Текст книги "Крутые излучины (сборник)"

Автор книги: Алексей Башилов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

Да и была ли это деревня?

Клуб разобрали, теперь на его месте торчали круглые стояки печек с металлическими проржавевшими кожухами, наклонившись в сторону на буграх, поросших бурьяном. Четырёхквартирный, самый большой, дом в деревне соскочил с фундамента и упёрся по самые окна в землю. Углы стен и крыша перекосились и выгнулись до убогого вида.

С другой стороны деревни зияли дыры наполовину разобранного двухквартирного дома, и опять – трубы и печки.

– Хатынь да и только! – вслух думал Орлов, подпрыгивая на ухабах заросшей травой дороги.

– С сеном закончили. Давай-ка со встречи и за окончание дела махнём по чуток, – бодро прокричал в кабину трактора Егор Павлович.

– Я сейчас, батя. Трактор нужно Малинке вернуть.

Орлов дал газу, и трактор, описав разворотную петлю, направился к печным стоянкам. Намерение было одно – сковырнуть. Виктор подошёл к печке и похлопал рукой по обшивке. Под ней зашуршала кирпичная труха.

Открыл дверцу в печи, заглянул внутрь. Давно не пылавший очаг был покрыт сплошной паутиной, пылью и сором. Через дверцу и трубный разлом протяжно подсвистывал ветер. Вспомнилось, как её топили: приносили со льнозавода костру в коробах, набивали полную печь и кочергой подшуровывали пламя. Того, кто носил костру, называли костроносом. Сколько разговоров было возле печи в холодные зимние вечера!

Орлов сидел на корточках возле печи, вспоминая о прошлом.

Затем поднялся, взял верёвку и обмотал её вокруг стояка, другой конец привязал к трактору.

Падая вниз, печь хлопнулась о твёрдую землю и сплющилась разом, выпустив серые клубы пыли. Орлову показалось, что она облегчённо вздохнула. Другим печным очагам тоже пришлось облегчить одинокую участь.

Когда Орлов подъехал к Малинке, тот стоял уже на четвереньках, а кепку держал в руке.

– Стоять, стоять, тебе говорю! Куда же ты, растуды-твою-рас-так, подевался? Раскудри тебя в порошок! – бранился Малинка, разглядывая появившийся трактор.

– Это кто голышом в сёдлах моих сидит? Сюда, тебе говорю! – рявкнул Малинка, пристукивая рукой о землю.

Орлов вылез из кабины, вытер руки о скошенную траву и надел военную форму.

– Что потерял, Малинка? – Орлов подходил к стоявшему на коленях, словно на исповеди, трактористу. – Коленчатый вал иль маховик?

– Ах, тюха-матюха да пощипай с братом, явился, – загребая кепку в руку и устанавливая её на голову, преобразился Малинка. – Прикурить чем найдётся?

– Работаешь с огоньком, – подшучивал Орлов, доставая зажигалку. – Не боишься простудиться, Малинка? Земля ведь не печка.

– Неправда, земля – и перина, и печка. Ни одна зараза не берёт. К докторам не хожу.

Малинка периодически подмигивал левым глазом, и было непонятно, специально он это делает в такт разговора или это с похмелья.

Он отыскал в кармане пачку «Беломорканала», вынул наполовину раструшенную папиросу, обработал её пальцами и швырнул под губу. – Давай-ка твою искру, запустим, – подсунулся он к моментально вспыхнувшей зажигалке Орлова.

– Инженера или директора совхоза не боишься?

– А что мне бояться? Таких, как я, раз-два – и обчёлся. Тракторов, их вон сколько по бездорожью загроблено. – Малинка изобразил руками уважение к своей персоне.

– А с молодым инженером мы свояки, рыбу вместе вчера ловили. Он сеточку ставит, а я на тракторе загоняю.

– Ну конечно, удочки вам маловато! Ослы вы, и уши у вас ремённые! – решительно обозвал Малинку Орлов и собрался уходить. – Некогда мне – отец поджидает. Сам понимаешь, сегодня только приехал.

– Да ты погоди! Обиделся, что ли? Подсоби-ка лучше в кабину втолкнуться, мне ведь тоже домой пора.

Малинка с трудом поднялся и двинулся к трактору. Улавливая рукой и ногой опору для подъёма в кабину, он повернулся и намекнул Орлову.

– Сено небось возил? Молчок, понял. Всё будет в порядке, – он приставил палец к губам и три раза многозначительно моргнул левым насторожённым глазом.

Держа в правой руке верёвку, по утоптанной тонкой тропинке Орлов возвращался к дому. Трактор Малинки, выбрасывая клубы чёрного дыма, резво катился в гору.

На особый случай Егор Павлович выставил стол на улицу, под высокий шатёр двадцатилетних лип и берёз, густо посаженных с северной стороны дома. Стволы деревьев находились на расстоянии не более двух метров друг от друга, оттого кроны их переплелись. Дуб, рябинка, ёлочка, черёмуха и калина тоже нашли здесь своё место.

– Видишь, сынок, только через два десятка лет мы пользуемся этой прелестью. Помнишь, вместе сажали деревья?

– Да, действительно, хорошо, – Орлов мыл руки под рукомойником и восхищённо смотрел на аллею.

– На манер этого труд родителей, учёных, учителей тоже не в раз проявляется, – бойко говорил Егор Павлович.

– Отец, а ты в свои шестьдесят лет не устаёшь от работы? Весь день на ногах.

– Если честно, то устаю, – столько проблем! Вот посчитай, – Егор Павлович опять выставил пальцы. Весной, – произнёс он с паузой и с нажимом, – навоз вывези, плуг и лошадь найди, картошку посади. Летом, – ритмично покачивал он рукой, – сено коси, суши и вози. Осенью, – делая паузу, пристукивая ногой, – картошку копай, дрова руби. Зимой – воды носи, за скотом ухаживай, страшное дело, а в руках только вилы, коса, лопата, вёдра, топор, как до войны.

– Знаешь, батя, я на выставке в Москве видел вот такой маленький трактор, – Орлов показал до колена, – сильный, вёрткий и универсальный. Может косить, грести, пахать и возить.

– А что, действительно есть такой? – сразу близко к сердцу принял слова сына Егор Павлович.

– Есть, только долларами нужно платить.

– Тут штука немного другая, – беря за руку сына и переходя на шёпот, Егор Павлович открывал свой секрет. – Не положено пока в верхах такую технику в личное хозяйство отдавать. Боятся, что в совхозе работать некому будет, – сказал и снова отошёл к столу.

– Анюта, давай-ка сюда, – смачно срывая пробку с бутылки и разливая в стаканчики водку, деловито распоряжался Егор Павлович.

– Иду-у! Иду-у! – послышался напевный голос Анюты Егоровны. – А тебе уж неймётся! Наверно, и водку в стаканы налил? – сходила она с крыльца в новом платье, с причёсанными светло-седыми волосами.

– Выпить – дело благородное, а поговорить – приятное, – тут же нашёл тёплый ответ Егор Павлович.

– То-то, смотрю, ты всё время стрекочешь, – похваливая, корила его Анюта Егоровна.

– Ах, и жизнь сейчас хороша! Честное слово, на молодой бы женился, – выскакивая из-за стола, поднимая стаканчик и смело смотря на жену, Егор Павлович предложил неукоснительно выпить.

– За сына, за тебя Анюта, за нас всех вместе!

Егор Павлович крякнул, Виктор фукнул, Анюта Егоровна замахала платочком. Потом во рту захрустели малосольные, нового урожая, огурчики.

– Я же совсем забыл, – Виктор подхватился из-за стола за своим фирменным чемоданом.

– Вот дальневосточная икра и московская колбаса, а то угощенье неравное.

– Ах, прелесть какая! – нахваливала Анюта Егоровна. – Как жизнь-то меняется, а всё недовольны чем-то.

Выпили по второму стаканчику.

Анюта Егоровна отказалась от угощения.

Она первой заметила незнакомого человека, подошедшего к тыну.

– Дед, подойди сюда на минутку, – магнитил он пальцем к себе Егора Павловича.

Тот заинтересованно выскочил из-за стола.

Через мгновенье он разговаривал с ним, жестикулируя то левой, то правой рукой, а затем быстро распрощался, указывая на Шутихин дом.

– Тонну цемента дорожник предлагал за бутылку.

– Ну а ты? – встрепенулась Анюта Егоровна.

– Отказался, сказал, что сам выпить хочу, – усмехнулся Егор Павлович.

– Вот растяпа! Посмотри, дом совсем развалился, а ему не нужен! – как-то обидно, с протяжкой, передразнила его Анюта Егоровна.

– Не под руку он мне подвернулся, в другой раз его попрошу. Вон они рядом дорогу строят.

– Сейчас за «пятёрку», а потом будешь платить двадцать пять.

– Ну, это ты брось, я выпрашивать не буду, – как-то разом встрепенулся Егор Павлович. То ли перед сыном стало ему неудобно, а может, вспыхнула горевшая когда-то искра настоящего коммуниста.

– Ну, понесло! – тормозила его Анюта Егоровна. – Ладно. Вы тут ещё поговорите, а я корову пойду доить. – Она встала и вышла.

Виктор посмотрел вслед матери и только теперь заметил, что уже вечереет. Наступило время речного тумана, парного молока и тихой вечерней зари.

– Батя, у меня ещё одна есть, – Виктор подошёл к чемодану и вынул бутылку коньяка «Плиска».

– Ух ты, какая нарядная! – получая в руки пухленькую бутылочку, удивлялся Егор Павлович.

– В столице ерундой не торгуют, гарантируя качество, – буркнул Орлов.

– С семнадцати лет работаю, а такой «инструмент» впервые держать приходится, – улыбался Егор Павлович.

Слёту пропустили ещё по стаканчику.

– В жизни главное – здоровье и настроение, сынок.

– Лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным, – поднимая вверх указательный палец, фиксировал мысль захмелевший Орлов. – Ибо в здоровом теле здоровый дух.

– Я вот о чём думаю, сын. Жизнь – она быстро пролетает, не успеваешь характер понять. Но, должен отметить, раньше, я имею в виду в деревне, честным быть было легче, хотя труд был тяжёлым.

– Точно, батя. Сейчас честно жить тяжелей, хотя труд стал намного легче, – Орлов понял о чём говорит отец.

– Всё перепуталось, телега впереди лошади идёт. Я тебе расскажу случай из моей жизни, а ты посуди. Это было сразу после войны. Ну, в общем, жизнь только начиналась. Как тогда шутили: ни кола ни двора, одёжа, что на коже, и хлеб, что в требухе. – Егор Павлович хлопнул себя по животу, как будто он у него был пустой. – Мы с матерью работали на тракторах в колхозе. Тогда в личное пользование нам выделили луговину, смыкавшуюся с колхозным полем. И я в конце рабочего дня вспахал её трактором. Чуть не посадили. Землю потом вернули, но в этот год заставили луговину засеять колхозным льном. Анюта исплакалась тогда, торкаясь со своей картошкой на соседских клочках земли. Ведь надо было вас чем-то кормить. В колхозе одни палочки-трудодни получали. Да, кроме этого, на дорогах ещё отрабатывали, мосты строили, в общем, много такой бесплатной работы делали, – Егора Павловича захлёстывали воспоминания. – На всё личное налоги накладывали, а общественное укрепляли.

– Отец, неужели ты те времена и порядки хочешь вернуть?

– Ни в коем случае! Хватит того, что мы пережили. Мне только сегодня досадно: зачем такой принцип держали, когда теперь от него отошли? Душа у народа образовывалась бескорыстная и отзывчивая на общественный труд. А сейчас хорошо? Всякий сам себе выбирает границу, где «наше», а где «моё». Только середняку – среднее, а кулаку и бедняку – своё. Понял меня? Оттого и душа на одну «шабашку» настроена. Наливай-ка, сынок, ещё по одной, – дёргалось и металось в душе Егора Павловича раздосадованное настроение.

– Да что ж она с перцем у них?

– Выпей кваску, – Орлов предлагал приготовленную для этого случая проверенную и действенную запивку.

– Отец, давай на гармошке сыграй. Раньше без тебя ни одна вечеринка не обходилась.

– У-у-у! Что-о-о-о ты! С утра молодёжь настраивалась. Только и разговору: где гармонист? Не сорвутся ли танцы?

– Держи, отец, – Орлов вынес из дома гармошку с кожаными ремнями и белыми рядами кнопок: двадцать пять для одной руки, двадцать пять для другой.

Егор Павлович, немного конфузясь, взял инструмент, пристроил пальцы рук на клавиши и, мотнув головой в сторону, рванул вперетяг меха:

 
Когда б имел златые горы
И реки, полные вина,
Всё отдал бы за ласки, взоры,
Чтоб ты владела мной одна…
 

Егор Павлович, истомно наклоняя голову к плечу, выбирал разудалый мотив басами.

В глазах плясала молодецкая радость.

И весело, и печально было смотреть на него.

– Давай, Егорушка, лучше «Страдание», – снимая фартук и подбочениваясь к гармонисту, выплыла лебёдушкой Анюта Егоровна, поставив на землю ведро с надоенным молоком.

Орлов достал из чемодана широкую цветастую шаль и набросил легонько на её плечи.

Анюта Егоровна взвилась звонкой частушкой:

 
Вспомни, милый, как ты клялся
И в моих ногах валялся.
Зачем было сердце вынуть,
Полюбить, потом покинуть?
Зачем было так влюбляться,
Когда душам расставаться?..
 

Орлов был несказанно рад этому неожиданному веселью родителей. Он доставал оставшиеся подарки и преподносил их.

Отцу – охотничьи сапоги и куртку, матери – кофту и башмачки, отцу – складной ножик и бритву, матери – шкатулку и бусы. Мать, как бы в ответ, принесла двухлитровую банку парного молока и выставила на стол.

– Пей, сынок, молоко наше и ещё смоленское.

Виктор припал к банке и разом выпил половину. Мягкое, тёплое и душистое молоко вернуло милое ощущение детства и вызвало ответную благодарность матери и отцу, до сих пор державших бурёнку.

– Вот это напиток! Батя, попробуй, – сын протянул банку отцу.

– Куда там! Я его и в рот не беру, – отстранился Егор Павлович. – Мать иногда пьёт, а я не могу.

– Так что же, выходит, для внуков?

– А для кого же? Для внуков, – радовалась своей задумке Анюта Егоровна, как бы давая почувствовать сыну, что он остаётся в долгу.

Вдыхая свежий вечерний воздух, Орлов чувствовал, что он вплывает в просторный, свободный и чистый мир, название которому – родная земля.

Черёмуховые места

Виктор проснулся оттого, что два раза ударил колун, раскалывающий тугую древесину суковатого чурбана. Было девять часов утра. Летний, напудренный лёгкой дымкой облаков солнечный день медленно плыл по подворью. Ночь прошла так быстро, как будто её и не было, как будто провалился в небытие. Месяц назад в этом маленьком домике, построенном в самом дальнем углу огромного сада, отдыхал его младший брат, пригнанный зовом сердца из противоположного, западного, края страны, города Пскова.

Предусмотренные Егором Павловичем сквознячок, кровать, старый диван, застланный чистым бельём, стол с керосиновой лампой, два стула и вешалка создавали всем желанный приют. Зимой в этом тесовом домике спали в ульях пчёлы, посасывая собственный, запечатанный в соты душистый мёд.

«С добрым утром», – Виктор прочитал надпись, вышитую матушкой на самодельном коврике из разноцветных кусочков ткани.

Он вышел из домика и ступил босыми ногами на приятно прохладную землю сада. Без стеснения долго и безотрывно потянулся всем телом.

Пчела из соседнего улья, заподозрив неладное, безрассудно и жёстко жиганула в лицо. Боль секанула ниже пояса и раздвоилась в пятки.

Орлов не шевельнулся, не заорал, как в детстве, а, потоптавшись на месте, благодатно воспринял пчелиный укус как утренний поцелуй.

– Сегодня баню будем топить, – распрямляя спину и беря кепку за козырёк, тепло и значительно смерил его взглядом отец.

– Голова не болит?

– Нет, – буркнул Виктор и направился по тропинке к дому. – Баня – это хорошо. Баня лечит, баня правит, баня всё поправит, – говорил он уже на ходу.

– Ти-па, ти-па, ти-па! Ти-ти-ти! – с крыльца дома послышался зазывный голос матери.

От дворов, порхая и кувыркаясь в траве, наперегонки рванулась голодная стая кур и индюков. Вытянув шеи, роняя пух и перья, разом всполошив и заполнив округу, прожорливая орава мчалась к крыльцу. Маленький пушистенький котёнок Тимка, мирно игравший в прятки, со страхом взлетел на дерево. Привязанная на цепь повзрослевшая лайка по кличке Стрелка защёлкала белыми острыми зубками, пытаясь сорваться с цепи в порыве охотничьей страсти.

– За водичкой, что ли, сходить? – желая сразу вписаться в естественную домашнюю обстановку, Виктор решил сделать что-либо полезное.

– Отдыхай, сынок, отдыхай. Отец мне сегодня и печь растопил, и водички принёс, – всей душой радовалась счастливая мать.

– Схожу ещё принесу, – Виктор загремел вёдрами, доставая их из-под лавки.

– Возьми тогда полотенце, сынок. На речке заодно и умоешься.

Виктор взял полотенце, коромысло и вёдра и, раскачивая их с непривычки, пошёл за водой на дальний ключ, который находился на другом берегу реки. Той самой реки, которую «не всякая птица перелетит». Чуден Днепр в верховьях своей свежестью и чистотой! Бьют ключи в его русле, давая начало всему доброму на этой земле: весной – черёмухе и соловьям, летом – кукушкам и сочным лугам, осенью – водоплавающим, зимой – выдре, кунице, снегу и льдам. И ещё на этой реке из года в год растут пацаны. С криком и посвистом, отбивая пятки в горячей пыли натруженных смоленских дорог, обдирая штаны и кожу в прибрежных кустах и непролазных бурьянах, свободно резвясь и играя в лугах, наполненных травами, молочным туманом и мягкими многоголосыми разговорами здешних крестьян, зреют и наполняются ребячьи сердца любовью к родному краю. И тот, у кого она вызреет, запомнит навек, пронесёт через всю долгую жизнь, бескорыстно подарит её другому краю, делу и человеку. Растут здесь также девчонки – с ягодными и грибными походами, с луговыми цветами в косынках, руках и губах. Дерзкие и мечтательные, помогающие дедушкам и бабушкам, всегда им желанные, для счастья и радости сердцем послушные.

Орлов медленно подходил к сказочной речке своего далёкого детства. Водная гладь, перекатываясь из заводи в заводь, стремилась всё дальше и дальше вниз по течению. Орлов закатал до колена брюки и вошёл в жгуче-холодную воду, стайка маленьких рыбок метнулась в сторону от него, на мгновение застыла на месте, а затем снова продолжила трепетное движение плавниками у самого дна. Солнце просвечивало воду насквозь, искрилось на её поверхности, впивалось в зелёные кудри водорослей, заглядывало под своды камней, уходило в песок.

Грудь распирало от радости, когда первые горсти взлетевшей воды окатывали тело. Фыркая и замирая от прикосновения холодных струй, Орлов неистово черпал руками хрустальную влагу. Затем раздурачился. Скинув брюки, бросился в глубину, начал хлопать руками и биться всем телом, взмётывая брызги и обволакивая себя приятным потоком воды. Нырял с головой, бултыхался, а когда основательно устал, подгрёб к берегу. Выскочил, быстро отряхнул капли, вытерся полотенцем, оделся, подставил лицо лучам солнца, поднял руки и с каким-то внутренним облегчающим стоном глубоко и отрывисто глотнул исцеляющий воздух.

«Мать честная, как же здесь хорошо!»

Хорошо, потому что всё наполнено детскими прелестями, пережитыми в этом объёме земного пространства. Разноголосые чувства, словно петухи на рассвете, ведут перекличку, ненавязчиво пробуждая сознание.

Вместе с отблеском солнца совершается памятью их радостное возрождение, они переплетаются с реальной действительностью, становятся значительными и совершенными.

А журчащая речка, качающиеся камыши, загадочные островки – в общем, всё, что увидит взор, становится более милым и привлекательным.

Виктору казалось, что даже пятки, ступающие по маленьким камешкам, речному песку и глине, по-особому чувствуют родную землю. На ней он рос. На ней рождается речка. На ней бьют родники. Так уж случилось, что именно здесь находятся золотые истоки земли, его родители и родники. С левого и правого берега спускаются к речке деревни и ручейки. Жизнь и природа, имея одни истоки, выбирают один неразрывный путь.

Родник, или по-деревенски ключ, к которому с жаждой стремился Орлов, зарос травой, лишь небольшое пятно зеркальной воды давало доступ в серебряную сокровищницу земли.

Родник не очищает воду, он её выдаёт, большим, щедро бьющимся, словно сердце, бугристым потоком выносит наверх дорогие подарки земли.

Родник – зеркало души глубоко молчаливой земли. И по тому, что он здесь выдаёт, ясно – всё в полном порядке. Хочется наклониться к чистой водной раковине и благодарно сказать: «Большое спасибо тебе, родная земля».

Виктор долго смотрел на родник, словно вечный двигатель, качающий прозрачную воду из родной земли, и ему всё больше и больше хотелось пить. Попробовал губами – не дотянулся, решил срезать тростниковую трубку – не хватало ножа. Наклонился, зачерпнул ладонями воду и вспомнил, и тут же заметил на сломанной ветке плакучей ивы эмалированную кружку, повешенную с давней поры Егором Павловичем для уставшего с дороги прохожего.

Он зачерпнул краем кружки воду и поднёс земной холодок к губам. В дне кружки была небольшая дырочка, из которой тоненькой ниточкой струилась вода. Выпитая маленькими глотками влага словно врастала в тело, наполняла силой и бодростью. Орлов затаил дыхание.

Пленительно тихо и прохладно было вокруг. Потом зачерпнул воды ещё и опять пил на одном дыхание, обливая губы и подбородок, нутром ощущая её целебные свойства, магнитные силы любви и утренний привкус берёзовых соков. Словно недра земли и судьбы людей соединяет в одно целое ключевая вода родника. Время уходит бесследно, а ключ роднит на века.

Виктор держал в руках щербатую, изрядно потрескавшуюся, с дырочкой у самого дна, питьевую кружку, много лет не исчезавшую с ивового сучка. «А посетители здесь бывают», – он увидел возле куста пустую бутылку из-под «Русской пшеничной водки». «Опять не закусывают», – подумал Виктор, не обнаружив ни одного кусочка бумаги.

Он возвратил кружку на прежнее место и долго ещё стоял, неопределённо меняя направление взгляда, словно вслушиваясь во что-то загадочное, недосказанное родником.

Теперь ему хотелось идти туда, где цветёт весной черёмуха, где соловьи воспевают другой музыкальный родник – источник счастья и любви. Он оставил вёдра возле ключа и пошёл вдоль реки. Знакомой тропинки не было, но заросший травой и кустарником ров обозначал точное её направление. На дне заплывшего рва, похожего теперь скорее на канаву, в некоторых местах скапливалась вода, прикрытая листвой и всем тем, что может падать с деревьев и приноситься ветром. Вот так получилось, что в одном из них выросла и заполнила весь левый берег пленительная черёмуха.

Она разрослась широкой многоярусной полосой на сто пятьдесят метров в длину.

Ров же, покрытый другими кустарниками, деревьями и пролесками, тянулся параллельно реке всё дальше и дальше в направлении Смоленска.

Это был противотанковый ров, вырытый лопатами в начале войны.

Виктор понимал, что без глубокой обороны и дополнительных укреплений противотанковый ров не представлял во время войны большого препятствия.

Но сколько сил и настойчивого труда вложил здесь народ, с киркой и лопатой ополчившийся против вооружённого бронированной техникой лютого врага.

Да, заслон был поставлен в другом месте.

Возле Смоленска группа немецких армий «Центр» застопорилась на два месяца, план молниеносного захвата страны начал рушиться именно там.

А победа складывалась всё из того же народного родника любви к отечеству, мужества, терпения и труда.

В одном месте рва попалась крапива.

Извиваясь в нещадном огне её ожогов, Виктор пробирался к черёмухе.

Словно под острые всполохи жгучей травы, в памяти всплывали чёрные изогнутые стволы деревьев и белые пушистые букеты цветов черёмухи, всё отчётливее и отчётливее виделось время последней встречи с полюбившейся ему впервые девчонкой.

– А всё-таки соловей – маленькая и серенькая птичка, – говорила Галя.

– Ты хочешь, чтобы у него был павлиний хвост?

– Да, я хочу, чтобы он был красивым.

– А я хочу петь подобно соловью.

– А я хочу цвести, как черёмуха, – кокетливо говорила она.

Срывались вниз бесконечно далекие звёзды, отражаясь в дрожащей воде, и плыли россыпи белых цветов под дробные пересвисты неистовых соловьёв.

– Хочешь, я заговорю стихами?

– Если сможешь, то говори, – отвечала она.

 
Про себя шептала речка в темноте,
а луна ходила по её воде,
по реке ходила, воду серебрила,
а она кружилась, лучше серебрилась.
Звёзды затонули, но из глубины
на тебя светились, будто влюблены.
Ты на них смотрела, и смеялась ты:
в омуте глубоком плохо вы видны…
 

Орлов вспомнил далекий напев восторженной юной души.

Единственный одинокий свидетель – вросшее в землю бревно – был на месте. Орлов ощупал его рукой и увидел сохранившуюся надпись, вырезанную ножом: «Витя + Галя = Любовь».

Строгие фраки деревьев и зелёное ожерелье листвы с чёрными точками ягод молчаливо покачивались и прикрывали бревно от непогоды.

Орлов только теперь осознал всю значимость надписи.

Сидеть на бревне было неудобно. Чувство неловкости стало донимать Орлова.

Над рекой пролетела бестолково каркающая ворона.

«Не каркай, и так сыро», – проговорил Виктор ей вслед.

Здесь место предпоследней встречи, а последняя состоялась в Москве и была самой бессодержательной. Виктору не понравилось быстрое и поверхностное её знакомство с городом. Уже через год она изменила причёску, густо мазала ресницы и губы, некрасиво курила затяжками, весело и свободно пересказывала свои впечатления, нахлынувшие на неё в общежитии Мосстроя. А ещё через год она снова вернулась в деревню и живёт в шести километрах отсюда. Для Виктора всё оказалось иначе – в городе он увлёкся механикой и философией.

Вот и теперь он искал во всём случившемся здесь особый жизненный смысл. Искал, но не находил. А в голубом безоблачном небе белокрылый самолёт прочерчивал яркий, красивый и однозначный путь, полюбившийся Виктору ещё с детской поры.

Он соединял уходящую даль горизонта с краем прибрежного леса, туда и пошёл вскоре Виктор, закругляя свой путь к роднику. К дому он вернулся с водой и кучкой белых грибов, собранных в рубашку с завязанными рукавами.

* * *

– Батя, зачем ты так натопил? У меня уши отклеиваются! – орал Виктор, задыхаясь от жары в маленькой баньке.

– Да ты кваску-то попей, кваску, – вытирая голову полотенцем, улыбался отец.

– Кваску, кваску! Вот если бы пиво! Как на каменку бросишь! Ох! До чего у нас в городке париться любят: и мяты добавят, и эвкалиптом побрызгают. Лепота, да и только, – Виктор большими глотками пил из кружки квас.

– А у нас что-то этого нет, – недоумённо качал головой отец.

– Приезжай ко мне, батя. Вот уж и я тебя тоже пропарю.

– Это что ж – в Азию, в тьмутаракань? Можно и съездить – ветерану войны нынче проезд бесплатный.

Потом пили чай из самовара, разогретого на углях, пили с липовым цветом, душистым мёдом и баранками.

– За верность старинному чину! За то, чтобы жить не спеша! Авось и распарит кручину хлебнувшая чаю душа! – театральным жестом, отставив в сторону пятерню с блюдцем, Виктор декламировал стихи Эдуарда Багрицкого.

– «Чаепитие в Мытищах», – вспоминал Егор Павлович картину, виденную им в журнале «Крестьянка».

– Чай бывает жёлтый, зелёный и чёрный, а заварка – бедной, купеческой и поповской, – концентрировал внимание на чае Виктор.

– Чай можно пить внакладку, вприкуску и вприглядку, – вторил ему Егор Павлович.

– Сейчас в городе, отец, две проблемы: как принести из магазина продукты и как похудеть.

– А у нас в деревне – как сначала технику отремонтировать, а потом урожай убрать, – Егор Павлович вытирал полотенцем обильно выступивший от чая пот.

– В городе, батя, не то, что в деревне. Собачек заводят, а толку от них нет. Книги все покупают, но не все их читают. Красиво одеваются, да доброты маловато, – Орлов тонкой струйкой выпроваживал из самовара кипяток в маленький чайничек и ставил его наверх.

– A y нас в округе столько деревенских причуд, а всё потому, что Митька дома – Гришки нет, Гришка дома – Митьки нет. У них – городские радости, а у нас – деревенские причуды, так-то вот и живём.

И снова лился и лился мягкий, мирный и неповторимый разговор у окна, открытого в алый разлив заходящего солнца.

Нет, в самом деле, приезжайте, попейте чайку и послушайте сами правдивый и добрый говор смоленских людей. И заметьте, что ход мыслей у них такой простой, мудрый, беспристрастный, находящий правду и первооснову. Отброшено всё самое лишнее: и спесь, и амбиции, и самолюбие, и пустота. Проходя через это сито, удаляется шелуха, появляются зёрна истины, и становится ясным и убедительным действительный ход деревенской жизни, да и не только её одной.

* * *

Через три дня, отремонтировав мотоцикл, Орлов галопировал по выбоинам грунтовой дороги в сторону центральной усадьбы совхоза. Через нагрузку двигателя, перегазовку и переключение скоростей дорога запоминалась в мельчайших подробностях.

Слева проскочил первый пустырь придорожной деревни. Оставшиеся яблоневые сады состарились, деревья одичали и засохли. Отец рассказывал Виктору, кто раньше здесь проживал, да разве запомнишь, коль скоро через километр мелькнул второй пустырь, а потом третий, четвертый?..

Дома на центральной усадьбе стояли сплочённо, кое-где обновились, а где и покосились. Возле конторы, напротив обелиска Славы, возвышался флагшток ударной вахты, поднятый в честь героя жатвы, одноклассника Александра Жукова.

В груди Виктора мимолётно вспыхнула радость за школьного друга, и снова нетерпеливое и томное желание увидеть Галю, усиливаемое ощущением того, что она здесь, метнуло его вперёд, на крыльцо деревянного клуба.

Ему казалось, что он встретит её, как в первый раз, – молодую и красивую, в белом, прозрачно-воздушном платье, лёгкую и светлую, как появившаяся неожиданно надежда или мечта.

Он, зрелый и окрылённый, нашедший свой жизненный путь, исполненный бесконечным запасом творческих сил и ищущий только её одну, способную дать всему накопившемуся потенциалу души щедрое и свободное излияние.

Путаясь и спотыкаясь на колеблющихся половицах коридора, связывающего крыльцо с единственным залом в клубе, Виктор ворвался в него.

В большом помещении, уставленном стульями и скамейками, какая-то женщина снимала со стены бумажный самодельный плакат, на нём было написано: «Бригадир Александр Жуков дал обязательство заготовить 100 тонн сена и выполнил его. Берите с него пример».

– А где можно найти вашего передовика? – растерянно и неожиданно для себя задал Виктор этот странный вопрос.

Женщина обернулась.

Она была в красном беретике, надетом на подрезанные до плеч прямые волосы.

Весёлые и приветливые её глаза живо взглянули на него.

– Орлов, ты разве забыл, что, кроме тебя, за мной ухаживал Жуков, и по-настоящему? – раскачивая беретиком и подняв удивлённые брови, пропела она, забавно разделяя и удлинняя звучание слов.

Оно-то и цепляло Виктора за самое живое.

Вслушиваясь в знакомую интонацию голоса, он улавливал ту связующую, прошедшую через годы и сохранившуюся основу её мягкого и доброго отношения к нему.

Его поразило, что эта внешне изменившаяся женщина, с плохо причёсанными волосами и округлившимся лицом, когда-то некрасиво курившая сигареты взатяжку, снова нравится ему.

– Галина? – распахнув объятия, Виктор направился к ней.

В душе его звучала «Семёновна»:

 
Ой, Семёновна, моя милая,
Я пришёл к тебе, а ты унылая.
Я пришёл к тебе разговор завесть,
Рассказать о том, что на сердце есть.
 

Напор Орлова был настолько сильным, что Галя поддалась ему и, подтанцовывая, подыграла ответной частушкой:

 
Я про любовь спою, как улюблялися,
А потом спою, как расставалися.
Улюблялися пять минуточек,
А расставалися трое суточек.
 

– Своей нет, так на чужую ластишься? – по-прежнему улыбаясь и глядя смело в лицо Виктору, кокетничала она.