Текст книги "Крутые излучины (сборник)"

Автор книги: Алексей Башилов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

* * *

Высоко в небе вновь собрались славянские боги: Белобог с одной стороны и Чернобог с другой. И поддержали Белобога дружные боги: Световид, Светобор, Ярило, Даждьбог, Перун, Род и молодые богини: Лада, Жива, Леля, Каляда, Купала и Погода. И примкнули к Чернобогу его единородные боги: Велес, Леший, Водяной, Ящер, Щур, Вий и злонамеренные богини: Недоля, Морена, Ягиня, Дива, Лихо и Чудо морское. Образовали пары из мужского и женского начала. Обсуждать стали с разных сторон, помогать или губить двух ратиборов, Андрея и Виктора.

Договориться не могут боги, одни против других настроены. Белобог за добро ратится, Чернобог злом попирает. Дышат огнём искромётным, силой невероятной. Одной мыслью, словно смерчем, всё живое и мёртвое перелопачивают. Сошлись две рати богов, не поделить им сферу влияния.

Видит самый главный славянский бог Сварог, что ему подвластные боги никак сговориться не могут. И сказал вседержитель Сварог Белобогу: «Ты будешь Явь, и всегда дорогу жизни людям показывай».

И сказал вседержитель Сварог Чернобогу: «Ты будешь Навь и людей от зла предотвращать станешь».

Посмотрел вседержитель Сварог, бог неба и нашей вселенной, на Белобога и приказал поддерживать порядок во вселенной и среди людей. И взглянул вседержитель Сварог, вечнобьющий родник всему живому, на Чернобога, и приказал греметь и сверкать, чтобы людей от плохого отпугивать.

«А между вами через меня всегда договор будет, и этим миром я править буду, чтобы праведность и справедливость всегда, как на весах правосудия, отмерялись». И распределил вседержитель Сварог рать примирённых богов по парам: в небо – Световида и Велеса, в лес – Светобора и Лешего, в водоёмы – Даждьбога и Водяного, в дом – Ладу и Недолю, во дворы – хозяйственные Живу и Ягиню, и всех остальных богов-ведунов, как ангелов, к людям по всем весям направил.

И спустились тогда примирённые боги к людям. Жизненный путь в стихиях природных и в делах людских протаривать стали. Рай бы расцвёл на земле, правда бы восторжествовала, добро бы расплодилось, да не видит народ божьи явления, разучился лица их зреть. Не видит божественные предписывающие и запрещающие знаки вечного космического движения. Не видят люди богов, будто ночью без включенных фар проехать версты не могут, будто без очков размылись их очертания.

Андрей Иванович вдруг лихорадочно запил, дни напролёт в раздольной гулянке, аж зенки мутью заплыли. Виктор Иванович с азартом впрягся в дела и погнался на бешеной скорости за сиюминутной выгодой, глаза словно медью залились. Жёны их всполошились, занервничали, перестали мужьям верный путь наговаривать. Дети в разные стороны разлетаться стали.

Поняли боги, что не принимаются их сигналы, заблокирована связь между небесной и земной жизнями. Ударились боги о небесную твердь и превратились в белую да чёрную стаю птиц. Закружились над лесами, полями, лугами, жилищами. То белые птицы вправо кругами вращаются, то чёрные птицы влево спиралью закручиваются. Вдруг собьются с общего круга, смешаются белые и чёрные птицы, пикируют в воздухе, переворачиваются, сталкиваются на виражах.

К стае птиц от земли, от церквей и деревень потянулись цепочками белые голуби, белые аисты покинули насиженные гнёзда, перелётные гуси и лебеди прилетели. Кружатся птицы на разных высотах, тянутся к солнцу, то крестом пересекаются, то веером расширяются.

Ну точно, новое небесное предписание начертано птичьими крыльями, благая весть о том, что быть торжеству светлого духа, мира и любви. Белых птиц в небе всё больше и больше, к солнышку жмутся, вся огромная стая спиралью вверх устремляется. Чёрные галки, грачи и коршуны вниз сыпятся.

* * *

Ещё не одну весну и осень будут встречать и опять провожать Андрей с Виктором кружащие над их тихой, одухотворённой родиной стаи родных перелётных птиц.

Небесные и земные боги будут тропить их единый славянский путь и поведут их в далёкие светлые были.

Бесконечно бессмертная жизнь будет торжествовать на необъятных просторах вселенной, а её богоносный разум приведёт всё к гармонии, согласию и красоте.

Когда это случится, ни Андрей, ни Виктор не знают, но ожидают подмоги «сверху», они надеются, верят и ждут, но и сами ничуть не плошают, трудятся, ратятся мыслями и делами на нашей Русской земле. И вдруг опять их осенило. Вдруг понесло новое вихревое движение, узрели они в Интернете Всеясветную Грамоту Руси Великой, которой более 7500 лет. И так легко её восприняли, будто шла она из глубины веков по каким-то неведомым дорожкам и всегда была рядом.

В этой грамоте посредством Новых Буков и вложенных в них откровений и образных толкований высвечивалась неопровержимая и глубокая мысль: Древняя Русь есть начало и центр всей цивилизации; живут они на своей исторической родине, на Русской равнине; язык, на котором они думают и говорят, – русский да ещё славянский; душа, любящая и сострадательная, – русская да ещё православная, дух, бескорыстный и нестяжательный, – русский да ещё советский; что они и есть соль и совесть земли; что Зло и там называлось Зелом.

И ещё большее постигли они: грамота эта, вселенская и всечеловеческая, и объединяет вся и всех в единый духовный мир. И что у людей на Земле есть программа жизни: они привнесены на Землю, чтобы совершить главное действие – соединить знанием небесные и земные силы для сбережения планеты Земля и восхождения в другие Миры.

Андрей даже пропел: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…»

– Вот она, русская идея! Здесь её исток! – воскликнул Виктор Иванович, держа в руках 147-буквенный алфавит Всеясветной Грамоты.

– Учиться, учиться и ещё раз учиться! – поддержал Андрей.

– Смотри, как интересно, и птицы произносят из этого алфавита некоторые Буковы. – Виктор Иванович вглядывался в каждый графический знак и наполнялся новыми смыслами жизни, свежими и ясными, как божий день.

– Круче Интернета! Вот это грамота! Выше уже некуда, – соглашался Андрей Иванович.

Понравилась двум ратиборам в этой грамоте божественная первозданность русского языка. И были они готовы уже «пахати словом и делом не только на Земле, на этой крохотной вселенской пылинке, но и в пространстве Всеясветной Руси.

Право, и у меня оттого так распирало грудь вдохновением, что было ясно: ради просветления и благодати явимся мы ратать, творить, созидать жизневосходящую, природоведическую и православную Русь.

Реинкарнация деревень

Много русских деревень исчезло с лика земли.

На картах еще остались их названия как индивидуальный идентификационный признак. Многих деревень уже нет и на картах, но память уникально ещё держит давно заросший пустырь как место когда-то начавшейся и закончившейся жизни людей.

В принципе деревня – это родовое понятие. Как правило, несколько человек, объединённых родственными или духовными связями, обозначали начало. Пока хватало крепких, здоровых сил, люд деревенский прикармливался своим трудом и промыслами природных даров.

Неперспективной деревня становилась в силу различных обстоятельств: из-за внешне более привлекательного образа жизни в городах, заманивавшего молодёжь гигантскими стройками века; из-за разорения налаженного быта и нажитого богатства реформами – путём переселения или выдворения, то разукрупнением, то укрупнением; периодически возобновляемыми войнами и форс-мажорными обстоятельствами разного рода непреодолимой силы – недофинансированием, пренебрежением к честному труженику.

Конечно, сегодня нет материальных средств и возможностей для восстановления, реконструкции деревень. Да и вспомнить, почему деревня получила то или иное название, сегодня уже затруднительно за неимением живых свидетелей.

Ну а тогда о чём горевать? Давайте перекрестим да перезагрузим имевшийся смысл названия деревень на новый лад.

Лингвистический корень в названиях сохранился, значит, «покопаемся в корнях» и дадим свою интерпретацию деревень. Это и будет наш вклад в их возрождение, в обновляющую реконструкцию для будущих поколений. Для примера начну с себя, с той округи, которую я знаю и которую хочу из самых сердечных помыслов обновить, модернизировать. Эти деревни в основном из сегодняшнего муниципального образования «Сельское поселение Днепровское» Новодугинского района Смоленской области.

Деревня Слепцо́во – в ней лечили и восстанавливали зрение травяными настоями, а также помогали жить людям, потерявшим способность видеть.

Деревня Крест – место пересечения материальных и духовных сил, место серьёзнейших размышлений: выходцы отсюда становятся философами или учёными.

Спас на Днепре – место спасительных молитвенных бдений и природных боготворений, место присутствия русского духа и наличия даров природы, медовых, ореховых и яблочных.

Вышего́р – место стоянок древних русичей при возвращении на берега Днепра после таяния ледника.

Деревня Коше́ли – специализировалась на изготовлении различных кошелей и кошёлок из ивовых прутьев и бересты, а также в ней умели считать и копить праведно нажитые деньги.

Хвощева́тое – обосновалась на кислых почвах, сигнализирующих об этом проросшим хвощём, значит, хорошо будут расти лён и зерновые.

Лашу́тиха – много в ней было доброжелательных юмористов и шутников, а также людей, способных на крепкое, ядрёное словцо.

Заго́скино – все за нормальное народное государственное кино, которое не только отражает действительность, но и показывает лучший облик человека.

Горожа́нское – городские люди приехали и основали деревню, и этот пример стоит повторить.

Городо́к – предпочитали городской образ жизни и организовали его в деревне, строили надёжные и тёплые дома со всеми удобствами.

Лы́ськово – много лысых и умных людей. Что ни пастух, то философ, что ни механизатор, то изобретатель.

Усле́днево – люди, оставившие большой след в истории российской государственности. И поныне их сыновья – отличные защитники отечества.

Ано́сово – здесь собираются мастера, привносящие новизну; всегда предлагали много интересных решений, и жители их поддерживали.

Ма́льцево – много рождается мальчиков или девочек, которые приводят в семью мальчиков, от которых рождаются девочки и мальчики.

Карава́ево – пекли добротные караваи, булочки и пончики, очень вкусные, со свежей начинкой из мяса, яблок, картофеля, капусты.

Кожа́ново – выделывали, а не выбрасывали шкурки домашних и диких животных для сбережения драгоценного тепла.

Ко́черово – создана после очарования красотой урочища из одних берёз.

Днепро́вское – лучшее поселение перед подъездом к реке Днепр; наиболее соответствует экологическому региону, чем бывшие названия – Воскресенск и Андреевск.

Изве́ково – из века в век живут и будут жить там хорошие люди.

Хонюки́ – «ханука» – древнейший еврейский праздник обновления. Как не приветствовать их возвращение из городов в деревню, на свежий воздух, к оздоровляющему физическому труду.

Назвал я несколько деревень, но их может быть больше. Если «нет» деревни – она будет восстановлена в ближайшее время. Если деревня «есть» – значит ей расти и красоваться.

Не только деревни – всё в округе одухотворено.

Река Днепр сама сформировала своё русло, дно из-за сильного напора вод, стекающих с Валдайской возвышенности в период таяния ледника.

Приток Днепра речка Супрута – «супруга» Днепра, подпитывает и делает его более полноводным. Супрутка, маленькая речушка, также стремится в «супруги» Днепра. Приток Днепра Стобна – сто богатых дворов было размещено по её руслу; выбирали самые экологически чистые места. Приток Днепра реченька Людовня – многие поселенцы облюбовали эти места и построили деревни у реки или на возвышенностях, где поселиться было в радость. Днепрец – один с правого, другой с левого берега совсем по-родственному влились в исток Днепра. Вся сеть водных артерий была охвачена и заселена.

Деревень было так много, что не хватало названий, и тогда к ним добавляли слова – «малая» и «большая», «старая» и «новая», «задняя» и «основная».

Межевание земель и выделение крупных вотчин в те давние времена проводилось только для заслуженных людей России. В советские времена вместо вотчин были обозначены территории колхозов и совхозов.

Возможно ли повторное возрождение деревень?

Чтобы убедиться в этом, посмотрим, как это делалось раньше. Как возникали деревни?

Всё начиналось с одного человека, возможно, с переселенца из других регионов Русской равнины, а может, с солдата, вернувшегося живым с войны, да ещё при деньгах.

Посмотрите какие персональные названия деревень: Игнатиха, Кузьмино, Василёво, Гаврилово, Костино, Семёнково, Ивановское, Захарово, Кирилово, и такие же от женских имён: Варварино, Марьино, Любуша, Екатериновка, Устиниха.

Следует отметить, что по статистическому учёту 1859 года названия деревень оканчивались не на «о», а на «а», и тогда как бы точно утверждалось, чья это деревня, например Захарова. И напротив, сегодняшнее название деревни Хонюки ранее писалось Ханюки, а деревня Караваево ранее называлась Короваева, речка Стобна ранее называлась Стабна. Меняется политическая форма правления и, соответственно, обновляются, корректируются названия населённых пунктов.

Была и другая причина переименования деревень, от имени первопроходца оно перемещалось к специализированному индивидуальному предпринимательству, к небольшому, но качественному производству: Кузнецово, Санники, Тёсово, Мельниково, Шилино, Печеничено, Коптево, Блиново, Крупениха, Починки, Коробово, Торбеево, Капустино, Кочаново.

Ну а любители природы устраивали деревни в экологически уютных местах: Дикое, Муравишники, Тишино, Тихоново, Камышкино, Зайцево, Рыжиково, Копытово, Медведки, Замошье. Размер деревни исчислялся количеством дворов, преимущественно от 5 до 25.

Учитывалось число мужского и женского населения. Указывалось место расположения деревни: у реки, у речки, у ручья, при колодце. Списки населённых мест Смоленской области 1859 и 1904 годов составлялись по основным направлениям почтовых трактов – Белый – Сычёвка – Зубцов – Вязьма – Гжатск.

Душа русского народа широкая, разухабистая, – вот и приживались в соответствии с поведением такие названия: Азарово, Балаево, Щёголево, Болтилово, Перчиха, Бубново, Бурцево. Или ещё подчёркивали интереснейшую недобрую черту характера: Сносное, Харино, Тюхово, Зилово.

Особо верующие, православные люди или старообрядцы, соблюдавшие пост, соборовались в деревне Постниково.

Ну а если серьёзно, то многие старообрядцы при жестоких реформах Никона укрывались в Сычёвском уезде, обустраивая деревни Шаниха, Потесово, Гаврилово и многие другие, где, как правило, ставили рубленные из крупного дерева храмы или молельные дома.

Ничего этого сегодня нет, только деревянные кресты, установленные на этих святых местах молодыми людьми из Ржевского старообрядческого приюта. На пустырях исчезнувших деревень нужно что-то подобное воздвигать, ведь в них жили верующие православные люди.

Были и безнадёжно отстающие, несовременные деревни: Безымянка, Пустошка, Гольнево, Потрясино, Кислово.

Сегодня возможно только виртуальное возрождение деревень рекламированием и приукрашиванием для позыва к возвращению из города в деревню. А может, завтра это будет самый масштабный проект очеловечивания и оживления опустевшего пространства Русской равнины.

Реинкарнация деревень – данная Богом возможность порождать вновь и поселять в благодатном месте хороших людей. Деревня может иметь повторное воплощение, рождение и смерть, как это часто бывает на нашей земле. Незанятое деревней место может стать райским, и туда вселятся новые люди. Когда заканчивается возможность плодиться и пожинать плоды коллективной деятельности, – это конец деревни. А когда возникает новая возможность получать положительный результат, появляется новый вид на место жительства, – это рождение деревни.

Реинкарнация деревень – это не перевод ценных бумаг в другую форму, это преобразование одной человеческой жизни в другую по законам наследуемой территориальной и исторической преемственности, без переселений и водворений, без централизации и хуторизации.

На протяжении последних десятилетий у многих городских жителей возникает мысль о переселении в деревню. Всё чаще жители мегаполисов начинают задумываться о недостатках проживания в больших городах.

Это постоянный смог, шум, суета, отсутствие качественных продуктов питания и чистой воды. Многих горожан разочаровал их жизненный уклад: они подустали от тесноты, загрязнённости городской среды, преступности и обращают свои взоры в сторону природных ландшафтов.

Оттоку жителей городов в деревню поспособствовали пенсионеры. Если ты всю жизнь жил и работал в городе, то почему бы на старости лет не перебраться в место потише и почище?

Подобное переселение не может быть простым, особенно для человека, привыкшего к комфорту городского существования. Особенно если у него нет навыков жизни и работы на земле и на природе.

Чтобы избежать разочарования, нужно подходить к вопросу «адаптивно». Съездить в деревню, попробовать пожить там некоторое время.

Ознакомиться с опытом переселившихся людей. Завести друзей, единомышленников или односельчан – сообща всегда легче решать возникающие житейские проблемы.

Тех, кто думает о переселении в деревню, я приглашаю в живописный уголок, в Верховье Днепра Новодугинского района Смоленской области.

Вы получите уникальную возможность полностью погрузиться в сельскую жизнь и попробовать себя в роли настоящего деревенского жителя.

Сначала сделать почин, вновь устраивая хутор, или слободку, или выселку, а потом, может, и сельцо – отдельно стоящую зажиточную усадьбу со всеми цивилизованными службами. А может, подсобрать хороших людей да сварганить деревеньку и даже село с церковным приходом. Реинкарнация души началась, а тело пойдёт у неё на поводу.

Держись город, ты можешь быть разорён!

Кешкина шуба

Сны деревенского мальчика Кешки Григорьева были такими яркими, что скоро сбылись.

А снилось ему непростое: будто он, как самолёт, усилием собственной и какой-то ещё, сверхчеловеческой, воли отрывается от земли, на которой взращён, и летит над неизвестной бездонной местностью. Летит стремительно, летит в никуда, но с радостным и восхитительным чувством того, что удивит и прославит свою деревню, а может, и всю страну. Чутко всматривался Кешка в волшебные сны, пытаясь понять их юной душой. И вот когда стукнул отроку шестнадцатый год, явился самый желанный сон. Взмыл в нём Кешка высоко и пошёл по свободной орбите летать далеко от дома до тех пор, пока не коснулся белокаменных домов манящего города.

Из-за этих снов не выдержал Кешка, уехал искать новой доли. А его родная деревня Аносово с пыльным заводиком для переработки льна так и осталась стоять на границе между совхозами, не признавая ни тот ни другой, самостоятельно прививая ростки перепутанной жизни – и недеревенской, и негородской. К одной уже пропадало стремленье, для другой ещё не настала пора.

Льнозаводик вскоре сгорел. Такому неожиданному повороту событий Кешка даже обрадовался.

«Может, родители в город потянутся?»

«Так-то оно так, – думали родители. – Да только как же уехать, если тебе принадлежит и этот дом, и луг, и лес, и речка? Уедешь, а потом будет обидно, что променяли самое лучшее место, особенно речку Днепр. Ведь именно отсюда начинает она свои первые величавые повороты, выводя из хрустальных хранилищ запасы чистых подземных вод».

Приезжая домой, модно одетый Кешка любил задавать один серьёзный вопрос.

– Ответьте, если вы знаете, куда впадает наш батюшка Днепр?

Земляки отвечали:

– В Чёрное море.

А он всех удивлял:

– Не впадает в Чёрное море, а расходится для орошения в херсонских полях.

Жители качали головами и всё же не верили. «Как это, Днепр никуда не впадает? Не для этого они его, такой чистый и светлый, отпускают вниз по течению, чтобы он стал простой поливной водой. Поди выдумываешь, шалопут!»

В таких случаях Кешка особенно возмущался:

– Днепровский лиман как застоявшийся пруд. Был Днепр вверху, а внизу весь вытек.

Дивило и ужасало жителей подобное заявление.

– Мутит воду, бездомник! – наговаривали они на Кешку. – Не учится он, а попал, наверное, в банду, вот и озорует.

Кешка сильно сердился и всё реже и реже приезжал в деревню. Сгоревший завод местные власти решили не восстанавливать и полностью закрыть переработку льна.

Через год жители разъехались кто куда в поисках подобного производства. Родители Кешки решили остаться и ждать перемен, утешаясь прожитой здесь жизнью и думая лишь о том, чтобы она не растворилась, как речка, и не ушла в бесплодный песок, чтобы их жизнь хоть ручейком влилась во что-то большое, значительное. Этим главным жизненным ресурсом был их единственный сын Кешка.

Кешка им помогал: уговаривал уменьшить хозяйство и привозил интересные книги современных писателей – Фёдора Абрамова и Георгия Маркова. Но его мать, Прасковья Петровна, отказывалась их читать, доверяя написанному и ссылаясь на то, что в деревне все живут одинаково.

Единственной книгой, которую она прочитала пять раз, была «Робинзон Крузо». От этого, думалось ей, Кешка стал таким путешественником. Всю жизнь она любила своего мужа, Егора Егоровича, а он, норовистый и своенравный, искал радость среди других людей, любил разговоры и выпивку. И был неразборчив, дружил со всеми, кто подносил.

Рядом с домом Прасковьи Петровны осталась жить после пожара её соперница, бабка Звончиха, хитрая и проворная во всех житейских делах.

Зима в этом году стояла странная: тёплая и малоснежная. Выйдешь на улицу – скучно, одни чёрные остовы домов, оставленных уехавшими жителями. Иногда, чтоб форсануть, Егор Егорович надевал белые валенки и шубу и красовался возле своего дома, пока Звончиха не крикнет:

– Что молодишься? Подскочил бы, чуток подмог!

Егор Егорович спешил, будто к себе во двор, а сам тут же ловчился к Звончихе.

– Починил бы у печки конфорку, дым через край ползёт.

Егор Егорович соображал быстренько.

Достал глины из пруда, добавил горсть цемента, щепотку речного песка, хранящегося в курятнике, и тщательно перемешал с водой.

– Ах, умница! Ах, молодец! – цокотала рядом Звончиха.

– Рейсмус! Экстра! Шашлык! – приговаривал Егор Егорович, разглаживая пятернёй глиняную кашицу.

За труды Звончиха выставила свою сивуху на медовых остатках.

– Сто лет будет стоять! – хвастался Егор Егорович.

– На что они мне, такие годки?! Десяток годочков – и хватит.

Стопку сивухи Егор Егорович кинул словно полено через плечо. Неподдельная радость стукнулась у старика в груди и загудела.

– Пчёлы сильно шумят. Я вчера посмотрел. Подкармливать надобно.

– Шумят, шумят, – говорила Звончиха и посматривала в окно на дорогу.

Егор Егорович не торопился.

– Зима нынче тёплая.

– Тёплая, тёплая. Да твоя Прасковья хворает, похоже, лежит тебя дожидается, – подводила к концу угощение Звончиха.

– Дочкам, наверное, в городе хорошо? – не сдавался Егор Егорович.

– Хорошо, хорошо. Некуда лучше, – подобревшая Звончиха выкатилась в кладовую и принесла повторную стопку.

Егор Егорович легко запустил и вторую.

От удовольствия охнул и, наверное, присел, если бы ему предложили.

После третьей Егор Егорович выскочил от Звончихи, шубу даже забыл.

Похватал сена в короб, отнёс его корове, скребанул совковой лопатой свежий навоз, набрал охапку колотых дров и поспешил сообщить старухе, что на дворе всё в полном порядке.

Прасковья Петровна почувствовала стариковскую прыть, норовисто ёрзнулась на постели и назидательно упрекнула:

– Опять полено ольховое приволок? Сам будешь печку растапливать!

– Не ольховое, а берёзовое, – попытался сбить с толку Егор Егорович, углядев в охапке только один берёзовый круглячок.

– Аль я по стуку не поняла? Бегаешь как угорелый, – выстраданно говорила Прасковья Петровна, недовольная набегами своего старика, который и на седьмом десятке был прыток, смел и недосягаем никакими упрёками.

Вскоре Прасковья Петровна поправилась и потянулась из дома, раскачиваясь на непослушных ногах, придирчиво высматривая на дворе недоделки. Корова показалась некормленой. Поросёнок метался в загоне, а куры сидели, будто примёрзшие. Беззлобно отругав никудышного старика, Прасковья Петровна всё же была довольна, что есть кому в трудный час накормить скотину.

С этими мыслями двигалась она по непритоптанной узкой тропинке к Звончихе. Было ж ведь время, когда корову приказали сдать, а из городов в тюбиках привезли сгущённое молоко, опробованное космонавтами на орбите.

Конечно, верилось в светлое будущее, жизнь тогда стремительно хорошела, но вот надеяться на кого-то другого ей не хотелось – сама трудиться умела. Звончиха в этом отношении стоила сразу двоих: и мужика, и бабы.

С большим почтеньем относилась Прасковья Петровна к Звончихе, к её благотворному дару – брать от земли всё, что в ней заложено, не проспать, не залениться, не упустить случая. И была у Прасковьи Петровны тёплая струнка души – уважительное отношение к трудовому человеку и его возвеличивание. Не льстивое, не пристрастное, а мягкое и доверчивое, задающее тон радостного общения, в котором есть и сочувствие, и уступчивость на добро. Не всегда, но всё-таки есть.

Прасковья Петровна аккуратно постучалась в дверь, входя в дом словно на светлую исповедь. В прихожей белой стеной стояла огромная русская печь, и пролегала с порога торжественная полоса домотканой дорожки. Звончиха скалкой раскатывала на столе тесто, рядом стояли банки с густым вареньем из янтарных яблок и пахучей брусники.

– Здоро́во живёшь, Мария Митрофановна! – серьёзно поздравствовалась Прасковья Петровна.

– По шагам сразу признала. Что стучишься, будто чужая?

– А может, целуешься, – кто тебя знает? – попробовала пошутить Прасковья Петровна.

– Да будет тебе! – отмахнулась рукою Звончиха. – Присаживайся, посиди.

– Рассиживаться не придётся. Пойду смотреть, небось старик нахозяйничал.

Прасковья Петровна пододвинула стул ближе к печи и опустилась на краешек, утомлённая первой ходьбой.

– Я к тебе с пирогом намеривалась, а ты, глядишь, сама поднялась.

– Как же тут не поднимешься? На мужиков нынче плохая надёжа, – торжественно-приподнятым голосом говорила Прасковья Петровна.

– Мужиков в городе держать бесполезно, а здесь ещё пригодятся, – мудро заметила бабка Звончиха.

– И то правда. Хоть старенький, а всё же подмога, – благословляла судьбу Прасковья Петровна.

За время болезни она много думала о прожитом. Действительно, в Бога поверишь и чёрта вспомнишь.

«Жили-жили, и вот, на тебе, остались одни у разбитого корыта: нет ни Кешки, ни деревни. Куда дальше идти, даже не знаем».

Прасковья Петровна пытливо искала выход, мучилась и страдала, подолгу молчала, уходила в себя, однако в лучшую сторону ничего не менялось.

Ещё до болезни стала она замечать за собой нечто чудное. Как изощрённо Егор Егорович ни прятал бутылку с вином, её словно какой-то всевышний выводил к его тайникам, или вдруг подумает на кого, что здоровье неважное у него, – так точно что-то случится, да и того хуже – умрёт. И вызрело в ней, что за долгие годы её терпеливой жизни вознаградилась она судьбой особым свойством человеческого ума – предвиденьем.

Звончиха подробно рассказывала последние новости, а Прасковья Петровна слушала и замирала, каждую весть встречая покачиванием головы и приговаривая: «Господи, помилуй!»

Куда как моложе её попадали порой то под машину, то под нож хирурга… Как бы там ни было, а всё же после этих бесед на душе становилось легче. Метит смерть как попало, вроде бы рядом, но в стороне.

Прасковья Петровна то поднимала глаза к потолку и глядела на лампочку, похожую на крупную грушу, то опускала их в пол, рассматривая сучковатую половицу. «Прокурор, да и только! Всё подмечает да чисто как говорит», – Прасковья Петровна возводила Звончиху в высокую степень. На стене напротив висела овчинная шуба, и вроде бы знакомая. «Да неужто мой старичок прячется у неё?» – подумалось ей и самой стало неловко: знала, он сейчас на печи.

– Это мы по привычке работаем, а молодым и коровы не надо, и поросёнок ни к чему. Вон травы в этом году сколько пропало. Да что там трава, за земляникой сходить ленятся.

Прасковья Петровна согласно кивала головой, а сама, прищурив глаза, смотрела на шубу теперь, как бы не повешенную на стене, а стоящую перед глазами. Клапан кармана и отделка низа упорно напоминали ей, что шуба её старика. «Может, раньше похаживал, а теперь что ж волноваться?»

Прасковья Петровна недоумённо подняла глаза на лампочку. Ясная сильная мысль, будто далёкое тайное провиденье, пронзила её. «Покойника это шуба, мужа Звончихи. Вместе с Егором на заводе работали, обоим и выдали. До сих пор берегла, а теперь помянуть захотелось. Вот она, жизнь-то, какая!» – сокрушалась Прасковья Петровна. И всё смотрела и смотрела на висевшую перед ней шубу, не понимая, зачем она это делает.

Посиделки закончились, когда начало смеркаться.

Прасковья Петровна деловито заспешила домой – тормошить своего старика.

Звончиха вышла в сени, посмотрела на ковылявшую по тропинке соседку, прикрыла осторожненько дверь, подошла к шубе, развернула её, осмотрела ровный густой мех и с жаром подумала: «Сослепу не признала. До дыр просмотрела, а не признала. Неделю висела, не вспомнили, пусть теперь ещё повисит». Она ловко свернула шубу в первоначальное положение и, ощутив далёкую, но возможную радость лёгкой удачи, выкатила из печи при помощи кругляка и ухвата огромный чугун с нелупленой картошкой. Опрокинула её в ведро, начала сечкой рубить. «Слабы они ещё против меня! Со мной вздумали потягаться?» – сечка в руках Звончихи работала ритмично, уверенно, с нажимом вонзаясь в мягкое картофельное месиво.

Шла вторая неделя после того, как Егор Егорович оставил на радостях шубу, а ему всё ещё невдомёк. Привычка была такая – одежду часто менять. Особенно картузы и кепки. Где присел отдохнуть, там и оставил, где понадобилось, там и надел. Оттого по всему дому, на террасе, в бане, в дровнике, в сеннике непременно висела на гвоздике то ли кепка, то ли картуз.

Жил вольно Егор Егорович, не стеснял себя ничем. Тянула его Прасковья Петровна в церковь, – не получилось. Уже мальчишкой знал он, что это такое. Полез под церковь посмотреть на тот свет – думалось, там он находится. Залез, заблудился и пробыл там два дня.

Получил от родителей взбучку и совсем разуверился в потусторонней жизни. И больше как-то о ней не думал, даже во время войны. Не думал о ней и теперь. Трудился, сколько мог, и пил вино, пока хотелось.

– Чёртик сегодня приснился, – рассказывал Егор Егорович, помогая Прасковье Петровне растапливать печь. – Будто я в бане, и вдруг кто-то щекочет пальцы, кривляется и просит конфетку. Дал ему уголёк – и чёртик исчез.