Текст книги "В дивизионе (СИ)"

Автор книги: Алексей Дягилев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

– Коногон. – Следует подсказка с правого фланга.

– Шахтёр? Местный? – уточняю я его биографию.

– Из Горловки. Там наша шахта. – С гордостью отвечает боец.

– Родные под немцем остались?

– Да. – Вздыхает он.

– Разведчик-наблюдатель старший, красноармеец Наливайко. – Представляется мне следующий боец, с усами как у Тараса Бульбы.

– Кукарача. – Добавляет штрихов к портрету остроумный грузин.

– Разведчик-наблюдатель, красноармеец Ростов. – А вот это поворот. Фамилия бойца русская, но стоит передо мной вылитый ара. Парадокс?

– Набичвани. – И подсказка комментатора мне ни о чём не говорит.

– Сам ты ублюдок. – Шепчет, играя желваками, высокий, но хилый армянин.

– Как зовут? – не стал я одёргивать Ростова.

– Фрунзик.

– Из детдома? – хочу подтвердить я свою догадку.

– Да. Детдом наш в Ростове был. – Уточняет Фрунзик.

– А почему был?

– Сгорел. Фашисты разбомбили.

– Разведчик-наблюдатель старший, ефрейтор Джафаров. – Представляется ещё один нацмен, высокого роста. На этот раз комментариев не последовало, так как азербайджанец стоял рядом с грузином и почти не уступал ему в габаритных размерах.

– Обзовись. Что ты молчишь, как говна в рот набрал? – останавливаюсь я напротив бывшего «комода», расслабленно стоящего в строю.

– Командир отделения, ефрейтор Гургенидзе. – Лениво выговаривает он.

– Как? – переспрашиваю я.

– Камандир атделения, ефрейтор Гургенидзе! – повышает он голос, снова добавив акцент.

– Не понял, кто командир отделения? – поворачиваюсь я левым ухом к оппоненту, приложив руку, чтобы лучше слышать.

– Старший разведчик, ефрейтор Гургенидзе! – На этот раз правильно представляется он.

– А дальше? Какую кличку ты себе придумал, товарищ ефрейтор? – начинаю я троллить комментатора.

– Никакую.

– Как так, у всех есть позывной, а у тебя нет. Давай вместе придумаем. Маймуло виришвило подойдёт? – продолжаю я начатое.

– Э, это неправильный позывной слюшай. – Возмущается Гурген.

– Ну да, длинноват. Тогда просто – маймул.

– Тоже нехорошо, шени деда мутени…

Договорить я ему не даю, а со всей силы бью апперкотом в челюсть с подшагом правой ногой вперёд.

Не ожидавший такого подвоха с моей стороны амбал, подтверждает народную мудрость про большой шкаф и громко падает на пятую точку. Немного посидев на земле и помотав башкой, он выкатывает на меня зверские глаза и начинает мацать кобуру маузера.

– Не надо. – Сунув правую руку в карман. Грожу я ему пальцем левой. – Всё равно не успеешь.

Пободавшись со мной взглядом, виришвило первым отводит глаза и успокаивается, делая попытку подняться. Я, как ни странно, абсолютно спокоен, поэтому поворачиваюсь к нему спиной и отхожу на несколько шагов, а когда слышу звук вытягиваемого из ножен кинжала, то понимаю, что выстрелить уже не успею, а только развернуться лицом к опасности. А вот этого я не ожидал, хотя и подспудно надеялся. Строй отделения без команды рассыпался и снова сбив с ног отважного грузина, мужики начали мутузить его ногами как последнего гада, вымещая на нём все свои застарелые обиды. Причём не было ни одного человека, который не пнул бы этого виришвило. Вот что значит интернациональная дружба.

Подождав, когда страсти улягутся, хлопаю в ладоши и кричу.

– Брек! Отставить!

Бойцы вроде угомонились, поэтому спрашиваю у Джафарова.

– Что случилось?

– Когда товарищ командир отвернулся, этот чалям баш выхватил из ножен кинжал и хотел тебя как баран зарезать. Я успел кинжал выбить, потом и остальные подключились.

– Понятно. А может он с лошади так неудачно упал? – подбираю с земли и рассматриваю я ковырялку.

– Так нет же лошади? – удивлённо смотрит на меня Джафаров.

– А это не важно. Все видели, как наш джигит с коня упал? – обвожу я взглядом, столпившихся полукругом бойцов.

– Да. Видели. – В подтверждение закивали они головами.

– Вот так всем и говорите, если спрашивать будут. Ты тоже видел, маймуло? – пинаю я по сапогу потерпевшего. – Как ты с лошади упал? Да не притворяйся, ты тварь. Тебя даже не покалечили. Так, лёгкий массаж сделали. А побежишь кому жаловаться, в особом отделе узнают про твою попытку убийства командира. И тогда ты штрафной ротой уже не отделаешься, вышку схлопочешь. Ты меня хорошо понял, Гурген?

– Так точно, понял. – Бурчит он, скрючившись в позе эмбриона.

– Что стоим? Кого ждём? Помогите товарищу ефрейтору. Избавьте его от всего оружия, чтобы не поранился, да и приглядите за ним, вдруг он снова под лошадь попадёт. – Отдаю я распоряжения.

– Пойдём-ка, товарищ Чеботарь, потолкуем с глазу на глаз. – Зову я с собой самого старшего бойца в отделении и первым захожу в амбар.

– Рассказывай, что у вас тут за интернациональная дружба в подразделении. – Присаживаюсь я за длинный дощатый стол возле дальней стены, вертя в руках ухватистый трофей.

– Да какая дружба? Одна сплошная вражда. – Угрюмо начинает свой рассказ Чеботарь, а потом его прорывает.

К концу разговора я знал все расклады и про все подводные камни, которые могут встретиться на моём тернистом пути по приведению подразделения в порядок.

– А чего вы тогда по команде не докладывали? Это же не просто неуставняк, тут дело трибуналом пахнет. – Пытаюсь узнать в чём здесь подвох я.

– А кому докладывать? У Гургена родственник в особом отделе, и у начальства он на хорошем счету. Со старшиной подвязки. Предпоследний командир отделения попытался что-то менять, так убило его. Шальная пуля попала в коня, тот спотыкнулся, а сержант наш неудачно упал и сломал шею.

– Вскрытие я так понимаю, никто не проводил?

– Да какое вскрытие. Особист осмотрел тело и велел закопать. Списали на боевые потери. – Закончил свою исповедь Чеботарь.

Да уж. Чудны дела твои… Подумал я про себя. Так вот значит почему меня так уговаривали занять это место. Оказывается, не всё так просто. Да и Гурген этот не обычный отморозок с пудовыми кулаками, а тот ещё фрукт. И перевоспитать его не получится, вопрос придётся кардинально решать, и чем скорее, тем лучше…

Глава 3

Я уже думал было, что ничему в этой жизни не удивлюсь, но меня удивили уже на завтраке. Когда ходившие за едой бойцы, водрузили принесённое на центр стола, все расселись вокруг с ложками «наперевес» и с вожделением уставились на меня.

– Что сидим? Приступить к приёму пищи. Баранов, ты сегодня дежурный? Так что начинай раздачу. – Достаю я свой котелок из вещмешка.

– А как раздавать? – Удивлённо уставился он на меня.

– Как обычно, всем поровну. Ты что, в первый раз что ли? Вон же черпак висит. – Показываю я на стену.

– Это не черпак.

– А что?

– Ложка ефрейтора Гургенидзе. – Докладывает Баранов.

– Чего? А вон тот тазик его тарелка? – указываю я на медный таз в углу сарая.

– Нет. Он прямо из бачка ел. Сначала сам, а после все остальные. – Продолжает парнишка.

– Вот сука! – не сдерживаю я порывов. – А где все? Что-то я Удальцова не вижу.

– Так он эта, Гургенидзе на улица охраняет. – Отвечает Джафаров.

– Кто приказал?

– Я.

– Головка от патефона. Обоих сюда. Быстро! – Смотрю я на чем-то довольного азера. Тот пулей срывается, а я продолжаю воспитательные мероприятия.

– Посуда ваша где? Или вы как свиньи, привыкли из одной колоды хлебать?

Народ полез за котелками, а я продолжил.

– Хлеб, сахар, чай где всё это?

– Чай принесли. А насчёт хлеба и сахара старшина сказал, что ещё вчера всё получили. – Продолжил отсчитываться Баранов.

– Кто получил?

– Гургенидзе. За продуктами он обычно сам ходит. Ходил. – Поправился парень.

– Где он это всё спрятал? Несите сюда.

– Не знаю. – Разводит руками Баранов.

– Да вон его сидор. – Указывает на здоровенный туристский рюкзак Чеботарь. Причём именно рюкзак, а не вещмешок как у всех. Вот только почему-то никто не двинулся с места, чтобы его принести.

Ладно, я не гордый, могу и сам сходить. Рюкзак оказался тяжёлым, и наполнен явно не хлебом. Ставлю его на стол, а вот развязать не успеваю.

– Э, нэ лапай, нэ твой вэщ! – слышу я голос Гургена, раздавшийся от входа в амбар.

– А то что? – разворачиваюсь я лицом к нему.

– Я дядя скажу и он твой жёпа на британский флаг разорвёт. – Произносит он свою основную угрозу.

– Да что же вы за пидары то такие, ты и твой дядя. Каргис траки моутхан. – Добавляю я для полного понимания и вразумления оппонента и начинаю разбег.

В результате ранимая детская душа говнистого представителя гордого народа не выдерживает, и как разъярённый бык он несётся в мою сторону. Я уже закончил разбег, поэтому лечу ногами вперёд. В результате скорость сближения возрастает вдвое, и моя правая, обутая в тяжёлый сапог, нога сталкивается с челюстью оппонента. Естественно падаем оба, но я приземляюсь на этот шкаф сверху. Зато дальше меня помотало. Несмотря на сломанную челюсть, Гурген бился как лев или как медведь, и я едва успевал уворачиваться от его колотушек. В результате он меня чуть не сломал, обхватив за спину и приподняв над землёй, так что пришлось включить голову. Мой удар лбом ему в переносицу был страшен, так как у меня даже искры из глаз посыпались, зато руки из этого смертельного объятия мне удалось высвободить, и пошла классика. Оглушающий удар с двух сторон по ушам, ещё один и прямой удар кулаком в уже сломанный нос. А кто сказал, что я должен драться по каким-то там правилам? Я не боксёр, и у нас не спортивный поединок, а смертельный. Да и тушка Гургена весит килограмм на тридцать больше моей. Причём за счёт роста, а не толстого брюха.

А вот это уже было явное нападение на командира, причём совершённое при свидетелях, так что ну их в дупу эти понятия и сор из избы, пускай с ним военная прокуратура разбирается, и плевать мне, чей он стукач и какой опер из особого отдела его крышует. Тут уже не мелкие пакости, а крупные неприятности. Поэтому заканчиваю поединок без всяких эффектных понтов, уронив туловище простой подсечкой по ногам. Соперник падает на пол, я переворачиваю его на живот, стягиваю его же брючным ремнём руки за спиной и обыскиваю, ворочая бесчувственное тело с помощью Джафарова. Он ворочает, а я досматриваю.

В результате проведённого обыска я нашёл гранату, какую-то тубу из-под таблеток, блокнот и стилет. Ни засапожник, ни финку, а именно стилет. Для чего пришлось снять с тушки клиента сапоги, ватник и сделать вентиляцию его же пикой, разрезав сзади штаны. Вот теперь этот гребень точно не убежит. Но на всякий случай пришлось ещё и ноги ему связать.

После такой кровавой разборки иду умываться, и только возле бочки с водой чувствую, как я устал. Адреналин схлынул, и кожу на сбитых костяшках засаднило. Казанки-то хрен с ними, заживут, но когда я, скинув бушлат, стал умывать лицо, из рассечённой брови закапала кровь. Всё-таки этот Кинг-Конг меня зацепил, хоть и вскользь. Отбитые предплечья и рёбра также побаливали, и это при том, что удары наносились через слой ваты. Резкий маймул, да и боли почти не чувствовал, пока я ему окончательно кукушку не стряс. Всё-таки голова у него слабым местом оказалась, да и удар он держать не умеет. Попадись ему такой же тяж или полутяж на ринге, уделал бы за милую душу. Это я спортсмен-любитель и убийца поневоле, а настоящий профи с ним бы легко справился. Стоп! А чего это он такой нечувствительный к боли сделался? Ведь когда его мужики сапогами мутузили он сначала ругался, а потом начал верещать и скулить. Да и пинали его в основном под жопу и по ногам, спину прикрывал ватник, а голову он руками закрыл, как только упал, так что по морде лица ему не сильно и досталось. Под наркотой что ли? А где взял? Не морфием же он укололся. Герыч и кокс тут тоже не в ходу, да и где его взять на фронте. Колёса? Экстази? Рановато для них. Но какие-то таблетки с наркотой тут выпускают. Не свечку же от геморроя он заглотил? Продолжаю я размышлять, промокая рассечённую бровь носовым платком. Хотя немцы да, они те ещё химики, первитин, танковый шоколад, ещё что-то… Точно. Первитин. А вот это надо проверить.

Когда я вошёл в амбар, Маймуло уже очухался, а кто-то из сердобольных самаритян прислонил его спиною к стене возле выхода. Говорить он не мог, а только яростно сверкал глазами, в расширенных зрачках которых отражалась бездна. Кровь из сломанного носа уже не текла, а двумя струйками запеклась на небритом подбородке. Я хоть и не доктор, но признаки того, что клиент находится под наркотой заметил. Зрачки расширенны и зверский оскал во всю перекошенную харю – что-то типа дебильной улыбки.

– Жрал этот гад что-нибудь из этой коробочки? – потреся алюминиевую, с затёртой надписью тубу, спрашиваю я у Удальцова.

– Да. Сказал, что валидол, от сердца. – Пояснил боец.

– Ясно. А чего стоим? Кого ждём? Садитесь жрать пожалуйста. И уберите это со стола, с глаз долой, – показываю на рюкзак Гургена. – Следаки придут, сами пускай со всем этим дерьмом разбираются. Так что жрите, успевайте, пока есть возможность.

После завтрака докладываю по команде о происшествии и, отправив первую смену на наблюдательный пункт, иду в расположение хозотделения получать оружие и недостающее снаряжение, чтобы было чем от следаков отбиваться. С собой беру только Баранова. Мало ли что, вдруг старшина нагрузит так, что одному всё не унести. Свой вещмешок оставляю в располаге, переложив второй вальтер в левый карман шароварных штанов, а гранаты с патронами и запасные магазины распихав по другим карманам. Вот теперь я точно готов ко всему. А то из Баранова охранник аховый, шашкой он много не навоюет.

Как рассказал мне сопровождающий, мы жили в Варваровке 2-й, а хозяйственное отделение расположилось в Варваровке 1-й. Вот мы туда и направились, перейдя на соседнюю улицу.

– Звать-то тебя как, боец? – завязываю я разговор.

– Олег. – Отвечает мне парень.

– А чего тебя в коноводы определили? Деревенский? Неграмотный? – выясняю я его биографию.

– Да нет, городской. Десятилетку в прошлом году закончил.

– А учился как? Считать, писать умеешь? Алгебру, геометрию, физику знаешь? – продолжаю допытываться я.

– Я вообще-то школу с серебряной медалью закончил. – Слегка надулся Олег.

– А что за дебил тебя в коноводы определил? Тебе же прямая дорога в топо-вычислительный взвод, раз ты такой умный, да ещё в артиллерию попал. – Снова удивляюсь я.

– Вот потому и определили, что шибко умный. Поначалу вообще в хозотделение хотели списать. – Жалуется Олег.

– И чёжь тогда не списали?

– А нашему старшине шибко вумные, но честные тем более не нужны. Потому меня и при штабе оставили, но Гургенидзе на перевоспитание отдали. – Вздыхает парень.

– Давно в дивизии?

– Месяц уже. А ещё ни одного фашиста не убил. – Сжимает он кулаки.

– Убьёшь ещё. Какие твои годы. – Заканчиваю я разговор, так как мы пришли.

Проверив мои документы, старшина сверился с аттестатом и навалил на прилавок за которым сидел кучку всякого барахла непонятного срока носки, положив сверху кавалерийскую шашку.

– Шинель брать будешь? – Оглядев меня с головы до ног, сразу приметил он новый ватник.

– Давай. – Не стал отказываться я. Всё-таки спать в шинельке теплее, она и матрас и одеяло.

– Ватник сымай. – Приносит он кургузую, порыжевшую от глины шинель, снятую явно с прошлогоднего покойника.

– Это всё? – поворошив кучку несвежего барахла и вытащив ржавую шашку из ножен, интересуюсь я.

– Всё. А что ты ещё хотел? – удивляется благодетель.

– Автомат. Мне как командиру разведотделения он положен. – Начинаю я с малого.

– Ишь, чего захотел! Автоматов мы с момента формирования не видали. Винтовку могу дать. – Потирает он пальцы правой руки интернациональным жестом, типа – позолоти ручку.

– Давай. За мной не заржавеет. – Обещаю я. Проверяю как ходит затвор у принесённого ствола и навожу оружие на старшину. – И чего ты мне подсунул? – Продолжаю я разговор. – Как же из такой винтовки друга твого – Гургена мы перед строем расстреливать будем? У неё ж ствол кривой.

– А что с Гургеном⁈ – тут же напрягся старшина.

– Да ничего… Хорошего. – После театральной паузы, во время которой продолжаю изучать оружие, беру я на голый понт прижимистого хохла. – Следак из военной прокуратуры им сейчас занимается. – Так что не с кем тебе будет скоро гешефты крутить, старшина. – Передаю я винтовку Олегу.

– Да не было у меня с ним никаких дел! – возмущается старший сержант.

– А это ты не мне, а следаку будешь объяснять. Винтарь на бойца моего оформишь, а мне карабин подгони. Да и насчёт автоматов я тоже проверю. – Обещаю я хитровыебанному хохлу.

– Нет автоматов, хоть убей, а карабин вот, возьми. – Приносит он мне мосинский карабин, образца 1938 года.

– И убью. Если ты весь хлеб и сахар, который сегодня закрысячил, не выдашь. – Спокойно обещаю я, смотря ему прямо в глаза.

– Так Гурген же вчера всё получил…

– А мне похуй! Какие ты гешефты вчера с ним крутил. – Повышаю я децибелы. – Сегодня я командир отделения.

– Надолго ли? – ухмыляется старшина.

– И не надейся, сука! – сверлю я его взглядом, стирая усмешку с его хитрой рожи. – А за то, что тебя вовремя предупредили, всё это дерьмо можешь себе взять, а мне выдай то, что положено, и по первому сроку носки. Намёк понял?

В результате маленькая кучка грязного барахла испарилась, а на её месте появилась другая. Поэтому я получил почти всё, что мне полагалось как по вещевому аттестату, так и по должности. Не стал брать я только седло, шашку и шпоры. Оставив всё это до лучших времён на хранении у старшины, ну а красноармеец Баранов получил в своё пользование годный винтарь и подсумки к нему. Про кривой ствол я от балды ляпнул, чтобы цену сбить. Можно было и чисто случайно засветить старшине неприметную корочку удостоверения с грозными буквами НКВД, чтобы он сразу всё понял. Гэбэшную ксиву я сдавать никуда не стал, полковник Васин не настаивал, а я не напоминал. Но для такой малости, как развод хитросделанного старшины, светиться явно не стоило. Пригодится документ для других важных дел. Для старшины мне и шантажа хватило, тем более рыльце у него было в пушку, сам подставился, кто ему доктор. А мне времени жалко, чтобы его долго уговаривать и умасливать.

По пути заскакиваем во взвод боепитания и затариваемся патронами и гранатами. Тут никаких сложностей не возникло, молоденький младший лейтенант выдал всего с горкой и велел приходить ещё, в результате я только в ведомости за получение расписался и мы едва доволокли эту горку.

После обеда идём менять группу на наблюдательном пункте. Вот только Удальцова пришлось оставить охранять Гургенидзе, так как военная прокуратура вместе с особняками где-то чухалась, поэтому отправились только втроём. Я, Наливайко и Баранов. Теперь я с нормальным стволом а не с простым пугачом для ближнего боя, так что будет из чего отбиться в случае чего, заодно и оружие пристреляем. Сменив наблюдателей, обосновываемся в грамотно выкопанном на склоне балки окопе и я пытаюсь из него наблюдать. С биноклем меня обломали, зато труба разведчика в отделении имелась, вот в неё и смотрю.

– Ну, показывай, Наливайко, где тут у вас что? Где немцы? Где наши? Ориентиры, карточку огня. Планшет.

– Наши вон там, там, и ещё там. – Указывает он в трёх направлениях, которые отлично просматриваются с НП. На север, на юг и на запад.

– Одну батарею вижу. Вторую тоже. В деревушке на северо-востоке кто-то копошится, но она получается в нашем тылу. Высотка на юге тоже наша махра. А где немцы?

– Немци це там. – Машет он рукой. – За горкой.

– Не понял. Где проходит передний край обороны противника? – Пытаюсь я понять логику размещения этого НП.

– Немцы в Андреевке. А её отсюда не видно. – Проясняет ситуацию Баранов.

– А что за дебил приказ тут НП оборудовать? И как вы с него вообще цели обнаруживали? – немного удивляюсь я.

– Гургенидзе. – Продолжает Олег. – А насчёт целей он у разведчиков на батареях узнавал, а потом я их на карту и в планшет заносил, после чего ефрейтор шёл на доклад к начальству.

– А цели-то как подавляли?

– Так батарейцы сами и стреляли, по данным своего взвода управления.

– А где же тогда НП командира дивизиона?

– Так он на командно-наблюдательном пункте командира стрелкового полка иногда бывает. Оттуда и командует батареями, или из штаба даёт разрешение на открытие огня. – Снова поясняет парнишка.

– А ты откуда такой информированный?

– Так я же у нашего комдива коноводом числюсь, потому меня к разведотделению и приписали.

– А сейчас тогда что не коноводишь?

– Так убило под товарищем капитаном коня, вот он в медсанбат и попал. А моего Серко сначала Гургенидзе забрал, а потом на нём наш командир отделения – сержант Овсянников ездил. А когда Серко застрелили, то и он тоже не выжил.

– Как застрелили? Говорили же что шальная пуля? – не перестаю удивляться я, новым перипетиям.

– Из винтовки в Серка моего стреляли. И пуля с нашей стороны прилетела. Конь прямо у меня на глазах умирал. Всё ржал. Как будто что-то сказать хотел. – Отвернулся, чтобы незаметно сморгнуть слезу, Олег.

– А командир, с ним что?

– А он уже мёртвый был. Когда мы на звук от выстрела и ржание коня прибежали. Шея сломана и нога покалечена.

– Про шею я в курсе. А с ногой что?

– Да создалось у меня впечатление, что одну ногу ему конём придавило. И не вылетал он из седла, а его оттуда уже мёртвого вытаскивали, потому и сапог с правой ноги снялся, запутался в стремени.

– Рассказывал кому про свои подозрения?

– А кто меня слушать станет. Вы первый, товарищ старший сержант.

– Ладно. С этим позже разберёмся. А пока не мешало бы поработать. За мной. – Командую я бойцам и первым выскакиваю из окопа.