Текст книги "Искатель, 2017 №8"
Автор книги: Алексей Курганов
Соавторы: Александр Вяземка,Александр Вашакидзе
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)
Annotation
«ИСКАТЕЛЬ» – советский и российский литературный альманах. Издается с 1961 года. Публикует фантастические, приключенческие, детективные, военно-патриотические произведения, научно-популярные очерки и статьи. В 1961–1996 годах – литературное приложение к журналу «Вокруг света», с 1996 года – независимое издание.
В 1961–1996 годах выходил шесть раз в год, в 1997–2002 годах – ежемесячно; с 2003 года выходит непериодически.
ИСКАТЕЛЬ 2017
Содержание:
ДОРОГИЕ ДРУЗЬЯ!
Александр ВЯЗЕМКА
1
2
3
4
5
6
7
8
Александр ВАШАКИДЗЕ
Предисловие автора
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Глава 5
Глава 6
Глава 7
Глава 8
Глава 9
Глава 10
Глава 11
Глава 12
Глава 13
Глава 14
Глава 15
Глава 16
Глава 17
Глава 18
Глава 19
Эпилог
Алексей КУРГАНОВ
notes
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
ИСКАТЕЛЬ 2017
№ 8
*
Учредитель журнала
ООО «Издательство «МИР ИСКАТЕЛЯ»
Издатель ООО «Либри пэр бамбини»
© ООО «Либри пэр бамбини»
Содержание:
Александр ВЯЗЕМКА
ПЛАТО
повесть
Александр ВАШАКИДЗЕ
КОЗЛИНИАДА 2, или МЕМОРАНДУМ ПОКЕРА
повесть
Алексей КУРГАНОВ
КАРПАТСКАЯ САГА
рассказ
ДОРОГИЕ ДРУЗЬЯ!
С 1 сентября открывается подписная кампания на 1-е полугодие 2018 года. Включайтесь. Теперь подписаться можно не только на журнал «Искатель», но и на «Рыбалку и Футбол».
Индексы «Искателя»: «Каталог Российской Прессы» – 10922, «Объединенный каталог. Пресса России. Газеты. Журналы» – 70424, каталог «Газеты. Журналы» – 79029, каталог «Почта России» – П2017.
Индексы «Рыбалки и Футбола»: по «Объединенному каталогу. Пресса России. Газеты. Журналы» – 70457, по «Каталогу Российской Прессы» – 24478.
В следующем номере «Искателя» читайте новые захватывающие произведения Анатолия Королева: рассказ «Часы Фаберже» и повесть «Кошмар из прошлого», а также фантастический рассказ Олега Викторова «Знакомство».
Фрагмент повести «Кошмар из прошлого»:
«Огромная, с откормленного кота начальника лагеря, крыса, пробравшись в тумбочку, потащила пайку ослабленного от начавшейся цинги Казимира, припрятанную им с вечера. Зэк успел ухватить ее поперек и выбить пайку из хищного рта. Но крыса не сдавалась. Она вступила в схватку с ослабевшим зэком. Искусала ему до крови кисти рук, а когда вырвалась, то не убежала, а кинулась ему в лицо и вцепилась острыми, как иголки, зубами в кончик носа. Хорошее чутье имела крыса на ослабевшего доходягу. Казимир заорал, как мог, и разбудил весь барак. Выручил сосед – сбил крысу валенком с лица Казимира».
Александр ВЯЗЕМКА
ПЛАТО
1
Тед ненавидел просыпаться. Во сне он по-прежнему жил в престижном пригороде Портленда. Он был счастлив и беззаботен. Мир был таким, каким он его знал и любил. Каким тот уже не будет никогда, даже если со всеобщим безумием и бессилием и удалось бы покончить.
Об этом мире оставалось лишь вспоминать с той особой горечью, которой приправлены мысли о навсегда утраченном. Горечь эта напрочь лишена сладкой примеси, что свойственна воспоминаниям о днях, пусть и ушедших, но не омраченных крушением цивилизации. Гибель мира нейтрализует в памяти любые порывы души, что мы способны переживать повторно в воспоминаниях. Это заноза, о которой невозможно забыть. Это саднящая рана. Но не одна из тех ран, что мы готовы лелеять по прихоти нелогичной человеческой психологии, а рана, делающая из нас эмоциональных мертвецов.
Теду снился океан и белый пляж, на песке которого он любил нежиться еще ребенком. Прохлада воды пропитывала собою бриз, ласково трущийся о кожу, а жар высокого солнца наполнял тело пьянящей истомой. Если бы от желаний Теда в этом мире что-то зависело, такой день длился бы вечность.
А может, это и не было сном? Что, если сном был как раз тот ужас, который, как ему, возможно, только казалось, стал его новой действительностью? Может, явью был все-таки океан? Океан не мог не быть явью. Он простирался перед ним всего в нескольких десятках шагов. Тед слышал его дыхание. Он чувствовал каждую песчинку, уткнувшуюся в его тело. Крики чаек вонзались в него своей пронзительностью. Они были столь же явственны, что и голоса людей вокруг. Пляж был усеян отдыхающими. Визжали дети. Брюзжали отцы семейств.
Все было именно таким, каким и должно было быть. Следовало лишь дождаться, пока солнце замрет в зените, после чего – замереть самому. И тогда волшебство наверняка случится и донимавший его кошмар прекратится навсегда.
Тед сладко потянулся. Пальцы рук и ног взрыхлили горячий песок. Определенно, лежать так можно было бесконечно…
– Помогите! – раздался крик до смерти напуганного человека.
«Кто-то тонет?» – Тед встревоженно поднял голову.
Странно, но, казалось, никому, кроме него, до этого крика не было ни малейшего дела. Дети продолжали копаться в песке, отцы – поглаживать брюшки, их жены – принимать выгодные для равномерного загара позы.
«Мерзавцы! Каждый надеется, что спасать вызовется кто-то другой…»
Глаза Теда забегали по водной глади. Крик повторился, еще более громкий, в еще большей степени пронизанный ужасом гибели.
«Акула!» – догадался Тед и вскочил на ноги.
Он вскочил, но тут же и упал, ударившись о невидимую стену.
«Черт возьми! Откуда здесь стена?! – выругался он. – Ведь нет никакой стены!»
Еще одурманенный сновидениями, пошатываясь, он осторожно поднялся и разлепил ослепленные солнцем глаза. В них ударила тьма.
Он окончательно проснулся. И тут же вспомнил все, от чего его отгораживал сон. Спрятав лицо в ладонях, Тед со стоном опустился на застеленную грязным бельем кровать с расшатанным деревянным каркасом. Эта кровать служила ему ложем вот уже третий месяц.
«Почти три месяца я здесь, – пронеслось у него в голове. – Три месяца! Здесь же и сдохну. Не сейчас, так зимой. Зимой-то мне точно конец».
Эту мысль он воспринял с необъяснимым спокойствием. Это его встревожило. Почему грозящая с наступлением холодов гибель не страшила его? Он уже намеревался докопаться до сути столь странной безразличности, но тут крик раздался в третий раз. Он был ужасным и призывным, словно выманивал Теда из его логова.
Тед слетел вниз по лестнице и выскочил под расцветающее неровной зарей небо. Лес вокруг поляны был бездвижен и нем. Неужели примерещилось? Конечно, примерещилось: кому тут было кричать? Тед даже успел вздохнуть с облегчением, но тут в ложбине, делящей мрачные заросли тсуги на две части, показалась фигурка задыхающегося от долгого бега мужчины. Он растерянно озирался, не зная, что ему следует предпринять.
Тед замер. Ему вспомнилось, что накануне его поразил странный звук, донесенный далеким эхом. Звук был громким и протяжным и напоминал рев корабельного тифона. А теперь этот человек… Он уже несколько месяцев никого не видел и успел уверить себя в том, что был единственным обитателем плато.
«Откуда он здесь взялся? С южной стороны? Так там вроде нет воды. Я, конечно, не все плато обследовал, но…»
Тед уже сделал несколько неуверенных шагов навстречу мечущейся фигурке, как вдруг вслед за беглецом с края ложбины ринулись две черные тени. Преследуемый закричал, протяжно и с отчаянием. Это был полувопль-полурык измотанного физическим усилием и сломленного неизбежным человека. Он бросился вверх по противоположному склону.
Тед призывно поднял руку и вскрикнул:
– Сюд…
Но голос предал его еще до того, как он осознал, что чуть было не навлек на себя беду. Его крик вышел слабым да тотчас и осекся.
«Дурак! – выругал он себя. – Хочешь, чтобы они пришли сюда за тобой? Надо было купить пистолет или ружье, пока магазины еще не были разграблены. А у меня ведь даже ножа нет…»
Спотыкаясь и беспрерывно оглядываясь, Тед кинулся обратно в свое убежище. Он взобрался через отверстие в потолке на второй этаж и втянул приставную лестницу внутрь. Люка, которым можно было бы закрыть отверстие и отгородиться от внешнего мира, не было.
Причитая и чуть не плача, Тед повалился на постель. Его бил озноб: он только что стал беспомощным свидетелем чужой насильственной смерти и сам чуть было не погиб.
Крики больше не долетали до него, хоть он исподволь и вслушивался в тишину за пределами своей конуры. Тед надеялся никогда не узнать ни того, что сталось с тем незнакомцем, ни что это были за тени – звери ли, люди ли, которых следовало опасаться не меньше, чем разъяренного гризли или голодной пумы. Очутившись на этом плато, он почувствовал было себя в относительной безопасности, но теперь ему стало ясно, что думать так не стоит.
Похоже, шансов выжить у него не было. О том, что творилось за пределами плато, можно было только гадать. Но оснований считать, что все разрешилось само собой и рухнувший мир вдруг возродился хотя бы в минимально стабильной и безопасной форме, не было.
Можно ли было избежать случившейся катастрофы?
«Нет, – отвечал себе Тед. – Мы сами к этому шли. Даже бежали навстречу беде, радостно вывалив по ветру язык и выкатив невидящие глазки. Я бежал – за себя ручаюсь. Хоть отец и предупреждал, что это плохо кончится. Хотел бы я, чтобы он хоть раз ошибся. Пусть один-единственный раз. Но именно в этот раз…»
Однако отец не ошибся, как не ошиблись и прочие провозвестники неизбежного апокалипсиса. Теперь Тед и сам понимал, что тот был неизбежен, раз все к нему так спешили. И еще он пришел к выводу, что спешащий к своей гибели человек – скорее правило, чем исключение.
«В нас заложен этот механизм самоуничтожения – испытывать судьбу на прочность, – думалось ему. – Но кем заложен? Наверное, природой. Разве природные механизмы не заставляют действовать схоже людей разных культур и поколений? И не просто схоже действовать, а иметь схожие желания и устремления! Самоубийственные желания и устремления».
Теда бил озноб. Он окончательно осознал свою трусость. Стыдно ему не было. Он был не из тех, кто стыдится своих поражений. Но его угнетала досада, что он способен лишь на жесты малодушия.
«Это ничего, – успокаивал он себя. – Человек не в состоянии полностью познать себя, пока не познает свою – нет, не силу – слабость. Я всего лишь познал себя. Вот и все».
Слава богу, хорохориться и строить из себя героя было не перед кем. Оставалось немногое: забыть о неприятном откровении; забыться сном, где тихоокеанский пляж согреет и приласкает; не помнить, чтобы не знать.
Знакомство Теда Миллера с огнестрельным оружием состоялось в возрасте лет девяти, когда отец заглянул с ним в одно из местных отделений банка «Кредитные Галеры».
Очередь двигалась медленно. Сварливые тетеньки и дяденьки, пришедшие раньше них, подолгу выясняли отношения с вредными тетеньками и дяденьками, предусмотрительно прятавшимися за стеклом. Для себя Тед быстро уяснил, что банк – это место, куда люди приходят поделиться своим отвратительным расположением духа. Поэтому, решил он, ноги его больше в банке не будет. Во всяком случае – пока тут не установят запрет на вход людям, зашедшим не столько по делу, сколько с целью испортить кому-нибудь настроение.
И вот тут-то это и случилось. Их было трое. Двое мужчин с таинственно прикрывавшими нижнюю половину лица платками и еще один – своего лица ничуть не стеснявшийся. Его лицо и вправду было приятным взгляду: широкие скулы, округлый подбородок с ежиком темной щетины. Но главными были глаза. Это были глаза человека, с которым можно иметь дело, не опасаясь обмана, но которому и не следует лгать.
Его сообщники сразу же пролезли к окошкам, минуя настороженно притихшую очередь. Человек без тряпки на лице остался в центре зала.
– Спокойно! Это ограбление! – объявил он.
Он сказал это достаточно громким, но при этом мягким голосом, чтобы присутствующим и в самом деле было спокойно и нисколько не страшно. У него это получилось. Паниковать никто не стал. Все неспешно устроились на полу, словно на ночлег, подстелив для мягкости пальто и сумки, и стали ожидать продолжения.
– Дяденька, вы забыли маску надеть, – сказал вдруг Тед, уже лежавший в обнимку с отцом.
– Спасибо, сынок. – Главный налетчик неспешно приблизился к ним, широко расставляя ноги, и улыбнулся. – Смышленый малыш. Вырастет незаурядной личностью.
– Ну, это мы еще посмотрим, – ответил отец с некоторым вызовом: судя по всему, он знал о своем отпрыске нечто такое, чего человек посторонний, будучи даже столь неординарной натурой, как грабитель банков, знать не мог.
Несмотря на подобный скептицизм отца в отношении собственного чада, Тед считал, что с отцом ему повезло. Не только потому, что он у него был свой, родной, – и это в эпоху, когда отчимы в семье встречались гораздо чаще, чем второй ребенок, – но прежде всего потому, что тот стремился быть настоящим отцом. И даже больше – быть папой, человеком, с которым можно не только доверительно поговорить, но к которому можно прижаться в поисках тепла и нежности.
– А можно потрогать ваш пистолет? – ободренный вниманием взрослого дяди, Тед поднялся на ноги и бесстрашно шагнул вперед.
Он ткнул указательным пальцем в другой указательный палец, которым ему представлялся ствол револьвера. Корпус пистолета был сжатым кулаком, а выступающий ствол – перстом, грозящим неприятностями тому, в чью сторону он указывал. Ствол поблескивал холодными отражениями, и ничто не выдавало в нем и малейшего интереса к персоне маленького мальчика.
Теду хотелось, чтобы этот стальной палец больше не был таким отстраненным и равнодушным. Теду очень хотелось, чтобы тот обязательно подружился с ним. Он не просто ткнул в него своим тоненьким, хрупким пальчиком, а ткнул твердо, с намерением заставить безучастный предмет уважать себя.
От подобной фамильярности револьвер вспылил. Он вырвался из руки и глухо и подчеркнуто злобно ударился рылом в гранитный пол. Что-то оглушающее громыхнуло. Один из сообщников человека с открытым и приятным лицом осел и, как плохой пловец, неуклюже заскреб руками в расползающейся луже крови.
Так Тед познакомился и со смертью.
Знакомство с компьютером произошло у него в еще более юном возрасте. На седьмой день рождения Теда любвеобильный дядя Майкл заявился с двумя коробками. В одной скрывались обшарпанный системный блок и дощечка клавиатуры, вся в потеках сальных выделений чьих-то чужих пальцев. Зато из другой задорно выглядывал новенький монитор. Самоуверенности и залихватости ему придавала именно безупречность вида. Он нисколько не сомневался в своей неотразимости и в том, что центральная фигура праздника – именно он.
Тед визжал от восторга. Дядя Майкл заливисто хохотал. А вот отец подарок невзлюбил. Он сразу почувствовал, что тот отнимет у него сына. Только вот ни дядя Майкл, ни сам сын этого не понимали.
– Я один из самых известных бойцов игры «Спусковой крючок», – хвалился вскоре своими подвигами Тед. – Я знаменит!
– Знаменит? – только и хмыкал отец. – Тебя и на улицах, небось, узнают?
Знакомым же отец грустно жаловался:
– Воспитанием сына занимаюсь уже не я, а компьютерные игры.
И это все больше и больше соответствовало действительности.
Как показали дальнейшие события, сердце у отца кровоточило не только за судьбу отпрыска, но и судьбу всего рода человеческого. Пришествие компьютера, которое отец нарек нашествием цифровой чумы, многое изменило. В самом отце оно изменило его мнение о Теде в частности и о человечестве и его участи – в целом.
– Мы все чаще заглядываем в будущее и все реже – в душу человека, – пояснил отец во время одной из доверительных бесед, которые не прекратились, хотя и утратили былое влияние на взрослеющего и потому набирающегося не столько ума, сколько самоуверенности сына. – Технологически совершенное будущее – это интересно. Это красивая картинка. Но найдется ли в нем место для души? Найдется ли в нем место для самого человека? Технологическое будущее – это путь в никуда. Это бегство от человека. Это наше бегство от самих себя.
– А это плохо? – Теда эти объяснения не столько просветили, сколько озадачили.
– Все зависит от того, что понимать под словом «человек» – биологическую единицу или духовный мир, неведомый другим созданиям.
– Я хочу, чтобы это был мир. Целый мир.
– Я тоже, – с нажимом в голосе заметил отец. – Но что нужно сделать, чтобы сохранить его?
Тед пожал плечами. Он знал ответ. Но предпочел не озвучивать его.
Миллер-старший все понял без слов.
– Никто не может спасти и приумножить, не приложив усилий, не преодолев прежде всего себя. – Глаза отца были черными от бессильной ярости и отчаяния, которые чувствовал он один. – Признайся, ты ведь считаешь, что ничего страшного не происходит?
– Да, считаю. А разве происходит? Хорошо, пап, я маленький, глупый мальчик. Но взрослые-то видят. Раз никто из них, кроме тебя, не тревожится, значит, возможно, что-то не так с тобой, а не с нами?
– Вот! Когда заблуждается один человек, ничего страшного. Когда миллионы – меняется история. В страшную сторону.
– Может быть, но все-таки – почему никто не прислушивается к твоим словам?
– Так слова другого для нас – как собачья какашка на зимней тропе: ее никто не подберет, и она будет мозолить глаза до весны. Мнение другого для нас – собачья какашка и есть. Зачем нам чужое мнение? Мы в собственном никакого дефицита не испытываем. Ты считаешь, что отец у тебя несовременный. Пусть несовременный, зато своевременный. Ты вот проанализируй, насколько ты современный и что значит быть современным в твоем понимании. Ты и уроки забросил, и книжку в руках не держал уже несколько месяцев. Дети отчего-то принимают то, что способно их развлечь, за добро, а то, что требует от них усилий, – за зло. Ладно бы они на этом и останавливались… Но нет: они этот принцип проецируют и на все остальное! На весь мир. Тебе вот кажется, что все это совершенно безобидно. Табак тоже поначалу считался безобидным, даже полезным. Лекарством считался! Его боготворили. Лишь спустя столетия поняли его опасность.
– Ну, пап, чего привязался? Отстань! Вот… опять из-за тебя этап проиграл!
– Ты не понимаешь: все это превращает вас в рабов и дураков. Хотя о чем это я? Иное рабство слаще свободы…
– Ну и что? Я согласен быть рабом и дураком. Лишь бы можно было играть сколько хочешь. Тебя убивает, что я провожу за компьютером больше времени, чем с тобой?
– Конечно, это меня убивает, сынок! А ты думал, это делает меня сильнее? В могилу ты меня сведешь, а не сделаешь сильнее – вот что! Ты не просто отдаешь компьютеру свое время. Ты отдаешь ему жизнь. Пока ты проживаешь жизнь компьютерного героя на экране, твоя жизнь останавливается. Она укорачивается ровно на столько, на сколько ты даришь ее какой-то рисованной фигурке, которой до тебя нет никакого дела. Ей все равно, кто будет управлять ею и будет ли кто вообще.
– Так это моя жизнь. Ты-то чего переживаешь? Ей-богу, иногда мне кажется, что родители родили меня не для того, чтобы я радовался жизни, а для каких-то других, своих целей.
Теду показалось, что при этих словах отец не просто посерел лицом, а постарел. Наконец Миллеру-старшему удалось справиться с собой, и он ответствовал уже спокойным голосом почти смирившегося человека:
– Мы в ответе за тех, кого мы родили… Понимаешь, я могу заглянуть в твое будущее, а ты – нет. Момент массового ввода в наш мир компьютеров стал началом массового вывода из него людей. Первоначально хорошая задумка превратилась в вещь, которая примитивно заменила собой весь мир. Только попадись мне тот, кто это все заварил! Я его… – отец сделал движение, каким сворачивают курице голову. – Кто это все задумал? Билл Гейтс?
– Пап, это было еще до Билла Гейтса. Ты же совсем не знаешь историю вопроса.
– Это не тот вопрос, историю которого следовало бы знать! Ты поверь: это вредно. А поймешь потом.
– Так, пап, как говорится, и жить вредно, – хихикнул Тед. – От этого умереть можно.
– Тонкость юмора – еще не гарантия его качества. – Было заметно, что отец едва сдерживается, чтобы не отвесить своему непутевому отпрыску смачный подзатыльник – верный знак того, что дискуссия переходит в спор, а тот в свою очередь вот-вот перерастет в рукоприкладство. – Жить не вредно. Жить приятно. А умирают оттого, что организм имеет ограниченный ресурс действия, или оттого, что этим ресурсом не пользуются. Ты хочешь об этом поговорить поподробнее?
– Уже нет.
– Ты когда-нибудь слышал об Обломове?
– Обломов, Обломов… Что-то знакомое… Это русский хоккеист?
– Персонаж. Он перестал быть человеком на физиологическом уровне и превратился в предмет мебели.
– Это интересно.
– Чрезвычайно.
– Пап, мне не нравится твой сарказм. Я вот против предметов мебели ничего не имею. Это прикольно.
– Я тоже ничего не имею – боже упаси! Но знаешь, чем все закончилось? Он умер в расцвете лет. Потому что человек не может существовать в качестве мебели или еще какого предмета. Хотя кто только в человеческом обличье не рождается… Ты вот – амеба в человеческом обличье. Мы не выбираем, кем родиться. Однако кем стать, выбираем уже мы. Твое кредо – апатия, бездействие, растворенность в творениях других людей. Творения одних людей подчиняют себе других. Казалось бы, как такое вообще возможно, чтобы творение одного человека командовало другим человеком? Но оказалось, возможно. Возможно… Хорошо быть простой рабочей машиной. Особо не заморачиваться интеллектом, зашибать деньгу и знать, что в ближайшие выходные посмотришь очередной фильм-ширпотреб. Хорошо быть творцом фильмов-ширпотребов. Особо не заморачиваться интеллектом, зашибать деньгу и знать, что в ближайшие выходные твое творение посмотрят миллионы рабочих машин, которые зашибали деньгу всю неделю, чтобы принести ее тебе в дар. Роль творца тебя не привлекает. Остается роль раба…
Отец, пытаясь хоть на несколько часов вырвать сына из цепких объятий его нового увлечения, пускался на всевозможные хитрости и даже переступал через самого себя.
– А давай позовем соседских ребят и сыграем в прятки, а? Что скажешь? – предлагал он.
Но сын не поддавался:
– Зачем нам их звать? У них свое детство, у нас – свое. К тому же ты терпеть не можешь бардака в квартире. Помнишь, как ты орал, когда мы с Салли и Бобом играли тут в прятки и чуть не разбили телевизор? Сам же запретил в подвижные игры дома играть. Ты только прислушайся, как в последнее время тихо стало. Дети Стивенсонов у нас над головой больше с ума не сходят. Все за компьютерами сидят. Ты же всегда о тишине и мечтал?
Отец мрачнел, но вскоре загорался новой задумкой:
– Смотри, все вышли на улицу гулять. Первый снегопад!
– А я не хочу быть как все, – бросал Тед, не отрываясь ни на секунду от монитора: что могло быть интересного на скучнейшей в мире улице, когда на экране шла война с поработителями галактик?
– Хм, только что был вполне доволен тем, что он как все… Знаешь, иногда мы желаем быть не такими, как все, совсем не в том. Совсем не в том… – бубнил себе под нос отец, но вслух бодро призывал: – Хорошо, будь как я!
– Это как?
– Не как все. Гуляй даже в самую скверную погоду. Радуйся небу и солнцу, которые создал Господь, а не иллюстратор-программист. Вкушай запах пота от трудов истинных, а не вкушай развлечений нечестивых, уводящих от бытия к истинам ложным.
– Ну, ты, пап, прямо как преподобный Колтрейн, – прыскал Тед.
– А для тебя и преподобный Колтрейн уже не авторитет?
– Авторитет… – виновато опускал взгляд Миллер-младший.
Однако увещевания отца были столь же тщетными, что и попытки кошки вырыть ямку в паркете. Тед не внимал отцовским страхам. Они казались ему не только смешными, но и несуразными.
Тед не просто многого не понимал из того, что говорил отец, а именно старался не понимать. А если понимал, то всячески уверял себя, что все не настолько страшно и серьезно, как представляется родителю.
– Пап, я своего мнения никому не навязываю, но и расставаться с ним не собираюсь. Просто мы смотрим на мир с разных точек зрения.
– Пофигизм или самонадеянность – еще не точка зрения. А даже если и точка зрения… Иная точка зрения – это мешающая видеть точка глаукомы.
– Когда же я уже вырасту… – вздыхал Тед. – Почему я так долго расту? Когда я наконец стану взрослым и не должен буду ни перед кем отчитываться?
– Природа дает столь долгий период взросления человеку для того, чтобы родители и дети могли привязаться друг к другу. Это делает людей сплоченными и потому – сильными. Совместные узы – самые крепкие. Они связывают даже людей, ненавидящих друг друга. Пока взрослые спорят друг с другом за детей, эти самые «цветы жизни» превращаются в сорняки. Бунтарство? Ну, скажем, неуважение к старшим свойственно любой эпохе, но вот какие формы оно принимает, зависит уже от нас, от мира, который создали мы, чересчур взрослые, возомнившие себя взрослыми… Современным детям не позавидуешь. Кто-то так боится конкуренции с ровесниками, что предпочитает проводить все свободное время дома, уходя в мир компьютеров. Те же, кто не боится, смело бросаются в этот мир, но делают его лишь более жестоким и все менее привлекательным для остальных детей.
В какой-то момент отец переходил на дискуссию с самим собой, и Тед облегченно вздыхал, вновь погружаясь в завораживающий мир спецэффектов, супергероев и пустого разума. Его разум стремился именно к этому – выпотрошенности от всякой значимой мысли, пустоте, которая была его нирваной, никчемности бытия, которая была свободой от бытия.
Но больше всего он стремился к свободе от отцовской опеки, тяжелой ладонью лежащей у него на плече. Эта ладонь то и дело сжималась, впиваясь в разрываемые болью ткани сознания. Но даже и в состоянии покоя она напоминала о своем присутствии этой тяжестью, что была уже давно не теплой, а сковывающей и даже раздражающей.
Теду казалось, что ворчливость Миллера-старшего самым непосредственным образом связана с разводом родителей. Он считал так: у людей, жизнь которых не наполнена личным счастьем, она наполнена борьбой с тем, что они считают злом, но только счастливым людям должно быть дозволено бороться за счастье других, раз только им и известен его секрет.
Но как же Тед был не прав… Увы, не прав… Только вот неправоту свою он осознал слишком поздно.
2
Но сейчас ему снилось не прошлое. И не будущее из прошлого, ставшее настоящим. И даже не океан. Ему снилась красная куница. Не рыжая, не кирпичного цвета и не гранатового. А алая. Алая, как закат равнодушно уходящего солнца, которому все равно, застанет ли оно вас завтра в живых.
Куница нетерпеливо пританцовывала, как уже давно мнущийся у туалета посетитель. Спина ее то вздымалась, то опадала, а зубы щерились в оскале. Казалось, она хочет предупредить о чем-то Теда, и его непонятливость сводит ее с ума. Или она насмехалась над ним и этот оскал был просто призван придать ее мордочке схожесть с человеческой улыбкой?
Тед кричал ей, подзывал к себе, задавал вопросы, но ответа не было. Куница продолжала свой бесноватый танец.
Вдруг она остановилась, подалась назад и вперилась в Теда испуганными глазками. До него донесся ее голос. Не лай и не кряхтенье, а членораздельная человеческая речь:
– Какой красавчик. Можно тебя поласкать?..
И в то же мгновенье она коснулась его груди… человеческой рукой! Он не видел этой руки, поскольку куница не позволяла ему отвести от себя взгляд, но он прекрасно чувствовал пальцы, теребящие ткань его рубашки. Это не могла быть лапа зверя!
Странное дело, подумалось Теду, если куница говорит и ластится к нему, то почему челюсти ее сомкнуты, а сама она по-прежнему в десятке шагов от него? Все это было очень странным. И жутким.
– Что за чертовщина? – выругался Тед. – Убирайся!
Рука скользнула глубже в расстегиваемый ворот рубашки. От неожиданности и испуга тело Теда напряглось до судорог в мышцах, он замычал, и тут глаза его открылись сами собой.
Дневного света, проникавшего внутрь через прорезь в полу, едва хватало, чтобы видеть обстановку комнаты ненадежными контурами крадущегося сумрака.
Тед вспомнил, где он, и почти уже застонал, чтобы выразить в долгом, мучительном стоне одолевавшее его отчаяние, но вдруг ощутил на своей шее шумное дыхание склонившегося над ним человека. Тед вскрикнул и отпрянул.
– Я тебя напугала? – раздался игривый голос куницы.
Тед всмотрелся. Нет, это была определенно не куница – если только речь не шла о какой-то лесной ведьме, которая могла принимать образ то диких тварей, то людей. Это была девушка, судя по голосу – лет двадцати с небольшим.
– Ты кто? – едва слышно пролепетал Тед, так тихо, что ему стало боязно, что ведьма-куница его не расслышала и ему придется повторить вопрос.
Он попытался выскользнуть из-под сидевшей на нем наездницей незнакомки, но ее невероятно сильные руки прижали его к матрасу. Если бы не мягкость и упругость их кожи и тканей, Тед решил бы, что это не руки, а две стальные трубы. То ли инстинкт самосохранения, то ли ужас заставили его повторить свое первоначальное движение.
Раз за разом эти странные руки терпеливо возвращали его в исходное положение. Борьба была молчаливой, но упорной. Наконец Тед сдался. Дыхание ускользало от него, как обмылок – от обильно смазанных растительным маслом рук. Дыхание девушки же было ровным и спокойным.
«Совсем я ослаб, – Тед с удивлением заметил, что его привычная жалость к себе сменилась отвращением. – С девчонкой справиться уже не могу…»
– Вот так… – одобрительно зашептали губы рядом с его губами.
Руки принялись стаскивать с него одежду. Тед с готовностью помогал им. Он моментально забыл, кто он, где он и что ему пришлось пережить за последние месяцы. Для него существовала лишь эта девушка и яростное желание, растекавшееся по его нервным окончаниям горячим потоком, проникающим в каждый клочок тела.
Тед зарычал, подбадривая себя, словно опасался, что запал может в любой момент угаснуть и невероятное романтическое приключение обернется до банальности невероятным конфузом. Он навис над полностью податливым и предупредительным телом незнакомки. Его собственное тело превратилось в разрастающуюся в своей мощи машину удовольствия. Глаза закрылись сами собой. Лицо вытянулось, обратившись в радостную морду пса, которого ласково треплет нежная рука обожаемого хозяина.
На ум отчего-то пришли стихи, написанные им в далекие времена юности, когда цинизм еще не победил в нем наивность и романтичность и когда любовь была чудом, а не прелюдией к постели. Строчки вспоминались с удивительной легкостью, и Тед с удовольствием принялся декламировать их про себя:
Хмурый дождь над головой
Вновь сгущает неба краски.
Я слова моей любви
Тебе читаю без бумажки.
Знаю я их наизусть:
Мне их шепчет сердца голос.
А тепло моей души
Осушит твой каждый волос.
Ради этих чувств одних
Буду я большим и сильным,
А наш путь по жизни вдаль —
Смелым, радостным и длинным.
Он снова начал задыхаться, но это его совсем не пугало. Он был уже у цели своих стараний и желаний. В самый ответственный момент он дернулся, чтобы ловко выскользнуть из объятий своей соблазнительницы, но та вдруг крепко оплела его руками и ногами, не оставив никакой возможности вырваться.
