Текст книги "Искатель, 2017 №8"
Автор книги: Алексей Курганов
Соавторы: Александр Вяземка,Александр Вашакидзе
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)
Конец этим «размышлизмам» положил телефонный звонок Кати Сидоровой.
– Буду ждать тебя в полночь на прежнем месте, – сообщила она.
Как найти нужную информацию, не имея по сути ни малейшего представления о том, что конкретно она собой представляет? На запрос «Монголия» поисковая система архива ЦРУ выдала Катерине свыше ста тысяч ссылок. Нужно было добавить еще хотя бы пару ключевых слов, чтобы сузить круг поиска. Сидорова попыталась вставить «казино», однако ни одного совпадения компьютер не подтвердил. Помянув неласковым словом Сару Джессику Попеску, Катя задумалась.
Пустоголовая девица, считающая Монголию африканским государством, сумела бы, конечно, перепутать все что угодно. И все равно не могло «казино» просто так отложиться в ее скудном умишке. Катя еще школьницей перечитала практически всю классическую русскую литературу. Ни один в мире компьютер не сумел бы обнаружить связь между словом «казино» и рассказом Антона Павловича Чехова про «лошадиную фамилию». А вот у Сидоровой это получилось. Правда, вначале только в виде предположения.
С игорным заведением могли ассоциироваться слова: рулетка, крупье, карты, кости, блэкджек, вист, покер, преферанс, бридж, джокер и даже джек-пот. Поисковая система выдала 24 совпадения для пары «Монголия – покер». Это уже было кое-что. Катя скопировала все двадцать четыре файла и принялась их просматривать. Все они поступили из американского посольства в Улан-Баторе и были подписаны Джонатаном Покером, резидентом ЦРУ.
«Вот откуда всплыло «казино», – догадалась Катерина. – Это и впрямь как с «лошадиной фамилией»».
В былые времена на рабочий стол Сидоровой попадали лишь документы с явными признаками особой значимости. Остальную информацию рассматривали четыре десятка аналитиков, находившихся в ее непосредственном подчинении. Начавшееся сокращение штатов существенно понизило качество и эффективность работы Катиной группы. Иначе обнаруженные ею документы ни в коем случае не проскочили бы мимо нее. Это стало очевидным после ознакомления с содержимым двух файлов. Один из них являлся архивом юридической фирмы, занимающейся регистрацией и налоговым сопровождением офшорных компаний на территории Монголии. Другой назывался «меморандумом». После его прочтения стало понятным, отчего адмирал Гоут сразу же ухватился за эту тему и решил поделиться ею с самим президентом.
В пресловутом архиве были собраны исчерпывающие данные о нескольких десятках структур с совокупными активами, превышающими триста миллиардов долларов. Самое любопытное, что в круг конечных бенефициаров этих структур входили главным образом видные российские правительственные чиновники, можно сказать, политическая элита страны.
«Ай да молодец, Джонни! – с восхищением подумала Сидорова о резиденте Покере. – Как же это удалось ему «скоммуниздить» такие документы? Блестящая работа!»
А еще Катя ощутила в душе отзвуки небывалой гордости за державу российскую. Уж сколько ни пытались ее разворовать, а страна все крепнет и процветает. Поразительно!
Если бы не встреча с Тофиком Белоглазовым, Сидорова просто отправила бы полученные данные в свою контору. Там ее начальство само сообразило бы переслать их в Москву. Ныне стало понятно: делать это ни в коем случае нельзя, ибо файлы могли попасть в руки кого-нибудь из фигурантов монгольского архива. У коллекторской структуры, занимающейся взысканием долгов по заданию правительства наверняка имелась связь с влиятельными силами, озабоченными проблемой противодействия коррупции.
Вручив Тофику «флэшку» с копиями цэрэушных файлов, Катя, разумеется, поведала рыжеволосому красавчику об их содержании. Она также поделилась с ним своими опасениями относительно того, с какими предосторожностями следует эту информацию использовать. Наградой за проделанную работу послужил ей радостный огонек, вспыхнувший в глазах молодого мужчины.
– Екатерина Максимовна! – воскликнул он, поцеловав Катину ручку. – Я ваш вечный должник! У вас имеется номер моего телефона. Если вы надумаете посетить Москву, очень прошу известить меня об этом. Поверьте, я расшибусь в лепешку, чтобы сделать незабываемым ваше пребывание в столице великой России. А еще буду чрезвычайно признателен, если вы назовете сумму, коей наша структура смогла бы отблагодарить вас за причиненные хлопоты.
– Это было бы несправедливо, – ответила Сидорова. – Вам ведь так и не удалось взыскать долги с Козлюка. Если у вас когда-нибудь это получится, тогда и поговорим…
В столице Соединенных Штатов царила глубокая ночь. Ни в скверике, где расположились на скамейке Катя с Тофиком, ни вокруг не было видно ни души. Однако в отдалении, скрываясь за припаркованным фургончиком, тайком наблюдал за этой парочкой Федор Феликсович. В нагрудном кармане пиджака Белоглазова покоился крошечный «жучок». С его помощью Волк не только прослушал состоявшийся разговор, но и записал его в своем внешне ничем не примечательном «гаджете».
Эпилог
«Как упоительны в Одессе вечера», – этими словами, положенными на чарующую сентиментальную мелодию, начиналась композиция, исполненная в Лондоне сэром Тимоти Клейтоном. Стихотворные строчки вместе с музыкой родились у прославленного рок-музыканта после посещения одесского заводика по производству горячительного напитка «Рашн Риски». Но это уже, так сказать, подробности, к делу не относящиеся. Суть же в том, что песенка, мгновенно завоевавшая верхнюю строчку английских хит-парадов, получила вскоре невиданную популярность во всем мире, особенно в Америке.
Наряду с упомянутой композицией, никак не меньшую популярность приобрел и новый русский напиток, появившийся в одночасье на полках супермаркетов множества зарубежных стран. Мало кому известно, но автором рецептуры этого ликеро-водочного шедевра был не кто иной, как Вася Душителев. Директором одесского предприятия его задвинули в наказание за террористические акты, устроенные в столице. Про них давно уже все забыли, а божественный «Рашн Риски» продолжает и поныне свое победное шествие по планете Земля. Только вот в России достать его можно лишь по великому блату, ибо практически вся продукция заводика отправляется на экспорт.
Казалось бы, ну и что? Подумаешь, какая-то песенка, а тем более горячительный напиток! Однако именно с момента их появления вдруг отмечена была некая удивительная метеорологическая аномалия. Кошмарных оттенков кровавые закаты, жуткие, как все необъяснимое, принялись отчего-то полыхать над территорией Соединенных Штатов, вселяя испуганное смятение в умы простых малообразованных граждан.
Могло бы показаться странным, но в ответ на лавину телефонных звонков обеспокоенных американских налогоплательщиков, ученые мужи только разводили руками. Дескать, сами, блин, ничего не поймем! Вот и выходит – оплошали ребята. Не в состоянии оказались они дать вразумительное научное объяснение упомянутому природному феномену. Спрашивается, и чему только учат в хваленых ихних колледжах и университетах?!
Тем временем на Чукотке регулярно стали наблюдаться дивные бледно-розовые рассветы, восхитительные и нежные, как застенчивая улыбка студентки-первокурсницы, которой приснилось под утро что-то эротическое. Такая улыбка, часто появлявшаяся на Айкиных устах, сводила с ума Пантелея Ягодкина. Нет, он, конечно, по-прежнему совершал над тундрой длительные перелеты. Надо ведь кому-то развозить почту и пенсии. Только теперь неудержимая сила постоянно тянула его обратно к стойбищу, где поджидала Пантелея красавица-жена с двумя прелестными крошками – мальчиком и девочкой.
Тем временем в Анадыре тот самый малый, что скупал на Чукотке все подряд, превратился с некоторых пор в большого начальника. Можно даже сказать – в хозяина здешних мест. Чукчам, однако, да и самому Пантелею было сие как-то без разницы. Кто бы там ни был начальником, тундру-кормилицу в кармане унести все равно не получится. А звали начальника Иваном Анисимовичем Козликом. Смешная, конечно, фамилия. Тем более что с каким-нибудь милым игривым козленком не было у него абсолютно ничего общего. Скорее, похож он был на большого упертого козла. На того, которого, сколько ни корми, все равно в чужой огород тянет – соседской капустки на халяву похрумкать.
Ох, и намучился с ним Пантелей, с этим Козликом! То ему, паразиту, оленина, видишь ли, костлявая. То, понимаешь, шкурки песцовые не того колера, что на пушном аукционе нынче в цене. Еще хуже обстояли дела с платежами за чукчин товар. Дело в том, что уж очень не любил платить жмотистый Козлик. Канючил, поганец, одно и то же. Кончились, мол, у него рублики. Бери, дескать, водочку или пиво, пока другие не расхватали.
А на кой хрен чукчам бухалово? Им бы денежку наличную, чтобы, значит, детишкам подкинуть. Ведь после введения в школах единого госэкзамена, почитай в каждой чукотской семье кто-нибудь из ребятишек нынче в университете, а то и в академии учится. А в Москве, Санкт-Петербурге или, допустим, в Пекине жизнь, однако, известно какая. В смысле соблазнов. Дензнаки-то у ребят из карманов словно сквозняком выдувает. Вот и шлют в тундру письма родителям. Подкиньте, мол, сколько сможете, а то стипендии совсем не хватает. Впору уж не на лекции ходить, а на паперть садиться за подаянием. Эх, молодость, молодость!
Папа Сильверст перебрался-таки в тверскую глубинку. Пасеку завел, яблони посадил в саду. Коллеги частенько навещают его, не забывают старика. Сигизмунд Артурович тоже попросился было на заслуженный отдых. Увы, не отпустила его братва. Почти единодушно (при одном воздержавшемся) проголосовали соратники за то, чтобы остался он на своем посту. А вот Хана на выборах прокатили. Избрали вместо него Мамеда Нахичеванского. Кадровыми вопросами он как раз нынче ведает.
Не остался внакладе и Тофик Белоглазов. Он теперь не просто член Верховного Совета, но и заместитель председателя. Одним из первых решений Совета, инициатором которого стал лично Тофик, явилось создание группы консультантов. Возглавил ее уволенный в запас Федор Феликсович Волк. Туда же вошли Максим Максимович и Михаил Самойлович Иткис вместе с Цилей Моисеевной.
Все бы хорошо, только вот на фоне всеобщего благоденствия, а также бурного промышленного, сельскохозяйственного и социально-культурного роста, принялись вдруг бесследно пропадать видные региональные и федеральные чиновники. Некоторые даже с женами и любовницами. Либеральная пресса, конечно же, моментально подняла вой, однако вскоре заткнулась без какого-либо вмешательства со стороны или сверху.
Самое удивительное, что никто из родственников упомянутых лиц с заявлением об их исчезновении в правоохранительные органы так и не обратился. Однако прокуратура по просьбе Пал Саныча все-таки инициировала дознание. Оно-то и позволило установить странное совпадение, роднившее всех «потеряшек». Каждый из них перед тем, как куда-то слинять, успел распродать все свое имущество.
– Ну, и ладно, – произнес Пал Саныч, выслушав на совещании доклад прокурора Магаданенко. – Раз уж нету тела, значит, не будет и дела. Все свободны… пока. Но попрошу не расслабляться.
Алексей КУРГАНОВ
КАРПАТСКАЯ САГА
Разведгруппе «Юрий» – младшему лейтенанту, Николаю Александровичу Сухову, сержантам Фильчагину, Малышеву, Гоменко, чеху Янушу Швабу, – действовавшей в горах Северной Моравии осенью 1944 года, посвящаю
В Карпатах в самом разгаре осень. Ночные заморозки хотя и не пробирают до костей, но все равно не дают уснуть, и, ворочаясь под стылым ноябрьским небом, долго выдавливаешь из себя нарастающую усталость и сосущую под ложечкой неуемную тоску. И только-только забудешься в настороженном, зыбком полусне-полудреме, только глаза сомкнешь, а за антрацитово-черными лесными вершинами уже начинает хмуро синеть: солнце встает, подъем, ребята, не дома… Оно, солнце, еще долго прячется там, за вершинами, не решается нарушить этот древний покой, это сонное царство, а вставать все равно пора, пора… Дом… Где он, дом? Остался ли цел? Кто знает… Пушистый иней, нежнейшее создание, быстро исчезает под негреющими лучами и блестит матовой, запотевшей росой. Унылая пора, очей очарованье…
Егеря преследовали группу уже третьи сутки. Прицепились они на той распроклятой развилке дорог, куда должен был выйти на связь человек из Первого словацкого корпуса, но связной так и не появился, зато через час после условленного времени из-за стены плотного кустарника, росшего вдоль дороги, в котором находился дозор группы – сержант Пономаренко, – тихо, кровожадно-сыто урча мощными моторами, выкатились три крытых, выкрашенных в болотный цвет грузовика, из которых шустро посыпали мелкие, такого же болотного цвета фигурки с напряженно прижатыми к бокам локтями. Пригибаясь к земле, они деловито натренированно разворачивались в широкую цепь. И ни команды, вообще ни звука… Эти ребята все понимают и без команд. Натасканные, это без сомнений…
Фокин, не выходя из тени, наклонил лобастую, седую на висках голову. Бросил настороженный взгляд на опушку леса, где и начинался этот коварный кустарник. Там, на опушке, находился Пономаренко. Проглядел? Испугался? Убит? Ведь думал двоих послать, думал…
– Перехватили, – то ли спросил, то ли подтвердил появившийся рядом Мишка Шленцов, гвардии сержант, высокий, худощавый, «прогонистый», как говорили у Фокина в родной деревне, парень с одесской Якиманки.
Фокин недовольно поджал губы.
– Командир! – Мишка подбросил в руке диск от ручного пулемета. – А?
– Отставить, – устало сказал Фокин. – Не расстраивайся. Стрельбы впереди много. Так запросто они нас теперь не отпустят… – И снова вгляделся в опушку: эх, Пономаренко, Пономаренко, неужели они обманули тебя, Пономаренко? Ты же хитрый, Пономаренко! Ну как же так…
Группа уже была на ногах, заученными жестами забрасывала за спины вещмешки, оружие, поворачивалась к командиру. Фокин глубоко вдохнул прохладный, пахнущий лиственной прелостью воздух, прищуренными глазами впился в расходящуюся широким обманчивым полукругом цепь егерей. Именно на этом обмане три месяца назад попалась группа Хотько из разведотдела армии. Хотько не рассчитал радиуса, выскочил аккурат на их левый фланг, о чем позже через словацких партизан и сообщил единственный оставшийся в живых хотьковский разведчик, угрюмый старшина с нерусской фамилией.
Фокин бросил хмуро:
– Слушай мою команду. За мной – бегом. Шленцов – замыкающий. Все. Ходу.
Фокин бежал, смешно приседая на скользких, еще не высохших от росы каменных выступах. Смешно… Да, смеху было полно, особенно сейчас, когда тебя, словно волка, обкладывают и справа, и слева, обкладывают умело, со знанием дела, эти охотники – мастера по части обкладывания, надежно перекрывают каждую тропочку, каждый овражек, и нет у тебя никакого выхода, а впереди подпирает небо мрачная гранитная стена, на которую и взглянуть-то страшно, а ты перебарываешь себя, глазеешь во все гляделки, выискиваешь в этом монолите чуть заметную трещинку, каждый чахлый кустик, за который хоть на секунду можно зацепиться… И, подгоняемый злобным рычанием овчарок и напряженным молчанием преследователей, находишь и трещинку, и кустик, и еще трещинку, и какой-то совсем несерьезный бугорок-выступ – и вот уже начинаешь карабкаться вверх, и впиваешься ногтями в эти трещинки-кусти-ки-бугорки, и кажется, что не человек ты вовсе, а ящерица, ведь человек не может взобраться по этой отвесной стене, просто не может, это за пределом его физических возможностей! И не смотри вниз, командир, не смотри! Ты – первый! Если пройдешь ты, проскочат и бойцы, ты же их сам отбирал, ты же уверен в них, Фокин! И ты уверен, что не сдался так вот запросто сержант Пономаренко, что он прихватил с собой не одного «болотного»! Вперед, командир, только вперед! Вверх – и только вверх!
На острый, раздваивающийся перед корявой сосной гребень они, казалось, не вползли – влетели все одновременно. Сделав последний отчаянный рывок, обдирая в кровь руки, тут же бросались наземь, откатывались от края. С противным, разочарованным аханьем щелкали по граниту пули, но поздно, поздно… Фокин жадно, с присвистом, как помилованный в последний момент висельник, дышал полной грудью, чувствовал, как подкрадывается тошнотный кашель – все-таки подстыл он на этих лесных ночевках! – и сквозь наплывавшую на глаза пелену видел лежащего рядом Мирослава, радиста. Тот, вытирая вспотевший лоб, счастливо улыбался, оттопырив большой палец, кивал ему, Фокину: отлично, командир, черта с два они нас возьмут! Ни он, Мирослав, и никто другой из группы не знал того, что было известно Фокину: тропинка, бегущая по кромке леса, там, внизу, выходила к ручью и, попетляв по ельнику, выводила на этот самый гребень с юго-запада. И хотя они выиграли этот раунд и часа два в запасе у них точно есть, гитлеровцы наверняка сообразят про тропинку… Ладно, десять минут отдыха – и в лес! Главное – оторваться от собак, а уж от егерей-то как-нибудь уйдут, не впервой, чай… Фокин чуть подался вперед, чуть приподнялся – и тут же пули впились рядом в мох.
– Черт! – ругнулся Фокин, обернулся к разведчикам. – Ну как? Отдохнули?
– В порядке, – ответил за всех Мирослав, шмыгнул по-мальчишечьи носом.
Фокин откатился к огромному валуну на краю гребня, осторожно глянул вниз. Немцев видно не было, зато справа слышался приглушенный высотой шум. Вот шевельнулись кусты, вот это шевеление пошло вправо, и Фокин понял: немцы выходили на ту самую тропинку. Быстро разобрались, шустрые ребята…
– Ну, хлопцы, ходу!
Он решил идти на северо-восток. Прямо, не сворачивая, хотя через два километра начиналась глубокая лощина, уходящая на север, в глубь лесов, к польской границе. Но кто даст гарантию, что немцы не просчитали этот вариант и в той заманчивой расщелине уже не выставили засаду? Он, будь на их месте, лощину обязательно бы перекрыл. Еще с начала войны Фокин открыл для себя золотое правило: в трудной ситуации ставь себя на место противника, ставь без скидок на «авось», максимально продуманно – и тогда твои шансы на выигрыш многократно увеличатся. Нет, только на северо-восток! Был и еще один повод, в котором он, однако, не признавался даже самому себе: там, на северо-востоке, приближались наши, и поэтому с каждым шагом ты становился к ним все ближе, ближе…
У куста орешника Фокин остановился, пропустил группу вперед, повернулся к скрытой за гребнем, но угадываемой развилке дорог. Эх, Пономарь… Все! Ходу!
В тот день они далеко оторвались от егерей, и если бы не неожиданный бой у переправы, то и до перевала дошли бы благополучно. Если бы да кабы…
«Мишка, – заныло у Фокина сердце. – Мишка…»
Перед глазами возникло цыганистое, перекошенное от бешенства лицо. Мишка здорово выручил Фокина, подоспел вовремя, иначе не одолеть бы ему, Фокину, того толстого, налитого кровью и салом эсэсмана, выскочившего из-за мешков с песком так неожиданно, что Фокин, уверенный, что с часовыми покончено, не успел среагировать и развернуться к нападавшему, а эсэсман попался матерый, опытный. Он сразу же сомкнул на горле Фокина толстые, потные ручищи и, сопя, как паровоз, начал валить Фокина на землю. Тот задыхался, из последних сил пытаясь сбросить с себя борова, но ничего не получалось, в глазах уже вставало ослепительно-оранжевое сияние, заслонявшее и буйный фейерверк над сторожевой вышкой, и падающее прямо на него, Фокина, небо, и прохладное дыхание водопада, грозный рев которого не мог перебить даже чей-то отчаянный, тонущий крик… Вдруг какая-то тень метнулась со стороны сарая, у Фокина потемнело в глазах. «Все, – подумал он, – немец разбил мне голову». И вдруг тяжесть исчезла, сползли с шеи чужие пальцы, прекратилось сопение… Фокин открыл глаза.
– Командир! – Мишка тряс его за плечи, опасливо оглядывался назад, за спину, кому-то яростно махал рукой. – Как ты, командир?
А Фокина вело в сторону, мутило, но не рвало, нечем было, не успели они поесть, нарвались на немцев…
– Через мост, командир! – слышал он откуда-то из страшного далека срывающийся Мишкин голос. – Быстрее, быстрее… Вовка! Ах, черт…
Фокин наконец поднялся на ноги, повел взглядом вокруг. Бетонный мост-плотина, по которому шоссе пересекает стремительную реку. «Какая это река? Мндрава, Ндра-ва… нет, не могу сейчас вспомнить…» Справа ревет водопад. Впереди – тот завал из мешков, откуда выпрыгнул этот вот неподвижно лежащий у него в ногах боров. А крови-то сколько, крови-то! И на самом деле как из борова… Взорванная сторожевая будка. Труп у перил. Штабеля досок. Лесопилка. Как же болит голова… Вот из-за лесопилки вывернул бронетранспортер. А вот и немцы…
На крыше сарая вдруг появилась знакомая юркая фигурка, ударила очередью по вынырнувшим из-за броневика немцам. Те моментально залегли, перенесли огонь на сарай, на фигурку. А она, фигурка (Мишка, понял Фокин), держит немцев крепко, дает уйти нам, но только одного он не понимает, одного не учел: мост этот надо рвать, иначе не уйдем. Хватит ли взрывчатки? Должно хватить: Воронов – мужик экономный, да и рвали-то за эти дни только один раз…
Фигурка почему-то присела на колени, закричала что-то, и снова пулемет дернулся в ее руках, снова заговорил своим торопливым, безжалостным языком.
Фокин и Воронин скатились в придорожные кусты.
– Командир! Еще один! Вон, у штабелей!
И словно в ответ, оттуда, из-за досок, раздались выстрелы, и Мишка теперь попал под перекрестный огонь.
– Уходите! – услышал Фокин его голос, срывающийся то ли от плача, то ли от напряжения. – Уходите, ребята!
Те, от штабелей, подползают все ближе, ближе… Вот они уже на расстоянии гранатного броска…
– Нет, – схватил за руку ринувшегося было вперед Воронова Фокин. – Мы сейчас ему не помощники. Сразу положат. Давай-ка низом, по берегу, а я их справа…
Но тут из-за деревьев, от крайнего штабеля, послышались короткие, знакомые своей экономичностью очереди, и серые шинели начали отползать, огрызаясь огнем и оставляя на пыльной земле такие же серо-болотной окраски неподвижные тела.
– Константинов, – сказал Воронов и, скосив глаза, добавил: – Вас бы перевязать, товарищ командир… А?
– Потом, – отмахнулся Фокин и болезненно сморщился: лицо горело нестерпимо, словно по нему основательно прошлись наждаком. Да, повалял его этот эсэс, покатал по асфальту. – Мирослав где?
И тут же откуда-то сбоку, из густой травы, росшей по береговому склону, вывалился Мирослав: правая щека в крови, комбинезон – в паутине, на лбу – бисеринки пота, лицо возбужденное, только глаза, как ни странно, по-прежнему удивительно спокойные, безмятежные, девичьи.
– Аллес, – и он отряхнул руки. – Через пять минут мосту капут.
– Всю засадил? – спросил Фокин, не отрывая глаз от фигурки на крыше сарая.
– Да на такую махину… – возмутился было Мирослав, но Фокин уже не слушал его, напряженно вглядывался в ряды штабелей, в сарай, напряженно вслушивался в неожиданную тишину. «Немцы что-то задумали, что-то пакостное, они на это мастера. Что? Прикинем кой-чего к кой-чему… Мишку они на время оставят в покое, ему, по их расчетам, все равно деваться некуда, он на прицеле у бронетранспортера, шаг влево, шаг вправо… Значит, Константинов. Сейчас они возьмутся за него».
– Володя! Воронов! К Константинову в тыл! Спину ему прикроешь!
И, словно разгадав мысли Фокина, из-за штабелей, из-за крайнего к сараю ряда, ударил крупнокалиберный пулемет. Бил наверняка, по сараю, бил на крик, и упавшая на колени фигурка вдруг выглянула в просвет первых клубов жирного смолистого дыма (сарай сзади подожгли, понял Фокин), дернулась вперед и, распахнув руки, рухнула, загремела по железной кровле. И до того падение это было по-детски беспомощным, безвольным, что казалось, опять разом смолкли выстрелы и опять установилась скорбная, тягучая тишина…
Немцы, быстро опомнившись от дерзкого натиска Константинова, перегруппировались: одна группа отжимала его огнем от штабелей, другая обходила с тыла. Фокин понял это по тому, что заработал автомат Воронова. Значит, разгадал он, Фокин, немцев, и на этот раз разгадал… Давай, Воронов, давай, Володя, держи их, стервецов! Нам ведь надо из этой каши еще Мишку вытащить…
– Мирослав! Как только я прорвусь к завалу, – он кивнул на мост, – ты – к Константинову, выносите Мишку. – И, столкнувшись взглядом с радистом, понял его сомнения, ободряюще подмигнул: – Мне пять минут – за глаза. Все?
– Все, – выдохнул Мирослав, но было видно: сомневается он в таком оптимистическом раскладе: до завала-то еще добраться надо, а у того пулеметчика, что добивает сейчас Шленцова, Фокин будет как на ладони…
А Фокин ждал. И дождался: пулеметчик замолчал. «Все правильно, лента кончилась. Пора!» Фокин выпрыгнул на дорогу. Пригнувшись к земле, метнулся в сторону, в другую, приближаясь к мешкам с песком, но все равно – не успевал, не успевал! Снова заработал немецкий пулемет, теперь уже по нему, Фокину. Он упал. Очередь, казалось, накрыла командира. Мирослав, застонав, прикусил губу: «Неужели..?» Но Фокин неожиданно легко вскочил на ноги и, пока фриц, решивший, что еще с одним разведчиком покончено, опомнился, успел скрыться за спасительными мешками. Мгновение – и оттуда, из-за завала, вылез-выполз ствол немецкого МГ, развернулся, заработал… Очередь, прочертив ровную строчку, впилась в крайний штабель и с такой яростью размочалила края досок, что Мирослава пронял озноб: он представил, каково сейчас укрывшимся там егерям.
Маневр Фокина резко изменил расстановку сил: немцы теперь сами попали в клин – со стороны леса их прижимали Воронов и Константинов, от моста – командир. Кроме того, Фокин теперь выигрывал дуэль и с теми немцами, что находились на другом берегу реки. Им не оставалось ничего другого, как штурмовать мост, а это дело тухлое, укрыться негде да и нечем, поэтому они и не лезли на рожон, выжидали, прикидывали и из-за этого ожидания проигрывали: время работало против них. Пять минут… Мирослав перекатился через дорогу, перебежками бросился к сараю…
Взрыв подбросил плотину, расколов посередине, бросил вниз, туда, где разбивался об острые скальные выступы водопад. Разведчики стояли кругом, молчали, лишь Воронов болезненно покряхтывал: ему задело правую руку.
– Командир, – повернулся к подходившему Фокину Константинов, – немцы отошли, но вон там, на склоне, наблюдатели, и еще пост чуть выше и правее…
– Подожди…
Фокин опустился на колени, вгляделся в бледнеющее лицо Шленцова. И Константинов, и Воронов, и Мирослав знали, что Фокин воевал с Мишкой уже третий год – огромный срок для разведчиков, разведка на долгожителей не богата… Мишка умирал. Рваные кровавые пятна шли наискось через грудь, которая вздымалась судорожно, толчками, и тогда пятна набухали кровью… Мишкины глаза еще видели и Фокина, и товарищей, и лес, и небо, но уже подернулись той отрешенной мутностью, которая не оставляла никаких надежд…
Фокин закрыл глаза, чуть слышно застонал. Как же хотелось сейчас завыть, закричать во весь голос! В такие вот минуты он не просто ненавидел войну – он готов был тут же, немедля, сейчас же умереть сам, лишь бы она прекратилась. Пули пока обходили его стороной, но страшнее пуль было видеть такие вот мутнеющие глаза – а ведь Мишка полчаса назад спас его, спас…
Мишкины губы чуть дрогнули, выдохнули какое-то непонятное, прошелестевшее на ветру слово.
– Чего, Миш? А?
Но губы в тот же момент остановились, раздался тихий, отлетающий стон… Все, нет больше Мишки Шленцова, рубахи-парня с «хулиганки» Якиманки. «Ты одессит, Мишка, а это значит, что не страшны тебе ни горе, ни беда…» Все. Плачь, Одесса.
И вот опять ночь. Пятая. Еще пятая, уже пятая, всего только пятая… Фокин приподнялся на локте, вслушался в темноту, втянул в себя аромат преющей листвы. Тишина, Боже мой, какая же тишина… И с каждым вдохом вливается в его донельзя уставшее тело давно забытое ощущение успокоенности, и даже постоянное, угнетающее, въевшееся в каждый нерв, в каждый мускул чувство настороженности в такие редкие моменты наконец-то притупляется, позволяет хоть чуть-чуть расслабиться, задремать, вспомнить… Бывший токарь, бывший студент, бывший курсант, нынешний майор, командир разведгруппы фронта. Устраивайся поудобнее, товарищ Фокин, плюнь наконец на это опостылевшее противостояние, до самого утра плюнь…
Фокин приоткрыл слипающиеся глаза, опять прислушался. Тихо, даже птиц не слышно, только чуть впереди, да и то если внимательно вслушаться, можно различить тихое дыхание: так, с чуть заметным пристаныванием, дышит Воронов; значит, четырех еще нет. В четыре его должен менять Мирослав… Фокин представляет, как чех, сладко посапывая, шевелит пухлыми, мальчишескими еще губами под натянутой на голову плащ-палаткой: так теплее, так можно надышать тепло…
Тишина. Константинов свернулся калачиком, тоже экономит тепло и вот этой самой позой тоже напоминает пацана. А пацан этот на войне с первого дня, такое прошел – никому не пожелаешь… И дышит хрипло, подмороженно, и этот хрип вдруг пробуждает в памяти опять задремавшего Фокина давние воспоминания…
В тридцать шестом мать сильно заболела: началось все с обычной простуды, она не придала ей особого значения, мать вообще не умела ныть – ну подумаешь, знобит, чтобы в поле да не просквозило… (Мать в ту пору работала в первой в колхозе полеводческой бригаде, самое «геройское», самое поганое место. Мужики-то, кто похитрей, те прилеплялись или к конюшне, или к складам, а кто и в конторе днями и ночами ошивался, планы и отчеты составлял. А бабы – куда ж их? В поле, в поле…) День ото дня матери становилось все хуже, она сохла, чернела лицом, а на работу все одно ходила. Да и попробуй не выйди, запросто объявят саботажницей, времена-то были суровые, уже вовсю забирали…
А болезнь тем временем брала свое. Уже не помогали ни тетки-анисьины отвары, ни порошки, которые принес худущий, всегда задумчивый фельдшер Иван Яковлевич. Мать начала задыхаться, губы наливались пугающей синевой, а как кашляла-то, как кашляла! Того и гляди, вся наизнанку вывернется!
На пятый день отец привез из Михайлова доктора, тот скучно послушал материно дыхание, постучал ей по груди согнутым пальцем, сказал: в больницу надо, воспаление… И непонятно замолчал. «Ну, чего? – нетерпеливо спросил отец. – Собирать, что ли?» А глаза у доктора вдруг начали наливаться слезами, быстро-быстро так наливаться – и это было странно, и это было страшно, Фокин до того ни разу не видел плачущих докторов, подумал, что плач этот – по матери, что недоговаривает чего-то страшного городской эскулап… Доктор заметил его недоуменное внимание, закряхтел смущенно, мазанул ладонью по лицу: «Да-да, конечно, собирайте…» И быстро вышел в сени. «Брата у него вчера взяли, – пояснил отец, когда закрылась дверь. – Телешов Яков Акимыч. Ты его, может, помнишь. Он к нам на посевную приезжал, председатель губисполкома… – Отцовский голос построжел: – Органами НКВД разоблачен как враг трудового народа». – «Развелось их, врагов ентих», – равнодушно просипела мать. Отец наклонился к ней, взял за бессильно опущенные плечи…
