, но потом – смысл жизни. Так вот, пойдут дети, и долг тихой сапой войдет в твою жизнь.
– На долг это очень похоже.
– Конечно. Человек – существо по своей природе социальное. А природа всегда берет свое, даже если ей сопротивляешься.
– Ничего – я еще посопротивляюсь, – упорствовал Тед.
– Ей-богу, в споре монолог дается нам куда легче диалога… Ты юн, сын, как же ты юн! – с горечью восклицал отец. – А ведь тебе уже под сорок…
– Ну да – я юн душой и сердцем!
– К сожалению, еще и умом.
– Зря ты так, – поджимал губы Тед. – Я не один такой. Было бы за что меня винить…
Отец на несколько мгновений замолкал, чтобы дать сыну передышку, но долг человека, несущего ответственность за то самое общество, которое несло ответственность за него, заставлял его вновь открывать рот и наставлять на путь истинный своего отпрыска, который этого пути не ведал и не видел, а тем более – и не подозревал, что тем путем идти он должен с радостью и со все разгорающимся стремлением отдавать долги, такие доступные и благодарные.
– Каждый человек умнеет по-своему, а вот дуреет уже по общим лекалам, – доносилось до Теда, когда Миллер-старший заговаривал вновь. – И даже когда он мудр общей мудростью, он просто глуп вместе со всеми.
– А? Ты о чем? – Тед, погруженный в азарт морского боя, в котором он руководил взятием на абордаж пиратского фрегата, не только терял нить рассуждений, но и просто забывал, о чем, собственно, велся разговор.
– Каждый человек – раскузнец своего счастья, говорю, – устало отзывался отец.
– Пап! – не без раздражения восклицал Тед. – Я тебе уже сказал, что у меня с любовью того… не складывается… Что ж ты такой… такой… непонятливый!
– Сама по себе любовь в негостеприимной земле не взойдет.
– Само собой… – поначалу соглашался Тед, но тут до него доходил смысл отцовской реплики: – То есть я еще и виноват?
– Сынок, по-моему, ты не очень представляешь себе, что такое любовь…
– Хочешь спросить, пойму ли я, когда влюблюсь? Конечно. Хочешь быть с другим человеком. Не спишь из-за него. Работать не можешь. Аппетит теряешь. Короче, если стал сам не свой – все, считай, любовь накрыла.
Отец крякал. Теду казалось – насмешливо. Он осознавал, что должен доказать отцу, что кое-что знает о любви. И знает немало.
– Вот ты говоришь: «любовь», – нервно наседал он на родителя. – А что «любовь», что?
– Любовь? Есть просто люди, а есть человек, вокруг которого вращается наш мир. Разве тебе не нужно таких головокружительных впечатлений и эмоций? Не хочется сходить с ума? Любовь – лекарство души.
– Лекарство души – это счастье. А любовь… Любовь – собственническое чувство, поэтому воспевать его стоит с осторожностью: иногда она прекрасна, иногда уродлива.
– Любовь заставляет нас творить чудеса.
– Любовь заставляет нас творить глупости! Наносить раны и обиды. Дуться друг на друга, как мы с тобой. Ну его…
– Я пришел к выводу, что большая часть обид наносится не по злости и даже не по недомыслию, а по недоразумению. А что до глупости… Глупость – часть нашей природы.
– Природы человека?
– Конечно. Как борода – еще не признак козла, так и наличие мозга – еще не признак ума. Наша глупость – продолжение нашей мудрости, как кишечник – всегда продолжение даже самых красивых губ. Мудрость – не предохранитель от глупости. Они идут рука об руку. Наша глупость – это наш блеск. Мудрость – всего лишь пропитка, грунтовка, основание. Но ничто не блестит так, как наша глупость.
– Это интересно. Получается, человек совершает глупости сознательно?
– Интересно!.. Да это… это феноменально! Конечно, сознательно. Он же разум совсем не теряет.
– Но ведь бывают ситуации, когда безумие застилает разум.
– Когда застилает разум, это отдельный случай, сынок. Тут уж человек не властен над собой. Но многие глупости совершаются им в, так сказать, твердом уме и здравой памяти.
– Так а на что же он надеется? Кого он хочет обмануть?
– Человек надеется, что последствия любых его ошибок рассосутся благодаря феноменальным рассасывающим свойствам субстанции, известной как Время Все Расставит По Своим Местам. Поэтому считает, что немного глупости не повредит.
– И что же ты предлагаешь?
– Ты о чем? – Черная мохнатая гусеница отцовской брови вопросительно ползла вверх.
– Глупость следует запретить?
– Глупость, как и любовь, не запретишь.
– Пап, ты же только что говорил, что глупость подчиняется разуму. А все, что подчиняется разуму, можно сознательно контролировать, ограничивать, в конечном счете – запрещать.
– Ну, а что запреты? У нас грехи и пороки под моральным запретом, а некоторые – так вообще под законодательным. И что? Грешат. Разве никто никого не убивает? Прелюбодеяние вон и вовсе превратилось в обыденную вещь и даже поощряется.
– Люди стремятся к счастью, пап… Как могут, стремятся…
– К счастью! – чуть ли не хохоча, восклицал отец. – Я верил когда-то в эту чушь, но это было так давно… С тех пор прошло столько времени, что вся утекшая отсюда вода успела не один десяток раз вернуться к нам дождями. Мои когда-то черные-как битум волосы насквозь седы. Ногти проедены отвратительной желтизной. Кожа вся в бурых пятнах. Белки глаз обратились в желтки. И только перхоть все так же молода и обильна. А вот веры моей в человека нет и в помине. Счастье! Ха! Многие отчего-то путают счастье с комфортом, с тем, что называется «наслаждаться жизнью». Счастье – когда доволен не только ты. Это когда довольны тобой, когда радость живет в каждой мелочи, когда в душе не заходит солнце, когда есть правда и не может быть лжи.
– Само собой, – соглашался Тед и уже более тихим голосом бормотал: – Старик окончательно превратился в мизантропа. Если человек не в состоянии достигнуть счастья, или не знает, как к нему идти, или лень ему – как мне, – он идет к комфорту. Комфорт – его счастье. У каждого из нас есть заменители того, что должно быть в нашей жизни настоящим: заменители счастья, заменители мудрости и прозорливости, заменители успеха. Только зло в нашей жизни настоящее и не в меру галантное – вниманием нас никогда не обделит.
5
Утром Теда ждал сюрприз. Линта и ее родня преподнесли ему точно такой же деловой костюм, какой носил каждый из них. К костюму прилагались галстук и рубашка.
– Мы хотели бы извиниться за то, что произошло вчера между тобой и Нойджелом, – пояснила Линта. – Но пистолет он тебе отдать не может. Так правильней.
Тед лишь пожал плечами и усмехнулся про себя: то, что пистолет был вверен какому-то подростку, было несомненной глупостью, но не мог же он, в конце концов, разругаться и передраться со всеми.
«Любопытно, что будет, если я сейчас скажу, что все они – дураки? Каждый из них достанет свой пистолетик и разрядит в меня всю обойму?»
Испытывать судьбу Тед, однако, не стал.
– К счастью, человеческое любопытство, как правило, имеет праздный характер и какого-либо прикладного применения себе не ищет. Но когда ищет – тут уж берегись! – сказал он вслух и внимательно вгляделся в каждого из Классэнов: поймут ли они, какие мысли осаждают его?
Классэны замерли, не проронив ни слова. Тед готов был поклясться, что на какое-то время они даже перестали дышать – хотя с чего бы им было переставать? От этих неподвижных поз манекенов и пустых глаз ему стало не по себе.
«Просто жуть! Чего это они? Что я такого сказал, чтобы у них вдруг сперло дыхание?»
Наконец все четверо зашевелились, сбросив с себя оцепенение статуй, и Нойджел, словно выбранный остальными в качестве оппонента Теду, с некоторым вызовом бросил:
