Текст книги "Крутые излучины (сборник)"

Автор книги: Алексей Башилов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 23 страниц)

Связистка Наташа

Корёжилась военная техника, и падали, пронзённые пулями, человеческие тела. Всё живое и неживое гнетущей, неотвратимой силой стягивалось в противоборстве и перемалывалось в ненасытной утробе войны. Они или мы. Откуда пришло это чудовищное противостояние?

Алексей Петрович снова рассказывал о человеческом горе, затерявшемся в неисчислимых страданиях целых народов.

…Псков немцы взяли сходу. Открыв люки перегретых танков, высовывались в чёрных мундирах опьянённые успехом солдаты и дико гоготали, указывая пальцами на Ленинград.

Комендантская служба установила свои порядки. Шлагбаумы, пропуски и посты.

Люди уходили в леса. Бермичева Наташа стала связисткой. Вместе с матерью вернулась она в свою деревеньку, расположенную недалеко от города, так и не успев понять, куда им бежать от немцев. Дом, сад и даже единственная коза Строчка, застрявшая в окошке хлева в порыве безумного животного страха, уцелели после бомбёжки.

Новоявленный комендант города требовал от населения продуктов питания. Козу Строчку, однако, немцы оставили. У коменданта было что-то неладно с желудком, и каждый день адъютант ездил в деревню за козьим парным молоком.

Козу доила Наташкина мать, а немец сидел в это время и ждал, пытаясь высказаться по-русски.

– Я не люблю война. Война – это плохо.

Циркая молоко в кастрюлю, женщина мысленно проклинала и гнала прочь всё сатанинское фашистское отродье вместе с учтивым немцем.

– У нас много хороших людей.

«Что же это за люди, если других уничтожить собрались?» – злилась Елена Фёдоровна. Так звали Наташкину мать.

– Гитлер во всём виноват. Мы не хотим война.

«Вот сейчас возьму и трахну поленом по твоей голове», – думала, негодуя, Елена Фёдоровна.

Однажды мать заболела, и Наташа, повязавшись грубым платком, в старой кофте и латаной юбке, вышла сама доить Строчку.

С немцем она не хотела разговаривать да и не стала бы никогда, если бы не поручение из партизанского отряда.

Немец скоро освоил русскую речь и даже пытался сам подоить Строчку. Наташа свыклась со своей ролью и вскоре принимала от немца Шульца подарки.

Почему-то так случилось, что Шульц первым начал рассказывать сведения, полезные для отряда, и здорово помогал Наташе в её напряжённой работе. Наверное, они полюбили друг друга. Так продолжалось весь период оккупации.

И лишь когда ответная волна яростного наступления наших войск опрокинула немецкую армаду и погнала её, как стадо перепуганных баранов назад, пришло время им расставаться.

– Я знаю, война скоро кончится, я вернусь за тобой, – лопотал взволнованно Шульц.

– Ну что ты, что ты, разве это возможно? – твердила своё Наташа.

– Ты никуда не уезжай из этого дома, я тебя отыщу.

Исчезли прочь с нашей земли незванные гости, а у Наташи родился мальчик, такой же прекрасный, как все дети планеты. Кто знал Наташу в отряде, тот относился с сочувствием, но были люди и с чёрным взглядом, наполненным злобой и пренебрежением.

Но не покинула Наташа своей земли, на которой похоронила мать, на которой рос её мальчик. Строился разрушенный бомбами город, а Наташа по-прежнему жила в маленьком домике. Сын стал военным и уехал служить на Север.

Наташа осталась одна. Но она верила в счастлтвую свою судьбу. Душа ее была сдавлена тяжёлой ношей ожидания…

Она часто стала болеть. Не выдержало сердце глубоко вошедшей, в самое подсознание, боли. Наступил момент, когда организм перестал сопротивляться…

Расскачиваясь в автобусе «Интурист», Шульц с трудом узнавал прежний город. Округ Гера, в котором он жил, стал побратимом города Пскова.

Выйдя из автобуса, он испытал чувство испуга, вины перед идущими мирно людьми. Он смотрел на новые дома, на купола отреставрированных церквей… Некоторые здания казались ему знакомыми.

Он попросил проводницу помочь отыскать деревянный домик на окраине города.

Он увидел его недалеко от пятиэтажного кирпичного дома.

Нет, теперь он совсем не спешил, вглядываясь в каждую деталь совершенно чуждых его быту вещей. Он отчётливее и отчётливее вспоминал единственное светлое время за весь период гнусной войны.

Металлическим звуком тисков щелкнуло сердце, когда на дверях он увидел замок, похожий на чёрный паук фашистской свастики.

В горисполкоме ему сказали, что Наташа до самого последнего момента не покидала дом и что её с трудом удалось переселить в городскую квартиру.

Но и там не было Наташи. Соседи объяснили, что она в больнице в плохом состоянии.

Войдя в палату, Шульц сразу узнал её, постаревшую и поникшую. Обнажив седую голову, растроганный до дрожи в голосе, он стал перед ней на колени и хриплым, сдавленным голосом сказал:

– Прости меня, что я не мог раньше к тебе приехать!

Наташа потянулась к нему худыми руками.

Шульц целовал их и плакал. Плакала Наташа, плакала проводница и медицинские сёстры.

– Я за тобою приехал, Наташа. Поедем ко мне.

Шульц с тревогой смотрел в её ожившие вдруг глаза.

– С сыном нам нужно посоветоваться, он в Ленинграде живёт.

Медленно отпускала её давняя боль. В окне больницы появилось ласковое, нежно-золотое солнце. Наташе почему-то поверилось, что она скоро выздоровеет. Она ещё не решилась, но всё же думала, как и зачем поедет в страну, из которой было принесено столько несчастья. Она сомневалась, что сможет его простить и полюбить.

…И вот только когда монотонно застучали колёса вагонов по железной дороге на запад, она поняла, что испытать ей придётся всё до конца, придётся взвесить и то, и другое…

– Вот такая история, – Алексей Петрович закончил последний сюжет на военную тему. – Война и судьба человека в ней непредсказуемы. Не угадаешь, что потеряешь, а что найдёшь. Война – рулетка, а жизнь – копейка. Войну мы выиграли у немца, мы их пересилили, перемогли, перебороли, преодолели. Человек покорен судьбе, а единый и сильный народ её изменяет сам.

– Теперь войны нет, воевать не с кем, – с обидой даже заметил Витька Смирнов, четвёртый наш собеседник.

– Война и в мирное время продолжается, только на своих территориях. Вот одолеете бандитский бизнес, повернёте его к человеку лицом, вот и ваша победа. – Алексей Петрович говорит уверенно, хотя сам давно снял военную шинель, а награды разместил на пиджаке, который одевает по праздникам и торжествам.

– Какая ж это война, когда линии фронта нет, враг не опознаваем, а вместо оружия деньги? – возражает Витька Смирнов и стесняется, что не преуспел ещё в бизнесе.

– Самый страшный враг – внутренний. Эксплуатация одних и нажива других людей остаются. Бой с бюрократией – вечный бой, – Алексей Петрович это говорит, как верный своей партии коммунист.

– И вечный бой, покой нам только снится, – соглашается Витька Смирнов.

– Вот то-то и оно-то, что человек ещё дремлет, а враг не спит.

Алексей Петрович заканчивает разговор, как бы оставляя правду за собой. Он собирается уходить, чтобы снова прийти и продолжить беседу.

– Жажда грабежа и поиск лучшей доли приводят к прямой военной угрозе, – Алексей Петрович торжественно закончил беседу и, бесспорно, выглядел победителем.

Ребята больше не возражали, кто соглашался, а кто задумчиво почёсывал затылок. Витька Смирнов был равнодушен, ему от службы в армии полагалась отсрочка.

Алексей Петрович

Алексей Петрович сегодня не стал ничего рассказывать, он принёс собственноручно написанные воспоминания о войне. Несколько листков текста с не очень разборчивым подчерком. Какое-то внутреннее предчувствие, что я могу быть писателем, побудило его вручить эти записи мне. И я их почему-то принял. Прошло с той поры, пожалуй, лет пятнадцать. Алексея Петровича уже нет, но листочки его остались. Я бережно их развернул и перечитал…

1941 год, война. Немцы напали. Година настоящих испытаний для человека. Взрослые встревожены, молодёжь серьёзнеет на глазах. Вот и мы, только что окончившие училище, расстаёмся с мечтой о назначении на работу, но заражаемся новой мечтой – побеждать в бою.

Объявлено о формировании. Военрук окружён ребятами, он записывает на войну.

Девушки, кучечкой в стороне, спрашивают: «Записался?». Кто кивает головой, многие отвечают: «А как же!».

Часов около десяти построились.

Перекличка. Все, кто записался, в строю. Военрук вынес две винтовки с просверленными стволами, но со штыком, пять противогазов, несколько учебных гранат. Объявил, что всё формирование будет размещаться в клубе.

Утром повзводно, кто в чём, уходили на работу, одни на строительство дороги Осташово – Волоколамск, другие на полевой аэродром. Лётчики добрые. Всё показывают, даже разрешают заглянуть в кабину самолёта.

Часто бывает тревога, прочёсываем лес с голыми руками, ищем диверсантов. Кормят отлично, работают полевые кухни. Спим на соломе, в клубе.

Так продолжалось недели три. Война подходила всё ближе, сводки радио неутешительные, чаще стала слышна воздушная тревога. Нас отпускают на три дня домой, попрощаться.

Дома как дома. Всё о войне позабылось, пошли с братом на пятачок – место встречи молодёжи. Первый раз осмелился проводить девушку. Делаю это неуклюже, а главное, стесняюсь своей одежды: спортивные потёртые тапочки, штаны с заплаткой на правом колене, рубашка из простого ситца в полоску, рукава засучены.

О чём говорили? Я больше молчал. Она спрашивала о назначении, подробно просила рассказать о гражданской специальности. Я рассказывал, как я хотел работать, моя специальность – политпросветчик-избач.

«Я построю библиотеку и радиоузел. Буду сам вещать людям новости. Буду писать для них стихи и рассказы и читать по радио. Организую оркестр. Люди будут отдыхать в доме культуры, играть в игры, смотреть кино, спектакли, концерты».

Стало совсем светло. Девушка скрылась за калиткой, и я пошёл к себе в сарай, на сеновал.

Около двенадцати часов дня разбудила мать: «Снеси сдай ружьё». Ружьё сдал участковому милиционеру, но мне его было жалко. Ведь за эту одностволку поймано и сдано двести кротов и пятьсот килограммов корья ивы. Нас в семье было восемь детей, ели кто когда, в основном хлеб и молоко. По дороге на рыбалку низко пролетел самолёт с крестами на крыльях. Я пожалел, что нет ружья. По дороге с речки заметил девушку, которую провожал. Свернул в сторону, чтобы не встретиться с ней, был босиком, штаны и рубашка порваны, к тому же мокрый. Поймал несколько налимов.

Вечером пришла молодая женщина и сказала: «Тебе повезло. Тебе двадцать лет. Завтра к девяти часам утра в военкомат». До военкомата пятнадцать километров, пешком через лес.

Я закурил и снова направился на пятачок – место встреч молодёжи в старинном парке. Соловьиные трели уже умолкли, но иволги над прудом продолжали свою перекличку. Стали подходить девчата. Я увидел свою знакомую, что провожал вчера. Подойти не осмелился.

Немного погодя она подошла сама: «Сторонишься? Меня не стесняйся. Скоро получишь одежду военную».

Мы отошли в сторону на скамеечку у пруда. Ничто не напоминало о том, что идёт война. Она внимательно изучала моё лицо. Я смотрел на неё изредка и видел только её добрые глаза. Они до сих пор в моей памяти. Её глаза выражали что-то очень важное, они как будто говорили, что ничего с каждым из нас не случится, хотя мы оба в опасности, но нас ждёт хорошее будущее.

Около двенадцати часов ночи до нас докатился рокот, засверкали вспышки. Бомбили Можайск. Вот она война, рядом. Я её вижу, но ещё не чувствую. Стихло. Уже глубокая ночь.

«Ступай, поспи хотя бы часок. Тебе рано вставать».

Мы расстались у её калитки. Она подала мне руку. Я взял и почувствовал, как внтури меня зажёгся огонь. Чуть задержал её руку в своей, глянул в глаза, отпустил, повернулся и, не чуя ног, ушёл на сеновал. Лёг, положив под голову руки, но не мог уснуть, хотя в голове было совсем пусто.

Чувствую, уже светло. Пора. Встал. Пошёл к пруду и умыл лицо. На траве обильная роса. Зашёл в дом. На полу блаженно спала вся малышня.

Вошёл на кухню. Поднял сковороду, закрывавшую чугун, в нём было варёное мясо. Достал полукилограммовый кусок и завернул его в полотенце. Вышел на улицу. Солнце ещё не взошло. Чуть постояв, пустился по дороге…

Все мысли по пути развеялись, впечатления остались позади. Я шёл, спешил к чему-то важному. Вот и Осташово. Плотина через Рузу. Военкомат.

Вокруг уже много народа. Ищу глазами знакомых, но никого не нахожу. Вошёл в комнату, где оформляют документы. Отдал документ об образовании. Оформив регистрацию, военный человек велел мне пройти в соседнюю комнату и ждать. В комнате много ребят, раздетых по пояс.

Среди них я увидел Мишку Обухова, большого друга по училищу, общежитию и совместным подработкам на пекарне, в лесу, на разборе поваленной колокольни. Я очень обрадовался, он тоже. Мишка был сильным парнем, а я мелочь и всегда пользовался его покровительством.

Я снял чёрный хлопчатобумажный свитер, майки не было, это роскошь. Оба по пояс голые. Первым пошёл Мишка, я за ним. Врачи внимательно осматривали нас. Но вот всё готово. Годен к строевой.

Ждать пришлось недолго. Подъехала зелёного цвета «полуторка», и подали команду садиться. В кузов первым вскочил Мишка и, подав руку, дёрнул меня так, что я ногами не почувствовал опоры на подставленную лесенку.

Машину окружили люди. Они лезли на неё, не боясь ничего, будто хотели ехать с нами или вообще вместо нас. Все стояли взволнованные.

Я не ожидал, что меня придёт кто-то провожать. Народ не отнимал от машины рук. Послышались рыдания и возгласы.

Я глянул в сторону здания военкомата и увидел стоящую на его фоне мать. Она видела меня, я поднял руку и стал махать ей. Она начала приседать, махая платком, и совсем опустилась на землю, безутешно рыдая. Я смотрел на неё до тех пор, пока машина не повернула за угол.

Да, мать всегда мать. Она спохватилась утром. Ей сказали, что я ухожу. А девушка, которую я провожал, разъяснила, куда пошёл. Она, бросив все дела, птицей летела, чтобы увидеть сына и, кто знает, может, в последний раз. Ведь война.

Я был готов сражаться и умиреть, а судьба оставила меня в живых, и я вернулся домой победителем.

Не́жить безбожная

Всеми проклятая, прозванная людьми костлявой, нелюбимая, отогнанная за пределы человеческого жития, в одиночестве и темноте, она, не́жить безбожная, собирала свои истощённые силы, готовя особо жестокий и дерзкий налёт.

Озлобленность на людей переполняла её бесформенно обвисшее требо с трясущимся скелетом. Она не умела, как нормальные люди, что-либо толковое делать, она могла только разрушать и губить. Как чёрное и белое, как смерть и жизнь, она была полной противоположностью людям. Больше всего её раздражала вторичность, зависимость от людей. Они живут, созидая, а ей, чтобы себя утверждать, надо разрушать.

И думала не́жить: «Люди забывают обо мне, а я о них помню всегда. Их всё больше и больше, а я бесконечно одна. Они могут спать, веселиться, а я не сплю никогда. Они могут жить и умирать, а я бесконечно мертва и жить по-людски мне совсем не дано».

Знала костлявая, что она сильнее людей, постоянно это подчёркивала, обдумывала каждое своё появление. С каждым разом озлобленность на людей только крепла. Знала она все их слабые места, знала о них больше, чем они о себе. Смеялась над людьми за их беззащитность: как ни истязай своими разрушениями, они остаются податливыми и доступными для неё. Долго готовилась, мымра, выждала и выдвинулась поживиться в самый радостный праздничный день.

Тихой, невидимой тенью пролетела она над огромным задымлённым городом, хищно радуясь на большое скопление людей. Легко скользнула в узкий подъезд многоэтажного дома, огромным нутром почуяв вкусный запах жилья, облюбовала площадку, проникла в квартиру и увидела маленькую девочку, игравшую на полу.

Почувствовав чьё-то злое присутствие, девочка насторожилась, поднялась с пола, вспомнила маму и побежала на кухню. Побежала, но зацепилась за стул и упала на неожиданно раскрывшиеся в её руках ножницы. Упала и повредила глаза. Мать в ужасе метнулась из кухни, обняла бедную девочку, прижала к груди и выбежала к соседке, которая, услышав крик, открыла дверь и оцепенела в растерянности. Её малыш остался в ванночке, он потянулся за игрушкой, поскользнулся на гладком донышке, упал и в несколько секунд захлебнулся.

Потрясённые случившимся, обе матери выбежали на улицу.

Отец мальчика, узнав про беду, мчался на помощь, не сбавляя скорости автомобиля. Остался один километр. Но жестокая и костлявая нежить ждала его на следующем километре. Машина словно вышла из-под контроля, рванулась вбок на левую сторону и врезалась в гружёный автомобиль.

Отец девочки явился домой уже невменяемый. Вместо помощи он схватил девочку с обезображенными глазами и пошёл, будто окаменевший идол, к балкону. Жена встала у него на пути. Он оттолкнул её с нечеловеческой силой. Она ударилась головой о чугунную отопительную батарею…

Скинув девочку, он вынул из кобуры пистолет и застрелился.

От разрыва сердца умерла мать утонувшего малыша.

Костлявая нежить в один миг ощутила прилив огромной разрушительной силы, насытилась. Внизу суетились люди, они не интересовали её, всё получилось, она спокойна. Загудели сирены, замигали огни «скорой помощи», люди начали её проклинать. Самое время уходить в своё пустое пространство, и она легко это сделала. Тёмное гнилое гнездо снова заполнилось нежитью.

Вокруг её костлявого остова образовался кругленький шар, не злобная нежить, а добрячок-чебурашка. Её противно гремящие кости плавали в питательном соке многослойной оболочки шара, ей было уютно в нём, не ломило в костях, мозг перестал отбивать напряженные гневные такты. Озлобленность к людям ушла и даже хотелось любоваться их простотой. Вошедшая в неё энергия разрушения была обезличена и обезболена, это людей корёжило и крутило от нанесённых ран и утрат, а её счастье было построено на несчастье других.

Долго ли, коротко ли нежилась нежить от сотворённого беспредела, да только ненасытное требо постепенно сдувалось, зло перерабатывалось в более концентрированные ядовитые формы и оседало в костях. Они опухали и вызывали нестерпимую боль, включалось в работу разжиженное пустое пространство мозгов, без единой извилины. Маленький камешек ненависти бренчал и катался в пустом барабане мозгов, подыскивая очередное питание. Огнём неуёмной жажды горело опустевшее требо. Снова тянуло на подвиги.

«А что, если вылечу поразбойничать на дорогу: дождусь переполненный людьми дряхлый автобус, вырву переднее колесо и со всего хода направлю автобус навстречу идущему перегруженному лесовозу».

Нежить молча улыбалась чёрной дырой затхлого рта. В её утробе рванулся смерч голодного аппетита и обострил приступ безумия.

«А вон на полянке разгулялась безбашенная компашка, раскручу её до бесноватого шабаша, подолью масла в огонь, замучу им разборку, подкину подручные средства, запалю перестрелку».

Нежить крутила пустое требо, как хулахуп. «А может, сбросить вниз самолёт, как надоедливую муху? Разорву ему обшивку, заглушу двигатели, подскажу пилоту ошибку и, как миленький, такой вкусненький гриль-самолётик на моём вертеле». Нежить легко меняла сценарии, но была недовольна масштабом гнусных побед.

Чтобы временно приглушить боль, нежить выползла из осклизлого кокона гнезда и при свете луны незаметно плюхнулась в самую середину загородной свалки бытовых отходов. Полегчало, гниль и плесень отходов пропитали обвисшее требо. Нежить застыла, она не умела спать, не видела снов, но она умела отключаться на короткий промежуток времени, притормаживать злые намерения. Она поджидала наступление грозы. Гроза – самый сильный помощник нежити. Ночь, темень, молнии – это самые лучшие условия проявления её недуга. Какой масштаб, какое пространство, какая мощь, какие всесветные разрушения. В это время её охватывало ощущение бессмертности и глобальности, её выплёскивало за пределы Земли, в другие уже открываемые человеком пространства космоса. Важно было этих маленьких недосверхчеловеков не допустить туда.

«Я всемогуща, меня много в одной утробе, я не только нежить, но я ещё нёпуть кромешная, я не то что путь неправильный укажу, я такую жуть закачу, что ничком, нипочём, ниоткуда, ничуть яснее не станет. А ещё я не́хоть и про́едь всесветная, ничего не делаю, а процветаю. А кто сравнится со мной? Нетопырь, есть такая крупная летучая мышь, но это лишь маленькая неясыть. Я же бестия, туга и синь. А что до людей, то я не́учь, не́весть, не́мыть и не́чисть самая настоящая. За мной всегда мзда, омут, вопля и прочая кобь», – так похвалялась не́жить пред миром людским.

Больше всего на свете она не любила солнце, чистый воздух, бескорыстную доброту людей и их постоянное стремление любить, творить и размножаться.

Так ничего и не придумав нового, нежить всё же решила довольствоваться малым – жить среди людей, они самая надёжная питательная среда.

«Многому «хорошему» они научились от меня, мне и здесь есть чем поживиться. Это я им устроила: теперь у них больше смертей, чем рождений; больше болезней, чем здоровья; больше лжи, чем правды».

«Вот только один неприятнейший человечек становится на колени и молится против меня, отрекается от меня. Вот с ним мне не справиться. Этот человечек всегда думает о добре, защищает добро и совершает добро. Эти маленькие его добродетели, будто острые стрелы-колючки, вонзаются в моё мягкое тело и не дают покоя, намериваясь добраться до самого моего бессмертия».

Не́жить вытолкнулась из зловонного жерла свалки, коршуном пролетела возле молящегося человека, поднявшего руки к небу, ветром задела ветки берёз, беспомощно пшикнула и улетела прочь, искать хорошеньких и пушистых – тех, кто послабей.

Солнце вставало и ярким желтком Ярилы спасительно разливало свет, касаясь всех тех, кто проснулся рано с обновляющим радостным чувством бесконечного торжества земной благодати.

Нежить, не дождавшись грозы, метнулась в другую затемнённую часть огромного континента, в самые горячие точки. Резервуар её ненасытного треба беременно расширялся, чтобы накрыть и проглотить человеческие жертвы из самого жерла войны. Ей нравились эти кровавые ритуалы, и она, наверное, всю жизнь смотрела бы телевизор, где всего этого предостаточно, но ей нужна была реальная человеческая ненормальность.

Монахи, узрев приближение нежити непутёвой, ударили в колокола, пронизывая звуком, будто одним огромным копьём с разлетающимися стрелами, охраняемое и защищаемое ими человеческое пространство.

Молитва одинокого маленького человечка жаворонком трепетала в небесной дали, выше, выше и ещё выше, до самой спасительной божественной высоты.

Всевидящее око Бога уже заприметило быстро летящую безоблачную тень нежити безобразной, скоро яркий луч света накроет её пятно и растворит злобные очертания. И оно распадётся на мелкие части, превратится в пыль, каждая частица которой вспыхнет, как порох, и выпустит импульсом свет в разные стороны. Нет больше нежити, нет её торжества. Есть лишь свет от её догорания, и он соединится со светом добра человеческого, и расцветёт самая большая и любимая мною страна, Святая Русь.