Текст книги "Крутые излучины (сборник)"

Автор книги: Алексей Башилов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)

Обида мальчика

Мальчик обидел мальчика… Как это часто бывает, и как часто мирятся они взаправду, забыв о стычке. Наверное, ни один взрослый не может делать это с такой лёгкостью. Дело не в том, что взрослый не желает простить и сменить гнев на милость, а вот мальчик не может гневаться на своего закадычного друга. Может он брови насупить, обидеться или рассерчать на приятеля, но совсем не из-за случившегося, а потому, что дружбы нектар на миг вдруг прервался. И досада его берёт сильно печальная! Вот только почему лучший друг не понимает этого? Ведь вместе было так хорошо!

Итак, мальчик обидел мальчика. А случилось это однажды при плохой, дождливой погоде, на осенней учебной практике. Учащихся первого курса Псковского сельскохозяйственного техникума на целый месяц направили убирать картошку.

Второй день бесконечно льёт мелкий, тоскливый дождик и мы не выходим на работу. По узеньким окнам старого колхозного клуба, в котором нас разместили, стекает дождевая вода. Ребята лежат на раскладушках – кто читает, кто пишет письмо, кто дремлет или мечтает. Двое ребят, Колька Смирнов и Сашка Подобедов, играют в шашки. Рядом с Колькой друг детства Вовка Иванов, а у Сашкиного плеча – Виткин Боря, «болеют», значит, переживают каждый за своего игрока. Я у ребят за старшего мастера, командир студенческого отряда. Лежу в дальнем углу на раскладушке, они все у меня на виду: трудолюбивый Колька, жизнерадостный Вовка, слабохарактерный Сашка и Борька-хитрец.

За окном по-прежнему льёт дождь, дрожит листва, струи изумрудной воды омывают стёкла. Ребята, убаюканные шумом дождя, постепенно засыпают. Спит на соседней кровати Никитин Иван, клубочком свернувшийся в лотке матраца. Лишь четверо неутомимых дружков сражаются, двое на двое, на игровой доске, их силы равны, вот и упорствуют они так долго, дерутся за престиж, за лидерство в группе. Поставили между кроватями стул, на стул доску и давай резаться. Два раза подряд выигрывал Колька, затем Сашка отыграл, потом вновь проиграл. После этого опять победил Сашка, нужно было отстоять ещё одну. Оттого Вовка и нервничал около Кольки, переживая во сто раз больше его. Сашкин товарищ вёл себя намного умней, следил за игрой и, зная в ней толк, потихоньку подсказывал из-под руки. Тихо-тихо, но мне было слышно.

– За фук бери шашку, вон он забыл съесть. По закону так надо, бери.

И Сашка брал шашку, переворачивал её обратной стороной, фукал в выточенное дно шашки и клал в сторону.

– Не ставь сюда.

Сашка задумчиво чесал затылок, тёр кипу непослушных волос, морщил в натуге лоб, усиленно думал и всё же внимал шептуну.

– В дамки иди, в дамки. Не жалей фишку, отдай её на съедение, зато в дамках будешь.

Шашки сошлись вплотную, потери с обеих сторон были равными, никто не хотел уступать инициативы, никто не желал быть побеждённым. То же самое происходило и у болельщиков. Вовка всей душой стоял на Колькиной стороне, он не мог терпеть поражения от Сашки-зазнайки.

Ему хотелось проучить его вместе с другом, и поэтому он много шумел и суетился, не в силах даже оценить позиций или подсказать, как Борька. И Колька, не имея поддержки, растерялся и застыл у доски. Он сидел неподвижно, подперев правой рукой подбородок, изрядно его разминал. Размышлял он иль «тормозил» – не понять, но он играл честно, своим умом и всегда прерывал подсказку своего друга.

– Вовка, не мешай играть, – обрывал он холодно, с укором смотря на него.

Но какой там не мешай играть, когда Сашка вёл в дамки шашку.

– Ну что ушами хлопаешь? Не зевай, опять проиграешь! – в сердцах выговаривал Вовка, шумел неистовей и вскоре изрядно надоел своим разбушевавшимся настроением.

– Иди отсюда, чудак восьмиклеточный. Не суй свой нос, куда тебя не просят. Вали отсюда! – Колька впрямь рассердился, понял, что проиграл, и наотрез отказался от такого помощника.

Вовка обиделся и ушёл.

– Ставь на большую дорогу и тогда ему конец, не пройдёт он, – завершал своё дело Виткин, и его чёрные глаза разжигались удачей. Был он сейчас особенно некрасив, коренастый, пригнувшийся, с длинным запущенным чубом на пол-лица, из-под которого выглядывали вороватые глаза. Когда я с ним разговаривал, он никогда не поднимал глаз, диковато смотрел в сторону, словно в приоткрытую рядом дверь, и его непокорный взгляд шаловливо бегал. Вот и сейчас он достиг своего, выкурил болельщика Кольку и помогает Сашке, он уверен, что выиграет Сашка.

Снова были расставлены шашки, игра продолжалась. Вовка, насупившись, сидел в стороне, старательно заставляя себя не смотреть туда, где раздавались голоса обидчиков.

«И кто только игру эту придумал? Сиди как чурбан, переставляй деревянные фишки, двигай вперёд, да не зевай, вот и вся тут игра. Не больно-то интересная. И что они в ней только нашли? Шумят, волнуются. Ну и пусть, а мне до них дела нет».

Он взял с тумбочки транзисторный радиоприёмник и начал крутить ручки настройки, делая звук то тише, то громче. Настроил на песню, включил на всю громкость. Батарейки питания, порядком иссякнув, давали только полтона. Эффекта не получилось. Тогда Вовка одним броском упал на раскладушку, положил руки под голову, ногу за ногу и принял позу счастливчика, свободного мечтателя, широко открыл глаза и стал неподвижно смотреть в потолок.

А между тем обидчики шумно и весело, позабыв про Вовку, играли в шашки.

– Ух ты, красивый ход! Сразу три штуки сбил! – восхищался Сашка Борькиной подсказкой.

«А голос у него, как у ехидны», – Вовка ещё раз прогнал ручку настройки. На душе у него было неладно. Время шло, а он оставался один. Спать не хотелось, песня не нравилась, а ребята – плохие друзья. Горечь от оскорбления, обида разъедали его.

«Они думают, что я хуже всех, что я самый плохой. Эх, Колька, Колька, а друг ещё называется, не разобрался, в чём дело, а ведь Виткин Борька – хитрец. Всё, из-за него дружба наша полетела, это он нас поссорил с Колькой. Шептун он самый последний, из-за его подсказок Сашка выиграл. Как я этого сразу не понял? Обхитрил он нас, я-то думал, по-честному будет. Ну, хитрец, я тебя проучу, я не дам разрушать нашу дружбу».

Вовка словно прозрел, распутав паутину смешавшихся чувств, затмивших настоящую правду. У него не было опыта жизни для утверждения своей правоты, но чутким отзывчивым сердцем он различал, где хорошо и где плохо.

«А Сашка Подобедов? Его второго к «стенке». Выиграл ведь на подсказках, развесил уши-локаторы. На чужих подсказках далеко не уедешь. Какой ты лидер? Ты просто послушная игрушка в хитрых руках Виткина».

Вовкин внутренний голос звучал всё уверенней, громче и громче, он прекрасно себе представил, как с ними расправится.

«Нет, к «стенке» нехорошо. Я напугал бы сначала, дал им понять, что и кого надо любить и как исправляться. Пусть знают, что Вовка самый отличный парень, пусть говорят спасибо, что их научил уму-разуму. А Кольку, честного простака, я сам по-дружески убедил бы, и он снова будет со мной».

Вовка разошёлся не на шутку. Свой гнев, обиду на бывших друзей, до этого мирно игравших с ним, он перенёс на борьбу. В ней он видел целебный исход и мощную силу справедливых решений в пользу добра. Да, теперь он был настоящим гордым мечтателем, с одухотворённым лицом героя, он широко раскинул ноги, вытянувшись во весь рост, положил руки на грудь. В такой позе он был силён и прекрасен.

Ребята уже в беспорядке стучали шашками: один зевнул, другой соврал, третий заспорил – игра наскучила, не пошла. Тут они вспомнили, что нужно поесть. Шашки в кучу, колбасу и хлеб на стул.

– Вовка, ходи есть, – позвал Колька.

Вовка повернулся и при полной естественности тона, словно ответ был заранее подготовлен, ответил:

– Ешьте, я не хочу.

Он взял с окна книгу, открыл и усердно начал читать. Запах вкусной пищи быстро распространился по комнате, дошёл он и до Вовкиного носа, приятно пощекотал его, напомнил о пустоте в желудке и стал разделяться на другие чудеса. Ароматный хлеб и привкус чеснока – оба вырисовывали образ бутерброда. Обида незаметно желчью разлилась в желудке, он заворочался на раскладушке, потерял строчки текста.

«Нет, вот если Борька пригласит, это будет значить, что он знает, почему я сердит, тогда можно не отказаться».

Ему хотелось простить, помириться, однако гордость вновь вспыхнула в нём. Он попытался отвлечься, продолжая читать, но эти аппетитные хрустящие звуки донимали его.

«Может, я тоже не прав, их ведь трое и все отвернулись от меня, значит, они правы, а всё это из-за моего паршивого настроения. Наверное, незачем было обижаться на Кольку, сердиться на Сашку и гневаться на Борьку».

– Вовка, ты есть будешь или нет? – его звали вторично.

Вовка отказался от приглашения и предпочёл гордое одиночество: стойкость и принципиальность для него были важней.

Я был рядом и оказался невольным свидетелем этого случая. Я ждал, что дружба снова потечёт тёплым, неистощимо щедрым ручьём, и ошибся. Всё было намного взрослей.

Готов побеждать и гибнуть

Костя Иванов

В конце рабочего дня, поскрипывая протезом, к нам обязательно заходит Алексей Петрович. Неймётся ветерану войны в майские дни от фронтовых переживаний, хочется пересказать многое молодым.

– Если бы разрешали тогда дневники вести, то и вам бы понятнее было, и мне легко вспоминать.

Он медленно усаживается на стул с подлокотниками, и мы с интересом начинаем слушать.

– Я знаю: вам про любовь интересно, а ведь и у меня раздумья о ней.

Впрочем, если совсем точнее, то это случилось так. Алексей Петрович утвердительно стукнул рукой по столу и начал рассказ:

…Молодого солдата Костю Иванова взяли в плен под Смоленском в 1941 году. Всё меньше и меньше он надеялся выжить в фашистском концлагере.

Чёрные светофоры его ввалившихся глаз были едва наполнены признаками жизни. Однажды его вытолкнули из шеренги и, ударив автоматом в плечо, подвели к офицеру.

– Ты есть короший деревенский мюжик, а на мой ферма отличный коровий навоз. Будешь работать, как у себя дома.

Раскачиваясь из стороны в сторону в кузове автомашины, Костя понял, что у него нет другого выхода.

Привычно потянулись его исхудалые руки к труду…

Поигрывая изящной тростью, немец-хозяин подбадривал:

– Рус, корошо. Так, так, рус, корошо.

И Костя всё крепче и уверенней впрягался в известное крестьянское дело: чистил хлев, копал землю, таскал всякие грузы.

– Ваз махен? Что мне делать? – только эти немецкие слова позволял ему произносить псевдоариец. «Выживу, обязательно выживу», – проникал в глубину сознания беспомощного, пленённого солдата голос сильного, уверенного человека.

Барон фон Шнёте разрешил кормить пленного три раза в сутки.

– Будешь корошо кюшайть, будеш гут арбайтен-работа.

Костя не возражал.

«Держаться, хоть за воздух буду держаться!» – говорил он и видел перед собой мать, провожающую его на фронт, падающую на землю от безутешного горя, с вытянутыми вперёд руками… Сколько раз он терял надежду на своё возвращение, и столько же снова её находил…

У барона фон Шнёте была белокурая дочь. И вскоре после того, как просветлело на свежем воздухе молодое лицо солдата, вспыхнул на щеках у неё жгучий румянец любви.

Немец всё понял и предусмотрительно отправил её в другое поместье, а пленного стерилизовали особым хирургическим способом.

Оставшиеся до победы два года Костя угрюмо работал в саду и на пасеке, а спустя ещё небольшой лагерный срок в три года, когда полностью снял вину перед своим народом за сдачу в плен, вернулся в фуфайке, коротко стриженный и с вещмешком в родную деревню.

Её немцы сожгли, мать похоронена. На опустевшем месте, около чистой берёзовой рощи, построил дом, вырастил сад и развёл пчёл…

Алексей Петрович замолчал, а потом снова продолжил.

– Теперь самый лучший мёд у Кости-пчеловода.

– А как насчёт этого самого?.. – поспешил неугомонный Игорь Скворцов.

– Медку чтоб достать? – держит паузу Алексей Петрович.

Игорёк заёрзал, словно от холода.

– Да, нет! Ну, это… Вы сами знаете, о чём…

– Взял он себе в дом молодую вдову, – продолжил Алексей Петрович, – и честно ей всё рассказал о себе.

– Ну, а дальше-то что? – любопытствовал Игорёк.

– А потом родилась у него дочка, и назвали её Марийкой, как его мать.

Алексей Петрович опять замолчал и смотрел красиво куда-то вдаль.

– Только кто-то дознался и сообщил Косте, что в этом деле был примечен деревенский пастух. Тут Костя посуровел, напрягся и прямо ответил: «Как бы там ни было, а на нашей земле немцем не вырастешь. А что касается меня, так я и другую дочку, если всё по-умному делать, смогу воспитать».

– Так что же там было? – не унимался Игорёк.

Алексей Петрович уже завершал рассказ.

– Точно сказать не могу, но народ поговаривал, что суровой ниткой они ему перевязали канал; знали врачи, что делали.

Всем показалось, что Алексей Петрович высказался до конца, забеспокоились, что он не будет больше задерживать их внимание.

– Не всё я вам о войне рассказал, как-нибудь снова зайду.

Вся слушавшая молодёжь встала по стройке смирно.

Алексей Петрович молча, но торжественно, скрипя протезом, вышел из комнаты.

Воспоминания о войне переполняли его. С той поры прошло пятьдесят лет, хотелось ещё многое рассказать, а жить оставалось не так и много.

Казах Асынбай

Для Алексея Петровича война – до сих пор не окончившийся урок.

– Этот букварь поучительный. Нам выпало его открывать, а читать многим придётся.

Никто из ребят не собирается возражать. Приятно изучать новую книгу, но ещё притягательней слушать полюбившегося тебе человека.

…Фронт 1943 года. Зима в Карелии. Солдаты в окопах. Задача ясна – наступать.

Сержант Добин, призванный из Сибири, кивая в сторону немцев, откуда сорвался быстро угасший звук, озлобленно говорит:

– Слышишь, у фрицев песок из штанов сыпется.

Его напарник, молодой солдат, лицом похожий на школьника, потянулся к перископу стереотрубы.

– Опять девку к немцу ведут, – звучит его оскорблённо-обиженный голос.

Кончик папиросы, зажатой в губах, медленно опускается.

– С противотанкового ружья, может, ему влупить?

– Темно, за бабу, подлюга, прячется.

Наутро, чуть свет, женщину-пленницу отправляют опять в лагерь для пленных.

Добин ругается и смачно плюётся. Его напарник, словно боёк в затворе, вытянулся и замер в яростном напряжении. Стрелять в неё никто не решается. Ночью фашисты трусливо светят ракетами, днём шьют пулями снайпера.

– Стерва, совсем обнаглел! – топорща конец папиросы вверх, жалуется молодой солдат прибывшему на наблюдательный пункт казаху Асынбаю, который всегда один выполнял задание и потому был прозван «одиноким» бойцом.

Асынбай внимательно осмотрел оборону противника. Сближение не больше ста метров.

– Заедрёная заноза мать, каждый день молодуху повадился приводить, – Добин показывает в сторону дзота, замаскированного верхушкой кустарника.

Асынбай угрюмо молчит. Второй день он упрямо смотрит в трубу перископа. По всей линии Медвежьегорского направления хлопает перестрелка.

Вышедший из леса безрогий лось, проваливаясь по грудь в глубоком снегу, ломанулся вдоль линии обороны, зацепил несколько мин, взорвавшихся позади, и повернул в сторону. В солдатских окопах прокатился смех.

– Не стреляй, Добин, видишь, как ему повезло.

Добин и сам не хотел стрелять, но по-привычке ответил:

– Ты лучше германцу об этом скажи.

Асынбай на следующий день взялся за дело, финским ножом зондируя снег, пополз к дзоту, образуя ход. Молодой солдат, решившийся ему помогать, вскоре конфузливо вылез и побежал в блиндаж.

Расталкивая снег и вдавливая его головой, руками и телом, бесстрашный Асынбай медленно продвигался вперёд, осторожно выкусывая щипцами проволоку и обезвреживая мины. Добин по-прежнему наблюдал за противником, нервничал и ругался, когда из-за сопки в его сторону вылетал с завывающим свистом миномётный снаряд.

В три часа ночи Асынбай подполз к немецкому дзоту со стороны клозета, расположенного в реденьких ёлочках, не замеченных им в перископ.

С вершины занятой немцами сопки постоянно взлетали ракеты и освещали пространство. Внешне всё было спокойно.

Часовой около дзота переминался в снегу с ноги на ногу, испытывая в желудке неудержимую слабость. Асынбай ударил его в грудь ножом, тот даже не вскрикнул. Второго немца, дремавшего возле рации, тоже уложил безшумно.

Очередь была за последним. Голый офицер рванулся с полатей, но, сшибленный резким ударом разведчика, врезался головой в стену и тоже затих.

– Убей, убей меня, я прошу тебя, – женщина-пленница в отчаянном ужасе царапала скрюченными пальцами красивое, молодое лицо. Ей было лет восемнадцать.

Асынбай взял офицерский китель с планшеткой, накинул шинель на обнажённую пленницу и повёл за собой по снежному ходу.

На командном пункте часовой сообщил, что Асынбай выполнил свое обещание и повёл женщину в штаб полка.

– Ну, теперь фриц разыграется, – предупредил Добин молодого бойца.

Через час запоздало полетели залпом снаряды…

При этих словах Алексей Петрович загремел под столом протезом.

– В бою за сопку и меня зацепило осколком, чуть быстрее бежал бы вперёд, может, и проскочил бы.

Алексей Петрович опять отпускает военную шутку, но никто не смеётся, ждут продолжения.

– Не припомнится что-то… то ли снайпером она стала… то ли Асынбай её куда-то увёз. Вот видишь, и забываться стало. Жизнь, она не стоит на месте.

Сашка-одессит

Третий день подряд приходит Алексей Петрович рассказывать фронтовые были, и мы внимательно слушаем.

– Вам какую невесту теперь подавай? – спрашивает он, обращаясь почему-то к Юрику Королёву.

– Никакую, – отвечает тридцатилетний Юрик. – Все они одинаковые.

– Ну, коли так, тогда об этом и поведём разговор.

Алексей Петрович удобнее устраивается в кресле, поправляет галстук и вот о чём вспоминает, и опять не о себе…

…Матрос Сашка Малахов решил, надо бежать из фашистского плена. Каждый день, простукивая ботинками деревянный мост через речку Рейн, из лагеря в карьер и обратно, эта дерзкая мысль у него обострялась сильней.

Осенние дни стали короче, из карьера возвращались уже затемно. Сашка выбрал момент и прыгнул с моста. Фашисты закричали со всех сторон:

– Шлюсен, шлюсен! Рашен солдат!

Яркие, светящие пули взбороздили тёмную воду. Сашка крупными махами втягивался в спасительную стихию, выныривал и снова уходил в глубину.

Фашисты прекратили стрельбу по Сашке, полагая, что убили его. Сверкая фонариками и стреляя в воздух для устрашения, они погнали бегом колонну пленных.

Сашка через час выполз из речки и замаскировался в лесу.

Рано утром послышались властные окрики немцев, и он содрогнулся от страха.

Перед ним возвышалась колючая паутина проволоки.

Его занесло к территории другого лагеря. В нём были женщины и дети. Одна худая девчонка сидела совсем рядом. Они начали переговариваться. Она бросила ему кусочек хлеба.

Два дня отсиживался Сашка около лагеря. Днём сидел на дереве, наблюдал, ночью снова полз на знакомое место, подкормиться хлебом. В лесу он нашёл автомат (с дерева увидел, как фриц его прятал). Автомат прибавлял ему сил и уверенности. Смутно рисовалась дорога на родину.

– Как же мне хочется быть с тобой! – разглядывая через проволоку Сашку, шептала трепетно и тихо не ожидавшая больше увидеть его девчонка. – Тебя могут схватить.

– Нет, теперь я без боя не сдамся.

– Когда дойдёшь до наших, повидайся с моими.

– Ты тоже запомни мой адрес. Судьбу не обойти, а через Германию можно пройти, – и он бесшумно исчез в лесу.

После побега Сашка съел несколько неизвестных ему горьких ягод и кислой травы. Внутри гудело от голода и напряжения. Выяснив, что на хуторе хозяин живёт один, он решил прокрасться к погребу, но старик заметил его.

– Ихь антифашист. Ихь коммунист, – говорил немец, поднимая рубашку и показывая изуродованное пытками тело.

Сашка поверил и опустил автомат.

– Я помогу вам добраться до Франции. Там формируется отряд освобождения. До России вы не дойдёте. Скоро будет холодно.

Сашка долго взвешивал оба маршрута и согласился с Гансом. Ночью он снова пробрался к женскому лагерю, и дождавшись Марийку, передал ей через проволоку хлеба и сала. Марийка заплакала.

– Я тебе помогу, Марийка, я тебе помогу. Это я тебе говорю, Сашка-одессит, – повторил молодой матрос, приглушая ладонями звук голоса. Марийка, отрицая эту возможность и выражая своё сожаление, сжала худые плечи и ничего не сказала.

Сашка знал: кто в лагере теряет надежду выжить, тот погибает. Ганс выслушал его просьбу внимательно, но на помощь решился не сразу, осторожничал и перепроверял намеченный план.

Притворившись глухонемым придурковатым сыном и несчастным слабеньким старцем, Сашка с Гансом пошли выкупать невесту. Немцам понравилось подобное развлечение, они построили женщин и, дурашливо гогоча, подталкивали старика и глуповатого сына вдоль строя.

Сашка остановился напротив Марийки, она его не узнала. Немец с закатанными рукавами дёрнул её к себе и рассмеялся:

– Как она любит немецкий солдат, сама бросается мне на шею!

Он рассмеялся, кривляясь и притоптывая кирзовыми сапогами, и швырнул Марийку придурковатому сыну.

(Ганс перед этим два дня носил шнапс и закуску в лагерь.)

Когда Сашка перестал кривить рот и пучить безумно глаза, Марийка обхватила его двумя руками да так и не расставалась всю ночь. Оставив Марийку у Ганса, Сашка пошёл во Францию.

Его нашла спящим в копёшке связистка из отряда освобождения. И вскоре он был зачислен бойцом.

Французам понравился весёлый и отчаянный парень Сашка-одессит. При выполнении очередного задания Сашку ранило. Лечила его в деревне девушка-связистка. Когда он полностью выздоровел, она просила его остаться хозяином дома. Показала ему всё, что имел её погибший отец.

– Это богатство будет твоим, – говорила она, горячо прижимая его к себе.

По рации Сашка узнал, что в России началось Сталинградское наступление немцев. Не могла удержать его долго француженка. В трюме транспортного судна из Франции Сашка попал в Югославию. Поездом, пешком, ползком добрался в Россию.

После специальной проверки воевал под Курском. Потом освобождал Европу… Остался живым под Берлином, хотя и был прошит ещё не однажды пулями…

…На этом Алексей Петрович окончил рассказ, широко и свободно распахнул руки, как воин-победитель.

– Вот такой-то закваски у нас человек!

Восхищённо, почти до слёз, радовался ветеран, и это чувство передавалось ребятам.

– А как же Марийка? – спросил холостяк Юрка Королёв.

– Верней и преданней, чем Сашкина жена, которая Марийка, не отыскать. И Сашка этим гордился.

На следующий день Алексей Петрович пришёл на работу в парадном военном мундире. В медалях и орденах. Ребята искренне поздравляли его с праздником, Днём Победы.