Текст книги "Крутые излучины (сборник)"

Автор книги: Алексей Башилов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 23 страниц)

Два взгляда на единый ведический мир

Сергей Есенин и Николай Рубцов – два русских поэта, гордость русской культуры.

Жизнь и творчество С. Есенина пришлись на эпоху перемен, монархический строй России менялся, народ выбирал новый, социалистический, путь развития.

Жизнь и творчество Н. Рубцова тоже пришлись на эпоху перемен, страна находилась на пороге демократических преобразований.

И в одном, и в другом случае смена жизненной программы, общественного устоявшегося лада сопровождалась дисгармонией нашего бытия, происходил исторический и идейный разрыв, несбалансированность общества по интересам, проявляющаяся в депрессивности одних и бесноватости других.

В такие периоды, когда один лад (строй) сменяется другим, появляются поэты-философы, охватывающие в своём сознании два лада вместе, переживая за ростки нового и сберегая ценности прошлого. Это удаётся сделать при наличии мировоззрения более высокого уровня обобщения и понимания сложности окружающего мира – более масштабного (большое видится на расстоянии), углублённого в историческую эпоху, наполненного упорядоченным здравым смыслом, очищенного от цивилизационных ошибок и нетерпеливых действий.

Источником творческого вдохновения для двух величайших поэтов был жизненный путь, движение от лучшего к наилучшему, от истока «малая родина», через вершины исторических достижений «большой родины» к судьбоносному, стержневому идеалу Древнейшей Руси.

Рождение социализма и его закат воспринимались поэтами через более глубинный образ существующего внутри народа идеала Святой, Светлой, Белой Руси.

Вот что пишет С. Есенин в статье «Ключи Марии» в 1918 году: «…Все величайшие наши мастера зависели всецело от крещёного Востока. Но крещёный Восток абсолютно не бросил в нас в данном случае никакого зерна. Он не оплодотворил нас, а только открыл лишь те двери, которые были заперты на замок тайного слова…».

Первые строки его статьи, изложенной как программный трактат, сразу ориентируют на что-то значительное для русского человека. Читаем далее.

«Самою первою и главною отраслью нашего искусства с тех пор, как мы начинаем себя помнить, был и есть орнамент. Но, просматривая и строго вглядываясь во все исследования специалистов из этой области, мы не встречаем почти ни единого указания на то, что он существовал раньше, гораздо раньше приплытия к нашему берегу миссионеров из Греции».

С. Есенин в данном фрагменте подчёркивает наличие предвзятого мнения «специалистов» в отношении исторической самостоятельности русского народа. И далее он подтверждает это достоверными данными.

«…Наши исследователи не заглянули в сердце нашего народного творчества… Орнамент – это музыка. Ряды его линий в чудеснейших и весьма тонких распределениях похожи на мелодию какой-то одной вечной песни перед мирозданием. Его образы и фигуры – какое-то одно непрерывное богослужение живущих во всякий час и на всяком месте. Но никто так прекрасно не слился с ним, вкладывая в него всю жизнь, всё сердце и весь разум, как наша Древняя Русь… Всё от древа – вот религия мысли нашего народа».

Остов этого древа выявляется и сегодня через однокоренные слова-завязи русского языка: род, природа, прародина, родина, родители, родственники, роды, родинка и другие интерпретации.

Далее С. Есенин говорит: «Символическое древо, которое означает размножение семьи, рода, исстари сравнивалось с ростками, пускаемыми из себя деревом… Параллель, проводимая в языке и народных поверьях между ветвистым деревом и многочадною семьёю или целым родом, с особенною наглядностию заявила себя в обычае обозначать происхождение людей и степени их родства через так называемое родословное древо…»

Настолько ёмко и содержательно излагает свои мысли С. Есенин, что хочется больше его цитировать, чем комментировать.

«…Нет, не в одних только письменных свитках мы скрываем культуру наших прозрений через орнаментику букв и пояснительные миниатюры. Мы заставили жить и молиться вокруг себя почти все предметы…»

Это очень важный момент – жить по правде, слитно с природой, временем и народом. Жить не по абстрактным идеологемам, а по канонам естественно-природного бытия. Читаем дальше и поражаемся свежестью мыслей поэта, даже в наши времена.

«…За культурой обиходного орнамента на неприхоженных снегах русского поля начинают показываться следы искусства словесного. Уже в X и XI веках мы встречаем целый ряд мифических и апокрифических произведений, где лепка слов и образов поражает нас не только смелостью своих выискиваемых положений, но и тонким изяществом своего построения. Конечно, и это не обошлось без вмешательства некоторой цивилизации западных славян, разъезжавших тогда на осле христианства, но ярчащая, сверкающая переливами всех цветов русская жизнь смыла его при первом же погружении в купель словесного творчества…»

Далее особенно важно подчеркнуть научную значимость и новизну аналитического мышления С. Есенина, систематизирующего основы поэтического творчества.

«…Существо творчества в образах разделяется так же, как существо человека, на три вида – душа, плоть и разум. Образ от плоти можно назвать заставочным, образ от духа – корабельным и третий образ от разума – ангелическим. Образ заставочный есть, так же как и метафора, уподобление одного предмета другому или крещение воздуха именами близких нам предметов.

Корабельный образ есть уловление в каком-либо предмете, явлении или существе струения, где заставочный образ плывет, как ладья по воде.

Ангелический образ есть сотворение или пробитие из данной заставки и корабельного образа какого-нибудь окна, где струение являет из лика один или несколько новых ликов.

На этом образе построены мифы почти всех народов в их лучших произведениях, как «Илиада», Эдда, Калевала, «Слово о полку Игореве», Веды, Библия и др.

Воздухом его дышит наш русский «Стих о Голубиной книге», «Златая цепь», «Слово о Данииле Заточнике» и множество других произведений, которые выпукло светят на протяжении долгого ряда веков…»

Следует принять и упрёки С. Есенина в недальновидности мировоззрения русского человека, сохранившейся и до настоящего времени.

«…Наше современное поколение не имеет представления о тайне этих образов. В русской литературе за последнее время произошло невероятнейшее отупение. То, что было выжато и изъедено вплоть до корок рядом предыдущих столетий, теперь собирается по кусочкам, как открытие. Художники наши уже несколько десятков лет подряд живут совершенно без всякой внутренней грамотности. Они стали какими-то ювелирами, рисовальщиками и миниатюристами словесной мертвенности…»

«…У собратьев моих нет чувства родины во всём широком смысле этого слова, поэтому у них так и несогласованно всё. Поэтому они так и любят тот диссонанс, который впитали в себя с удушливыми парами шутовского кривляния ради самого кривляния».

Сергей Есенин создаёт и предлагает уникальную теорию «Словесной орнаментики».

«…Словесная орнаментика необходима как теоретическое показание развития словесных знаков, идущих на путь открытий невыявленных возможностей человека».

То, что писал Сергей Есенин в своих «Ключах Марии» об узловой завязи природы с сущностью человека, сводится к психологическому параллелизму народного творчества.

В соответствии с теорией органического образа рассмотрим слово «орнамент» в нашей интерпретации. Разделим его по слогам Ор-На-Мент: Ор – орать, говорить, творить На Ментальном уровне.

Орнамент бывает строительным – уникальная роспись деревянных крестьянских домов: резные наличники, коньки, символы солнца, фигурки. Орнамент изображается на одежде, холстах, полотнах и полотенцах. Орнамент выковывается кузнецом в металле. Орнамент прорисовывается на звёздном небе. С. Есенин своими стихами доказывает, что есть орнамент словесный. Орнамент в общем виде – это упорядоченная матрица структуры мирозданья.

Попытаемся раскрыть содержание словесного орнамента в соответствии с предложенной и в дальнейшем развитой классификацией С. Есенина.

Заставочный орнамент стихов – это последовательно-параллельное стихосложение слов в рифмующиеся строфы-матрицы. Это самый простой способ построения словесного орнамента. В нём уже существуют рифмы, но ещё нет поэзии. Орнамент как бы печатный, пишу о том, что вижу, и рифмую окончания строк. Он ограничивающий, рамочный, контекстный.

Корабельный или парусный орнамент стихов – динамичный словесный орнамент с движением в пространстве и времени. Наблюдается выход за границы одного мыслеобраза. Образ двойного зрения. Собирательный образ сумм внешних и/или внутренних фигур и мотивов. Космический полёт, путешествие.

Ангелический или изобретательский словесный орнамент, собранный по образу и подобию Божию, связывая человека-природу и вселенную различными узелками звуковой письменности. Уже не матрица, а своего рода «кубик Рубика». Образы преумножаются, соединяются с каким-то незримым, таинственным, но прозреваемым миром.

Образы и слова, слитые воедино, образуют звучащую мелодию поэзии, позволяют творить, раскрывая в себе подчас глубокий смысл.

Все три орнамента могут присутствовать в одном произведении. И ещё особенно интересное открытие С. Есениным «горбатых слов». «Они таят в себе что-то вроде подглядывания из-под угла, могут залезть в карман небу, обкусать края облаков, «через мудрёны вырезы» пройдут мурашами, в озере ходят щукой, в чистом поле оленем скачут, за тучами орлом летят, но все это только фокус того самого плоского преображения, в котором, как бы душа ни тянулась из чешуи, она все равно прицеплена к ней, как крючком, оттого что горбата».

По-видимому «горбатые слова» – это крутые, особо выпуклые слова, связываемые между собой не по строго детерминированным рифмам и правилам, а по содержательным, интуитивно открытым, изобретённым мыслеформам глубинной сущности происхождения русского языка.

Выделяя эти три (из шести) типа образов, С. Есенин делит всю нашу образность на некие составляющие, один образ может плавно перетекать в другой, «заставляться», уподобляться другим явлениям.

Это попытка Есенина сделать что-то новое среди «словесной мертвенности», попытка создать новую поэтику, новую поэзию. Поэт должен искать образы и орнаменты.

Прочитайте ещё раз стихи С. Есенина и Н. Рубцова, и вы наполнитесь ведическим космизмом природы, родоплеменными ритмами жизни славных предков наших и через ангелический словесный орнамент ощутите непрерывную связь с Богом. Ибо подобие Божие и есть сотворённые или услышанные через ритмы, рифмы и слова – мысли и образы Бога.

Так за «красных» или за «белых» оба поэта? Они за всех тревожных жителей Земли, за одну шестую часть Земли с названьем кратким Русь, за преемственность патриотов, людей божественного происхождения с земным и космическим, ведически гармонизирующим сотворчеством.

 
…О Русь, взмахни крылами!
Поставь иную крепь!
С иными именами
Встаёт иная степь…
 

С. Есенин

 
О, Русь – великий звездочёт!
Как звёзд не свергнуть с высоты,
Так век неслышно протечёт,
Не тронув этой красоты…
 

Н. Рубцов

Сопоставим эти гениально значимые строфы двух национальных русских поэтов. С. Есенин пророчески утверждает, что Русь, как исторический идеал русского народа, следует преемственно развивать и использовать, он естественнонаучный и единственно правильный путь жизни нашего народа.

А другой поэт, такого же высокого уровня мышления, Н. Рубцов закрепляет это, как аксиому бытия, вечно хранящую уникальную энергетику гармоничного непрерывного совершенствования духовной основы русского народа по божественным законам красоты.

Два поэта устремляют взгляд не в отдельно выделенную эпоху – Древнюю Русь (по утверждению некоторых несведущих литературных критиков якобы не имеющий никакого будущего), а взгляд в будущее из глубины знаний-вед Древней Руси, великолепно (красиво и системно) сформулированных в те давние времена и достоверно сохраняющих своё положительное значение через череду прожитых лет в обновляющейся перспективе.

Подтверждением тому могут быть «золотые» слова современного русского языка: природоведение, литературоведение, всеведение, поведение, наведение, приведение, неведение и многие другие однокоренные и сложно-связанные слова.

Есть поэты-пророки в нашем отечестве. Их народосберегающее значение актуально, как и прежде.

Предперестройка

В пятницу, перед выходными днями, для бойкой торговли в магазин вино-водочных изделий завезли несколько ящиков вина, водки и пива. Всю неделю пустовавшая витрина нарядно преобразилась долгожданным портвейном, водкой с разными этикетками, коньяком, шампанским и другими «жаждоутоляющими» напитками. Молодая девушка-продавец энергично сортировала поштучный товар: кому в руки, кому в глубокий портфель, кому в объёмную сетку. Так что очередь хотя и была длинной, но продвигалась быстро: передние подсчитывали деньги, задние зорко следили за внеочередными, а всякий вновь приходящий спрашивал:

– Кто крайний?

Человек тридцать, выстроившись в затылки и образовав зигзагообразную цепочку вдоль прилавка, витрины и коридора, представляли хоть и разнообразный, но сплочённый коллектив. И если кто подходил за спичками, его строго контролировали. Особенно бдительно вели себя последние, им ещё долго стоять, а первые, собственно те же последние, к тому времени уже примирялись и молчали. Получали товар и быстро расходились: одни устремлялись в соседний отдел, другие спешили домой, третьи – неведомо куда. В середине очереди стоял Думыкин, он приехал в гости на целую неделю, к любимому и дорогому дяде Евгению Семёновичу, давно осевшему в городе. В руках у него был объёмный портфель, на голове кепка. Он приехал из деревни и с непривычки боялся этого большого шумного города. Дядя уверял его, что завтра покажет все достопримечательности, но сначала необходимо выпить за приезд, вот поэтому они оказались здесь.

За ними стоял высокий важный господин, пренебрежительно поглядывая на пожилого небритого человека, разговаривающего с самим собой.

Господин часто вздыхал, резко переводил взгляд в сторону, всем своим видом выражая нервное раздражение и уничижение. Наверняка он попал сюда случайно и стоять в этой кошмарной очереди было ему не очень приятно.

Тут же нашлись и балагуры, сказители анекдотов. Один из них, маленький такой «живчик», доказывал, что водку не пьют только сова да телеграфные столбы, так как ночью не работает магазин, а у столбов стаканчики вверх дном. Другой, размяв во рту непослушный язык, просипел:

– А я пью только в двух случаях: когда есть в магазине селёдка и когда её нет.

– Ну, ты и пьёшь, – заметил третий. – Сколько выпить можешь, храбрец?

– А сколько будет – столько и выпью.

Изредка, как назойливые мухи, в очередь влетали проспавшиеся домохозяйки.

– Почём водка? Почём вино?

В таком порядке очередь продолжала двигаться в направлении к раздаче. Вот принял покупку молодой волосатый парень. Он необычно слаб: руки передвигал вяло, выглядел уныло, его оловянный взгляд из-под век, наполовину скрывавших глаза, считал сдачу.

Следующий по очереди поторопил его, и тот поспешно, зацепив пальцами горлышки бутылок, пошёл к выходу. Шаги его были быстрыми, но он плохо управлял телом, в общем, не удержал одну из бутылок и та, выскользнув из рук, ударилась о кафельный пол. И потому как находящаяся «драгоценная» жидкость покидала её навсегда, звук разбившейся бутылки был душещипательным, Думыкин сразу это отметил. Да, она упала и разбилась на мелкие части.

Грузная сердобольная женщина, стоявшая неподалёку, так и охнула, а у мужчин от этого внутри будто что оборвалось, словно опустились подтяжки.

– Раззява, – сказал господин.

– Ой, миленький, разбилась, – не выдержала женщина.

Всё это произошло так неожиданно и было до того досадно, что давно не брившийся человек, не видевший произошедшего, но среагировавший на слух, развернул побледневшее лицо и болезненно выспросил:

– Неужели водка?

– Да нет, пиво разбилось, – разрядил обстановку самый последний в очереди.

После этого стало чуть легче, многие заулыбались, начали шутить.

– Во, как бывает. Прямо из рук, словно птица.

– Видать, рановато ещё.

Парень тоже улыбнулся, но довольно кисло, махнул рукой и вышел. Дядя Женя после покупки приобрёл бутылку водки и четыре пива на вечер; на утро, как он объяснил Думыкину, бутылку вина и лимонад. Разговаривая о том о сём, Думыкин и дядя вышли на улицу.

В городе наступал вечер, его успокаивающая прохлада тонизировала разгорячённое тело, охлаждала нагревшийся асфальт. Сквозь стеклянные витрины отчётливо были видны разноцветные товары и деловая магазинная суета, последнее нервное напряжение дня.

Они прошли прямо и, свернув за угол, вошли во двор. То, что они увидели, заставило их приостановиться. Мужчина-инвалид в пиджаке катался по пыльной земле.

Он победно звал всех в бой на невидимого врага, при этом сам, сделав бросок вперёд, будто выхватил гранату и метнул её в «противника», затем, сделав два оборота вокруг тела, выпустил очередь из «автомата».

– Врёшь, гады! Меня не взять живьём! Вперёд, за родину!

Выглядел он ужасно: в пыли, словно в муке, волосы вздыблены, глаза расширены, грудь нараспашку, рот искривлен до чёртиков. У него не было одной ноги, и когда он в горячке бросался вперёд, то по инерции падал, тыкаясь оставшейся частью ноги в землю, надрывно мычал, скрипел зубами, проклинал войну и наметившуюся перестройку.

«Видать, досталось солдату», – отметил Думыкин.

– Идём дальше, не обращай внимания, это завсегдатай, – сказал Евгений Семёнович.

«Он совершенно запутался, ведь это не фронт, какая борьба и с кем бой, что с ним случилось? – продолжал переживать Думыкин. – Бедняга, наверное, как выпьет, так и всплывают мучительные картины ужасной войны».

Думыкину было жалко его, с болью в сердце вдыхал он вечерний воздух.

– Их у нас в микрорайоне два. Другой ещё круче, – продолжал Евгений Семёнович. – Одним словом, опойка, собирает пустые бутылки и сдаёт их в магазин, чтобы купить вина.

Они вышли на асфальтированную дорожку, идущую прямо к пятиэтажному кирпичному дому.

– Куда так спешишь? – послышался голос сзади.

Дядя Женя обернулся и увидел соседа по лестничной площадке, с тяжёлой сумкой в руках.

– А, Мироныч, здорово! – он подал руку для приветствия. – О чём это ты толкуешь?

– Здравствуйте, – кивнул сосед Думыкину.

– Да я рассказываю о Федоте, – дядя повернулся к Думыкину и продолжал: – Так вот, этот человек собирает испитые бутылки, подбирает их в парке под кустами, высматривает посуду около мусорных ящиков, а ещё носит с собой стакан. Увидит группу подходящих товарищей, подойдёт вовремя, как бы между прочим и не обязательно им скажет: «Аршин нужен?». Кому стакан нужен, тот сразу поймёт.

– Так его каждый и угостит? – засомневался Думыкин.

– Нет, он отдаёт стакан, а за услуги берёт пустую бутылку. Десять пустых бутылок – бутылка вина.

– Наверное, у него не хватает денег, поэтому он их добывает таким примитивным способом.

– Денег у него не густо, но и выпить не дурак. Каждый день две-три бутылки вина.

– Так он же сопьётся! Погибнет! А как же семья, дети?

– Нет у него ни детей, ни жены. Живёт в плоскушке, маленький такой домик, на окраине парка. Видать, человек слаб да и какие в его годы силы? Впрочем, трезвый – довольно интересный собеседник, а вот счастья в жизни так и не нашёл, не сложилось оно у него. Вот так никудышно фактически и заканчивается его жизнь, – затихающим голосом дополнил Евгений Семёнович.

– Чего уж там, пусть живёт, – решил приободрить его молчавший до сих пор сосед. – Такой человек безвредный, я бы сказал, даже полезный. Пускай собирает бутылки, это же здорово: одни пьют и бросают, а другие подбирают и пьют, всё чище будет. Это как в природе: круговорот, гармония.

Они поднялись на площадку пятого этажа, попрощались и разошлись по квартирам. Думыкин и дядя вернулись домой утомлёнными, с окончательно растерянным настроением. Мыслей не было никаких. По обоюдному согласию включили телевизор и опрокинулись в кресла, оплывая чувством покоя и пленительного бездействия. Сизая пелена экрана раздвинулась, и перед глазами открылся как будто бы не земной, но приятный, словно видения, мир. Шла передача «Больше хороших товаров».

Думыкин слегка оживился, постепенно набирая синхронную с текстом скорость собственных мыслей, настроенных на ту же волну.

Дядя почему-то расплылся в улыбке, встал и начал ходить по комнате, любовно трогая руками вещи, которые он совсем недавно приобрёл. Подошёл к зеркалу, взглянул на себя и начал кокетливо прихорашиваться. Зачесал тёмные волосы, открыв высокий белый лоб. Прогладил пальцами чёткий изгиб бровей и тонкую переносицу. Похлопал ладошкой по щекам, размял тугую, упругую шею. Красавец-мужчина в расцвете сил смотрел на него открыто, смело и широко. «Перестройка. Стране нужна перестройка», – соглашался он с новым мышлением, которое гипнотически преподносилось через радио, телевизор и прессу. Ему нравилась часто повторяемая крылатая фраза: «Процесс пошёл». Вроде как стакан вина принял, а дальше процесс наслаждения сам пошёл.

«Хорошо! Жить хорошо очень хочется. С перестройкой настоящая жизнь начинается. Видать, пришла и моя пора брать всё от жизни». Он откинулся в кресле и опять перевёл взгляд в телевизор.

Думыкину в это время вспомнилась деревня: «И у нас тоже не очень, но не так чтобы. Всё как-то больше природы, чем людей. Больше красивого, чем уродливого. Но людей не обманешь, предугадывают они заранее что-то противное человеку, как земные твари – землетрясение, как крысы – тонущий корабль. Пьют, значит, тревожатся, значит, понимают, что не смогут предотвратить ужасное. Пьют, как бы сигнализируют: не туда надо идти, не туда».

Быстро организовали столик и начали выпивать. Пили и смотрели телевизор. Разглядывали одни и те же картинки, но оценивали их по-разному. Дядя был за перестройку, Думыкин – против. Дядя всё как-то ближе к себе, а Думыкин – к народу.

– Можно выехать за границу.

– Забросим свои деревни.

– Бизнес – это выгодно!

– Это узаконенное воровство.

– Будем торговать со всем миром.

– Впустим торгашей – и исчезнут наши святыни.

– Такой одиозный союз нам не нужен!

– Союз должен остаться крепкой державой.

В таком духе Думыкин с дядей продолжали спорить по основным вопросам современной политики. Никто из них не знал, сойдутся их мнения в единую точку зрения или разойдутся, как в море корабли. Закончили тем, что осушили бутылку вина и пришли к общему заключению, что жизнь покажет, а время рассудит.

Растревоженные, в приподнятом настроении, они вскоре выбрались на балкон, на свежий воздух. Весна царила во всём. Ярко и отчётливо вырисовывались свежей зеленью распустившиеся деревья. Чёрная, не защищённая растительностью земля втягивала тепло, разогревая и пробуждая к жизни давно ушедшее лето. Трепетание птиц и радостные переживания человека раскрывались с удивительной силой, самозабвенно утверждая свою красоту и неповторимость. Всё вокруг становилось щедрым и не скупилось на общение. Невинное радостное состояние пронизывало природу, красивую, вечную, всё покоряющую и бесконечную.

Глубоко вдыхая весенний воздух, постепенно, словно из далёкого, длинного туннеля, появлялось манящее вдаль настроение. Надо было что-то придумывать, надо было что-то себе загадывать. Теперь уже скоро, совсем скоро, должна пойти полным ходом захватившая всех людей перестройка.

Поверх затихающего городского шума, движения транспорта и суеты величественно возвышались дымящиеся трубы, выпуская над городом тёмно-серую тень, которая хмурила солнце, смешивалась и собиралась вдали, у горизонта. Толстая труба каменной кладки, стоявшая недалеко от жилого дома, добродушно отпускала лохматым сплошным потоком серый клубящийся дым. Тощая металлическая труба бросала чёрный дым чуть меньше, но выше. За ними тянулись маленькие трубы котельных, струясь тёплым дымком. Автомобили оставляли после себя характерный запах сгоревшего топлива…

На душе всё равно было весело и радостно от ощущения весенней красоты, отдыхающих после трудового дня людей, строящихся жилых домов и пусть не всеми, но всё же ожидаемой перестройки жизни. Она уже идёт, но незаметно меняет направление и повернёт к «наилучшему». И это станет врагом «хорошему».