Текст книги "Крутые излучины (сборник)"

Автор книги: Алексей Башилов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)

– Разворачиваемся, сынок, здесь науку отпускают, а картошку в другом месте дают, в хранилище.

– Папка, а что такое наука?

– Это, сынок, то, что больше всего человеку надо, но никогда недостаточно.

Сергунька наморщил лоб, поводил осторожно глазами, будто высматривая подсказку, и, ничего не поняв, запомнил. Знал: батька чепуху говорить не будет.

– Вот изобретёшь, Сергунька, необыкновенную машину, так я перед тобой, как перед академиком, шляпу сниму.

– Если я изобрету такую машину, мамка нас засмеёт?

– Правильно, Сергунька, мамку не переделаешь и не переубедишь, а вот машина слушаться будет.

Загрузившись элитной картошкой и наполнив бензином баки, Василий буркнул на дорогу заклятье, вонзил скорость, которая побыстрее, упёрся пяткой в резиновый пол кабины и повернул «поводья» к дому.

Сергунька, вращая значок в виде картофельного цветка, подаренный учёным секретарём, начал опять приставать с вопросами:

– Папка, а что академики делают?

– Придумывают различные изобретения.

– А для нас они что-нибудь придумать могут?

– Могут, конечно. А что ты от них захотел?

– Чтобы из нашей деревни не уезжали, а приезжали.

– А ты сам-то остаться в ней хочешь?

– Не знаю, я ещё маленький.

– Ну вот, подрасти, тогда академикам и подскажешь.

– А они меня разве слушаться станут?

– Обязательно станут, что ж им не послушать, когда с одного и того же поля урожай убирать приходится. Они оттуда, а мы отсюда.

Василий добродушно взглянул на Сергуньку, проверяя, как действуют на сына его слова. И увидел, будто через прочищенное стекло, наполненные восторгом и радостным откликом счастья лицо и глаза сына. Ему понравился этот смелый порыв сближения себя, сына и академика. Порыв, устраняющий дистанцию между различными людьми и непохожими судьбами. Ничем не смог Василий удержать старшего сына.

Уехал Митька из дому, приманутый поиском новой, благоустроенной, жизни. Быстро отболел родными краями, стал их забывать. Ничего не жалел Василий для сына, вкладывал сколько мог, а вернее, ставил, как на скаковую лошадь, которая теперь неизвестно куда вывезет, потому что совсем не он уже этим правит. И до армии помогал, и после армии тоже.

Зажил сынок какой-то своей странной жизнью, внешне благополучной, но… Будто задумал другое, будто встретился с чем-то роковым и неизбежным.

– Отец, ну и жизнь же в столице! – рассказывал Митька, когда приезжал в деревню, а сам будто не верил.

Понял Василий, что наступила пресыщенность или, точнее, предел, возле которого непременно бродит плохое.

Сейчас, в дороге, понял Василий и с досадой подумал: «Не опоздать бы».

Без устали топотала поршнями машина, будто гналась за катившимся по дуге яблочком-солнцем. Сергунька посматривал на рулевую «баранку», поддёргиваемую отцовской рукой, и ждал, когда же она завернёт к брату.

Митька был дома, отыскали его в трёхкомнатной квартире, среди шестерых таких же, как он, парней-работяг.

– Батя, здоро́во! – Митька обрадовался, будто исхудавший волк тёплому лету. – Давай, братья-славяне, сюда! Батя в гости приехал! – гремел его приветливый голос.

На кухню вышли ребята. «Видные женихи», – отметил Василий, пожимая каждому руку.

– Сброситься надо по этому поводу, – трубно произнёс, смешно раскачивая и потирая кадык, Сашка Крючков, из-под Рязани.

– Я, братья-славяне, плачу. Мой батя приехал, – по-купечески разворачивал Митька свой кошелёк.

– Спокойно, земеля! – выдвинулся вперёд лихим гусачком Толик Лебедев, из-под Смоленска.

– Сейчас организуем!

Василий достал из сумки сало и свежую баранину.

– Ну, понеслось! – сказал кто-то в такт настроению.

Молодых горячих ребят будто что подтолкнуло. Вниз по лестнице загудело сразу несколько ног.

Первым вернулся Толик, громыхнул на стол связку бутылок пива, штопором развернулся возле стула, поправил чёрный костюм и выставил пиво на стол.

– Свежак! – Василий даже глотнул кадыком, так давно не пробовал жигулёвского пива.

Жирную атлантическую селёдку и батон пахучей копчёной колбасы в промасленной оболочке принёс Сашка Крючков, весь из себя, в синей рубашке и джинсах на рельефных ногах, крепких, будто два сосновых бревна.

– Сейчас сделаем с маслицем и луком, – сказал он, засучивая рукава рубашки.

Василий приятно ворохнулся на стуле.

Остальные ребята принесли вина, водки, апельсинов, яблок, лимонов и конфет.

– Ну, давайте, братья-славяне, по единой, за нашу столицу!

Выпили сразу и «придавили» лимончиком.

Сергунька первый раз пробовал пепси-колу, жгучий пахучий напиток, внешне похожий на хлебный квас, что держит мамка в кладовой.

– Нравится? – похлопал Митька младшего брата по плечу.

– У-гу-у, – выдохнул тот, не опуская стакана.

– А что, Василий Иванович, оставайтесь у нас, поживите недельку, – загомонили ребята.

– Остался бы, да боюсь, что застряну: уж больно пиво хорошее, – отшучивался Василий.

– Вот и билеты во Дворец Съездов. Сходите с нами, посмотрите. Опять же, пиво в буфете. – Толик вынул из бокового кармана две полосы разноцветной бумаги. – Не хотите туда, давайте на Останкинскую башню.

От предложенного у Сергуньки рот приоткрылся.

– Нельзя нам, мы на машине. Морозы могут ударить, картошка помёрзнет.

– Так давайте картошку сюда, здесь мы её отогреем! – гоготнул Сашка Крючков.

– Сказали, что протравленная, семенная, супер-суперэлитная, – стесняясь своей учёности, ответил Василий.

Прикидывая в уме, что груза у него в машине тысячи на три придётся, смекнул: «Не свистнули бы картошку. В Москве разные люди найдутся. Придётся в кабине заночевать».

– Давайте, братцы, по второй наливайте! По единой, за нашу деревню!

Кверху взмыли стаканы, застыли на миг, будто сварились в одну общую глыбу, и тут же рассыпались с веером рук и опустились на стол опустошёнными.

– Не скучно, хлопцы, в Москве? – поинтересовался Василий.

– Да вы что, Василий Иванович! – загудели ребята.

– Ну вот, у нас там, в деревне, глядишь, весна, лето, осень, зима – всё интересно.

– Что вы, Василий Иванович, здесь год за два идёт по всем показателям, – отчеканил Толька-землячок и для большего убеждения включил магнитофон, возле которого тёрся Сергунька.

Кухня наполнилась непонятной, но довольно приятной музыкой, усиливающей и убыстряющей радостное настроение. Парни расслабились.

«Это вроде как удобрение под пшеницу подсыпали. Сразу в рост подалась, окаянная», – запыхтел папиросой Василий и сам ощутил тёплый прилив. Начинать серьёзный разговор с сыном было уже невозможно.

«Это только им кажется, что жизнь новая начинается. Всё это было, было уже. Что же можно ему такое сказать, когда всё это было? Жизнь, как кольцевая дорога, если встал на неё, нужно ехать и различать вовремя знаки. Правда, знаки то и дело меняют, поэтому пока не проедешь, не узнаешь. А проехал, в другой раз уже не придётся. Митьку ребята уважают, значит, полный порядок. Молодость лучше видит что значит старость. А старость лучше всех оценит молодость. И нам есть чему поучиться у них. Учиться можно, а жить, как они, нам нельзя. А Москва притягивает, забирает к себе, как в подводное царство. Причешет, пригладит, красиво оденет, обует и отпустит куда глаза глядят. Должно быть, в Москве умирать и то неуютно; кругом очереди, и как-то всё торопливо, вроде как подталкивают человека: взял – и отходи. Как в парикмахерской, обслужили – и следующий. Заберёт она Митьку и к Сергуньке подкрадётся. Своей жизнью так и не успеют пожить – захватит и понесёт. Сколько людей в Москву утекло! Вот так стихия! Как против неё устоять? Жалко всё-таки – растишь, растишь, а она забирает. А живут ребята хорошо, беспокоиться нечего. Приеду, так и расскажу своей ненаглядной. Ну а что домой не является, так это подождать нужно. Потянет Митьку в деревню. Жизнь вроде как кольцевая дорога: где началась, там и закончится», – так думал Василий, лёжа на Митькиной койке и засыпая под кружение собственных мыслей.

Парни долго ещё бушевали на кухне, взвешивая и обсуждая жизнь, разрывая её на мелкие жгучие части, путаясь в них и чертыхаясь. Сергуньке, видать, надоела эта непонятная канитель, и он тихо ушёл, поддавшись сонливости. Целую ночь Василий с Сергунькой спали в Москве.

Рано утром Василий поднялся и двинул к машине. Тихий, продуваемый ветром квартал был одинок и пустынен. «Нескоро разбудишь такую громадину», – подумал Василий, поднимая голову вверх, будто со дна глубокого бетонного колодца. Серая кошка, бесшумно и неспешно отпечатывая лапками невидимый след на асфальте, закончила длинную ночь. Лениво, отпугивая друг друга, разминались по кругу дутыши-голубки, разыскивая корм на асфальте. Ровный рокочущий шум, отражаясь и переваливаясь через крыши домов, висел над открытым кусочком светлого неба, будто шёл из холодного, жутко далёкого космоса.

Митька спал в кабине машины, укрывшись курткой с запахом нежных девичьих духов. «Клейкое это дело – влюбляться, липучая штука девицы», – просветлел душой Василий, чувствуя как бы причастность к тому, что происходит с его сыном в эту прекрасную юную пору жизни.

– Свадьбу где будешь играть?

– Не знаю, батя. Может, не торопиться?

– Смотри сам, за нами дело не станет, поможем.

– Хотел тебе показать девушку. Убежала.

– Приезжайте летом вместе, – там и посмотрим.

– Ладно, батя, приедем.

– Да не «ладно», а пиши письма домой – мать извелась!

– А что за меня беспокоиться? Я знаю, батя, сегодня мир раскололся на две части. На тех, кто пьёт, и на тех, кто не выпивает. Кто не пьёт – владеет всем, а кто пьёт – ничего не имеет.

– А ты что-нибудь выбрал?

– Выбрал, батя, не волнуйся. Не подведём!

– Ну вот и прекрасно! Буди Сергуньку, нам надо ехать, пока движение слабое.

Неохотно простился Сергунька с постелью, с комнатой, с Митькой и, по сути дела, уже с Москвой.

– Папка, скажи Митьке, чтобы он чугунок на пять литров достал, – мамка просила.

– Куплю, Сергунёк. Скажи мамке, что куплю обязательно.

Василий включил зажигание, двигатель, неровно мотнувшись, послушно набрал обороты.

«Теперь пусть он поторопится», – важно сказал про себя Василий и отпустил педаль сцепления.

Машина плавно пошла по асфальту, оставляя позади, будто верстовой столб, сжавшегося от холода Митьку. Сергунькина рука узенькой ленточкой трепыхалась в открытом окне кабины.

Митька стоял на одном месте, глядя, как низко прогнулась под весом картошки машина, будто в центре хребта сломался один позвонок.

Накрытая чёрным брезентом, изрядно поношенная, она, как заблудившийся куцый щенок, выкатилась со двора и побежала по длинной прямой дороге без оглядки.

Будто только что выпавший с борта машины, потерянный и одинокий, Митька пошёл досыпать свободный часок, оставшийся до работы. Воткнулся в угол лифта. «Утопил» кнопку своего этажа и взлетел на площадку, поднятую так высоко от земли.

«Ку-ка-ре-ку!» – прокричал Митька в закрытом пространстве и, потоптавшись на месте, будто вытирая ноги от грязи, вышел, переступая незримый порог.

Оглянулся назад: не забыл ли кого? И на прощанье, дождавшись, пока затянется щель между дверями лифта, вытащил пачку «ТУ-134», закурил.

«Минздрав предупреждает: курение опасно для вашего здоровья», – прочитал он на пачке. «Опасно, а всё же курю. Слабак!» – упрекнул себя Митька, продолжая втягивать соблазнительный дым сигареты.

«Побежала, родная, домой, будто сама знает дорогу», – облегчённо вздохнув, выпустил Василий несколько слов, словно обращаясь совсем не к Сергуньке, а к двигателю автомашины.

– Ну что, сынок, хочешь в Москву? – спросил напрямую Василий.

– Не знаю, – буркнул Сергунька, не поворачивая головы.

«Ну, коли не знаешь пока, значит, я за тебя знать буду», – подумал Василий и даже обрадовался.

«Кровинушка ты моя родная! Птенчик ты мой ненаглядный! Солнышко ты моё ясное!» – умилённо думал Василий.

«Пейзажик ты мой любимый! Свет очей моих ясных!» – окатился Василий волной тёплых и нежных чувств, будто водой из ковшика.

«Нет, ненапрасно ездил, не порожняк с собой возил», – закончил Василий свои счастливые размышления.

* * *

В начале лета, когда отгудели и улеглись весенние заботы, взялся Василий и смастерил Сергуньке трёхколёсный велосипед с моторчиком. Собрал из того, что под ногами мешается. Принёс ему Сергунька крышку от бидона и говорит:

– Папка, поставь, дюже хорошая, как с самолёта.

Василий повертел её, повертел, примерил к самодельному велосипеду, разыскал подобную крышку, и приладил их с двух сторон колеса. Смешной драндулет получился, куры – в стороны, а собачонки с мальчишками – наперегонки. Крутятся по деревне, пока весь бензин не «выпулят» или двигатель не заглохнет.

– Не отпущу я его в Москву – со мной будет работать, новую технику надобно делать. Микрокомпьютеры нынче в моде. Ты что, аль телевизор не смотришь? – распушился Василий перед женой.

– Тоже мне учёный сыскался! Вон, люди и корову держат, и порося. А у тебя – одни куры, взбалмошные, поперёк двора беспризорными шляются. Учёный, сажей белёный!

– Не понимаешь ты, Дунька! Никто сейчас без техники работать не будет. Я, может, всего себя положил на алтарь науки и производства.

– Положить ты это положил, а вот взять не можешь.

Василий на жену не обиделся, а всё ж призадумался. Давно его к серьёзному делу тянуло. Особенно после поездки за элитным картофелем понял Василий, что способен на большее. Будто от той поездки учёности вдруг прибавилось. Перестал Василий прикрывать лысину кепкой, а в разговорах начал пускать завидной силы словечки, за что вскоре был прозван в мастерских «Алтарём науки и производства», а короче звали просто «Алтарь». Когда он проходил мимо трудяг-механизаторов, его так и подмывало сказать: «А ну-ка, ребятки, отойди! Дай-ка попробую!»

Долго ещё ходил Василий задумчивый, пока окончательно не понял, что помочь ему может только механик: «На новое дело тот, пожалуй, гораздый. Поможет достать кое-чего и от назойливых отговорится». Незаменим был механик по части достать сломавшуюся деталь. Припомнит все совхозные свалки, махнёт в соседнее хозяйство или в район, но привезёт её, родимую. Пробовал Василий его назвать то купцом, то певцом, то дельцом, но ничего не подходило. Был Михаил Иванович чист, ясен и до невозможности бескорыстен, без отдачи мог отпустить от себя всё, что ни попросят.

В субботу Василий пригласил механика в баньку. Натирая ему горбатистую спину, Василий осторожно высказался:

– Был я, Михаил Иванович, в институте, который одной картошкой занимается. Ну, ты помнишь, меня посылали в Москву. Так вот, один академик, дремучий такой, как Яшкин лес, подсказал, что пора нам за дело браться. Комбайн для картошки выделывать. Созрела у меня эта идея давно, ещё в эту осень, когда свой огород вилами пропихивал. Да вот момент подыскался. Надо пробовать, Михаил Иванович, хоть для интереса пробовать надо. Твой сын тоже ведь скоро школу окончит. Нужно нам с тобой, Иванович, строить дорогу здесь, вот вокруг нас, чтобы не хуже, чем возле Москвы службу несла.

Михаил Иванович метнулся из-под крепкой руки Василия, будто рыба из кадки.

– Да что же ты как наждачной бумагой спину шарахаешь?!

– Ничего, Иванович, ничего. Парку ещё подкину.

– Это что ж ты задумал: кольцевую дорогу вокруг нас, как возле Москвы? Никак весь народ на село возвращается?

– Да кто его знает, Иванович, может, и собирается к нам.

– Ну ты даёшь! – дивился видавший виды механик.

– Мы не то ещё можем. Ещё парку подбавить? – гремел разогревшийся до самых ушей Василий.

Он зацепил в ковшик горячей воды и плеснул на раскалённые камни.

– Ну надо ж, сказал, «кольцевую дорогу построим», – опустился механик на лавку.

– То-то и оно-то, – укрепился речью Василий. – Наука есть сила! Вот она штука какая, Иванович. Это у меня сейчас и Сергунька знает.

Вот уже третий час парил Василий механика, будто выколачивал у него новый проект столь необходимой для жизни дороги.

«Жми хорошенько!» – твердил ему чей-то упрямый голос.

«Чего уж там, не подведём», – отвечал тут же Василий.

– Так-то оно так, надобно строить, Василий, – постепенно понимая одно за другим, соглашался механик.

С тазом в руках в предбанник влетел запыхавшийся от бега Сергунька.

– Папка, я чуть опоздал. Сено на тракторе с Ванькой возили.

– Ничего, ничего. Там жару хватит, – сказал Василий и вышел из бани.

Наговорившись с механиком и попрощавшись с ним, он вошёл в дом отдохнуть и вспомнил о книге. Нашёл пиджак, достал из кармана случайно купленный в столичном киоске и так сильно понравившийся ему сборник стихов «Посвящение другу» Николая Рубцова и ещё раз прочитал будто ему адресованные последние строчки из стихотворения «Тихая моя родина»:

 
С каждой избою и тучею,
С громом, готовым упасть,
Чувствую самую жгучую,
Самую смертную связь.
 

Несколько раз повторил связанные будто судьбой слова, озвучив их внутренним гипнотическим голосом, охватывающим всё его тревожно далёкое переживание, и, многократно убедившись, что это именно так, долго ещё стоял в состоянии созерцания какого-то огромного, до этого неизвестного, окружающего его мира. «Какие таинственные слова», – подумал Василий и с любопытством открыл другое стихотворение, «Утро». Оно оказалось ещё ближе и пронзительнее:

 
Деревья, избы, лошадь на мосту,
Цветущий луг – везде о них тоскую.
И, разлюбив вот эту красоту,
Я не создам, наверное, другую.
 

Василий как бы извне увидел себя. «Вот это настоящий друг! Будто душа в душу. Это не руку с улыбкой пожать. Это как бы мысли другого читать. Это как ключ зажигания, а может – понимания нашего жития на собственной земле».

 
Россия, Русь! Храни себя, храни!
 

«Какое же это чудо! Читать глазами огромную картину родной природы, сливаться и единиться с ней! Видеть этот бесконечно длинный сериал земной жизни, где прошлое и будущее в одном измерении!» – Василий чувствовал, что с ним что-то происходит: будто из простого водителя автомобиля превращается он в человека, которому доступно и собственное земное, и возвышенное людское. Прекрасно, свежо и душисто стоял возле дома июньский цветочный луг. Безоблачный горизонт обозначил кольцом родное пространство.

«Вот так бы взять и проложить по горизонту дорогу», – подумал Василий и осмотрелся вокруг.

Ничто не мешало взору, не пересекало его ничем, не было ни пустот, ни излишеств. Всё, что вылепилось когда-то природой – холмы, пригорки, зигзаги реки, не потерявшие ниву поля, – всё это казалось естественным продолжением собственных плеч и распростёртых рук с распрямлёнными пальцами, с разлетевшимися вихрами волос от оставшейся шевелюры. И представилось вдруг Василию, что это не холм-богатырь, где он стоит и вдыхает насыщенный запахами воздух, а он сам – исполин, улёгшийся между буграми, погрузившийся в них, накрытый лесами и движущимися вверху облаками.

«Вот оно, родное!» – вырвался внутренний голос Василия комом нежных, теснившихся слов, будто выпустил птиц из раскрывшихся рук, чтобы парить им над речными зеркальными бликами тихо и плавно плывущих вод.

«Вот она, моя кольцевая дорога», – прошептал Василий, разворачиваясь, взглядом очерчивая вдалеке кромку слившихся вместе с землёй необъятных чистых небес.

«Когда только выстроиться-то успела? Чудеса, да и только!»

К вечеру, на закате солнца, появилась двойная радуга, перемкнувшая всю окрестность горизонта от края до края разноцветной дугой. Василий взял новенький фотоаппарат, подошёл к реке и сделал несколько снимков красочного природного явления.

Радуга долго не исчезала, светилась ярко. Василий стоял как заворожённый. То, что он теперь видел – этот замкнутый профиль горизонта, высоченную радугу, мост с серебристым асфальтом дороги, зеркальное русло реки Днепр, движение облаков, было настоящим ведическим знаком природы.

Горизонт образовывал круг, в котором крестом пересеклись дорога и русло реки. Движущиеся облака, уходящая грозовая туча и насыщенная пульсирующим цветом радуга как бы вращали вместе с Василием всё земное пространство, покрытое лугами и лесом. Василий не мог не подчиниться такому знамению.

«Никуда я отсюда не уеду! Здесь моя родина…».

Дорога в исток

Через Москву

«В деревню, наконец-то еду в деревню!» – думал лейтенант Орлов, вжимаясь в кресло пассажирского лайнера, распалившего турбины на взлётной полосе.

«Лечу! Лечу снова в деревню», – шептал он чуть позже, когда самолёт отмерял воздушные километры от ушедшей книзу земли.

Безмятежное время лейтенантского отпуска не имело границ, под распахнутым куполом небосвода торжественно и приятно оно двигалось в путь.

В кармане офицерского кителя лежали честно заработанные деньги, в багаже – дорожный фирменный чемодан с подарками для родителей. Таким блистательным, благополучным и оторванным от земли Орлов ощущал себя впервые.

Разрывая плен холодного воздуха, самолёт потянулся вдаль. Орлов смотрел через светофильтр на обратную, неземную, сторону иконописных облаков, и мысль уплывала от восточных суровых границ Дальнего Востока к родному Смоленскому краю, возвращалась назад и снова совершала повторный маршрут «Деревня – Москва – армия».

«Кривошипно-шатунный механизм предназначен для преобразования возвратно-поступательного движения поршня во вращательное движение коленчатого вала», – вот эта нехитрая фраза, произносимая отцом при воспоминаниях о былом колхозном труде на первых тракторах «Фордзонах» в основном и определила жизненный путь Виктора Орлова. Она ещё тогда, в детскую пору, глубоко вошла в его молодое сознанье, наглядно и просто приоткрывая суть самого замечательного слова – «преобразование».

Желание раскрыть загадочность смысла этого слова потянуло его потом учиться. В Москве, в институте инженеров сельскохозяйственного производства, в течение пяти лет постигал он самые сложные механические искусства, усиливающие чудодейственную жизненность запавшего в душу слова, способную воздействовать и изменять окружающий мир и человека, становиться главным ориентиром в жизни и особой чертой нашего времени.

А земляки шутили: «Поеду в Москву разгонять тоску». Виктор в ней и тоску разогнал, и полюбил её так же сильно, как родную деревню.

Улетая после окончания института служить в армию, запомнил Москву красивой, огромной, неисчерпаемой. Оттого после двухлетней разлуки пугали и радовали её непознаваемость, строгость и широта.

Направляя упругие крылья в объятья столицы, самолёт начал снижаться. Устремляясь сквозь облака на леса, луга, дома, на проспект посадочного полотна, Орлов влетал в город-герой Москву.

«В Москве ног не жалей, – вспомнил он мудрый совет деревенского деда Нефёда, втискиваясь в автобус. – Только, если раньше на толкучках базарных, то теперь и в транспорте, и в очередях».

И вот пошли сплошные потоки: людей и машин, товаров и вин, одежд и витрин, нужных и ненужных, восхищающих и раздражающих. Сила удивительного свойства видеть и замечать вокруг с особым вниманием то, что давно уже поселилось в тебе, даёт любому человеку уверенность Москву называть «своей», а потому, как каждому сердцу в ней найдется родной уголок, её величают «нашей».

На второй день пребывания в Москве, захваченный одним из потоков, Орлов оказался на Международной сельскохозяйственной выставке на Красной Пресне. Влившись в общую толкотню хаотично передвигающихся людей, Орлов затерялся в ней и не мог взять в расчёт, откуда такое количество посетителей и что их сюда привело.

Девятнадцать зарубежных стран представляли технику для села. Девятнадцать государственных флагов развевались на длинных державных штоках, символизирующих независимость и уважение к тем, кто приехал в нашу страну. На открытой площадке павильона была собрана самая мощная и производительная целинная техника.

«Понаделали всякого, даже лошадь поставить негде», – вспоминал Орлов настроение деда Нефёда.

«Тракторист без кабины – человек, завёрнутый в масляную тряпку и оставленный в открытом поле», – без восхищения говорил отец о работе на примитивных «Фордзонах».

Сегодняшние новые машины, сделанные по последнему слову техники, но несравнимые с ним по физической силе, радовали и восторгали своим совершенством.

Орлов подходил, любовно гладил металлические корпуса гигантов отечественной индустрии, уважительно хлопал по резиновым шинам трактора «Кировец» и с внутренне торжественным подъёмом шептал: «Мы вам докажем, голубчики капиталисты. Мы вам докажем – в воздухе, в море и на земле!»

Грудь Орлова расширялась, словно для орденов: «Наши тракторы будут пахать хлебную ниву, а не минное поле. Деревня армию не подведёт, а когда мы вместе – нам ничего не страшно».

Душу Орлова распирало.

«И тогда нам экипаж – семья, и тогда никто из нас не против хоть всю жизнь служить в военном флоте», – каблуками начищенных ботинок он отбил ритм песни и зашагал дальше, внутрь павильона.

Девятнадцати языков Орлов не знал, но какой-то внутренней крестьянской сутью понимал, что дело выгодное здесь затевают иностранцы.

Угадывалась их коммерческая настороженность и азартность в деловых разговорах, коротких, но, должно быть, ёмких по содержанию. Динамичные жесты и удовлетворённый, с металлическим блеском, отклик переменчивых глаз означал, что привезли они нечто значительное.

И ещё понял Орлов, что эти люди находятся не на переднем, рекламном, плане, а в глубине, за экспонатами, в специально оборудованных комнатках.

Они часто пьют кофе, много курят и получают удовольствие от общения со специалистами одной отрасли, но из разных стран.

Это последнее Орлову нравилось, только было немного досадно, что до его деревни всему этому ещё далеко, а для городского человека это очередная забава из ярких красивых ветрин.

«Иностранец в России, что хорь в курятнике: напустит всякого смраду, возьмёт, что ему надо, – и был таков», – говорил дед Нефёд.

Отец утверждал иначе: «Могут они делать нужные вещи, не зазорно бы у них поучиться».

После общего обхода Орлов приступил к более тщательному осмотру техники. В отличие от увиденного на открытой площадке, здесь демонстрировались маленькие машины и приспособления для работы в саду и огороде, отделанные до того изящно и красочно, что хотелось их взять в руки и тут же пустить в дело. Больше всего ему понравился маленький трактор, легко управляемый и удобный для выполнения многих работ на приусадебном участке. К трактору можно было прицепить однокорпусный плуг, узкозахватную косилку, грабли, мотыги, тележку и прочую технику. Отцу в деревне такой маленькой «лошадёнки» как раз не хватает, об этом он в последние годы особенно говорил.

Словно на боевых ученьях, Орлова потянуло на подвиг: «Выкупить бы его у иностранца и отвезти в подарок отцу».

Он начал кружить возле мотора маленького силача.

«Черт возьми! Так у нас с давних пор мужики-самоучки делали подобную тягу от двигателя испорченного мотоцикла. – Даже в жар бросило. – Вот ведь, буржуи взяли и обошли».

Через молодую симпатичную переводчицу Орлов узнал у иностранца, как переключать скорости и управлять машиной. Француз отвечал точно и однозначно. Переводчица улыбалась и удивленно округляла глаза, словно боялась бестактности. Орлову теперь казалось, что он и её взял бы вместе с покупкой. Она ему нравилась, потому что была блестящей, разноцветной и лакированной, словно машина.

– Сколько стоит? – совсем по-свойски спросил он француза.

– Три тысячи долларов, – ответила переводчица.

– А можешь продать?

– Частным лицам он не продаёт. Обратитесь с этим вопросом в государственную торговую палату, вам там ответят.

Переводчица подала ему проспект с краткой информацией о тракторе, окончила разговор и заулыбалась.

Только теперь Орлов понял, что ему не хватает денег.

«Вот приеду к отцу, сдадим корову и купим», – думал Орлов, отходя от стенда.

Обида пришла чуть позже: «Сказали б лучше, что не хотят продавать, а то доллары подавай».

Он стоял в нерешительности и ещё продолжал смотреть в сторону трактора, который в это время стремительно атаковали мальчишки. Собрав несколько рекламных листков, они тут же умчались. Большинство взрослых людей тоже испытывали здесь это неосознанное поверхностное увлечение, компенсирующее приятным настроением подспудное ощущение нерешённых ещё проблем в деревне. Орлов понимал, что хорошо выполненная машина всегда вселяет веру в лёгкость и простоту её изготовления.

– Хэлло, господа! Министры идут, министры, – послышался динамичный голос женщины-переводчицы.

Французы задвигались проворнее, доставая новые пачки рекламных бумаг, охотно жестикулируя и переговариваясь между собой, часто употребляя одно броское слово: «шарман». Четыре довольно солидные фигуры появились торжественно и внушительно, шли строгим порядком, заведомо ожидая к себе внимание. Их почтительно, одновременно на двух языках – французском и русском, пригласили к главному стенду, проводник и переводчица представили обе стороны: «Это министры сельского хозяйства России, Молдавии и Грузии, а это «короли» фирмы по садовым и огородным машинам».

– Спасибо, – сказали министры.

– Мерси, – сказали фирмачи.

Вальяжно, с пресыщенной осведомленностью, министры прошлись вдоль стендов, проявляя больше дипломатического интереса к продукции фирмы, нежели инженерного любопытства к конструкции сельскохозяйственных машин. Не более одного взгляда они затрачивали на то, что так сильно удивляло Орлова, что сделано было тысячью рук талантливых изобретателей.

Орлов стоял в стороне и представлял, как, должно быть, трудно министрам перейти от общего размаха к конкретному делу. Он и за собой наблюдал эту слабость, только в обратном, когда из-за нехватки времени, собственного бессилия или дикой необходимости делать несвойственную ему работу он смело шёл на замену конкретного дела правдоподобным и общим умозаключеньем. Он часто видел эту нелепость в других, порочно переходившую иногда в формализм и неразбериху.

Но он замечал и другое, что получившему образование и занимающему высокий пост человеку психологически сложно публично сознаться в том, что он знает не всё, сложно найти в себе силы и честно выделить и обнажить составляющие того, что он знает, что знает неполностью и что не знает совсем. Он понимал, что в эти минуты быстрее предательски приходят дипломатичность и гибкость, так прекрасно улучшающие общение, но так несносно наносящие вред настоящему делу.

Впечатление былое такое, что министры знают всё, и поэтому французы, не утомляя их долгими объяснениями, предложили коньяку и пригласили в комнату, предназначенную для деловых бесед и отдыха. Министрам нравилось заискивающее гостеприимство французов.

– О! У вас такая огромная и богатая страна! Франция тоже прекрасная страна, но маленькая. Давайте за дружбу! – французы подняли бокалы.

– Нашей страны и Франции! – восторженно предложили министры.

– Нет, нет. За дружбу нашей фирмы с вашей страной! – заманчиво улыбнулись французы. – Ведь вам нужна наша продукция?