Текст книги "Крутые излучины (сборник)"

Автор книги: Алексей Башилов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)

Липа вековая

И приснится же такая нелепость, будто старый и мудрый человек поучает, а молодой и неопытный говорит совсем другое. Орлов, не дойдя до дома, уснул в копне душистого сена, попавшейся ему на пути. Упал в неё как убитый. Незаконно обиженная и проученная ни за что, его страдающая душа нашла надёжный и добрый приют. Приснилось, будто в гости к нему пришёл дедушка Нефёд. Седой до белизны, в чистой рубашке, посох в руке, с неторопливой уставшей походкой, словно пришедший из дальних странствий и принёсший долгожданную, настоящую правду о жизни. И молвит он праведно, без тени сомнений:

– Жизнь – сложная штука, но есть в ней и своя простота.

– Не прав ты, дедуля, жизнь – одни только сложности, – болезненно возражала лишённая возможности говорить во сне, закрепощённая душа лейтенанта Орлова.

А дед продолжал:

– Я её прожил и скоро полечу туда. Теперь вам оставаться на земле.

– Зачем тебе туда, дедуля? Ведь ты ж к земле приписан! – кричала немая душа лейтенанта Орлова деду Нефёду.

– Жизнь – интересная штука, – словно глухой, но чем-то озадаченный, высказывался дед Нефёд. – Я эту землю в лаптях пахал.

– Так в лаптях, наверное, удобней было, чем в сапогах? – говорила истерзанная душа лейтенанта Орлова.

– Приглядись внимательнее, на нашей земле счастье есть, мы завоевали его, право быть счастливыми имеют все.

– Раньше легче было, дедуля, пошёл в лес, надрал лыка, сплёл себе лапти – и обрабатывай землю.

– Сынок, береги эту землю, – укреплял веру в самое дорогое голос деда Нефёда.

– Дедуля, останься! Я хочу с тобой говорить, я смогу разобраться. Слышишь меня, дедуля? – Орлов протягивал руки к собирающемуся уходить деду Нефёду.

– Иди по земле и слушай, она сама тебе всё поведает, она доскажет, что я не сумел. Иди смелее. Ты уже решился, так иди, а душа – она заживёт. Даже если один, иди. Я тоже обижен, годы никого не щадят! – любимый образ деда Нефёда медленно исчезал.

– Землю надо любить и беречь и делать на ней добро, – произносил он последние на этой земле слова.

Орлов проснулся от сильной потуги заплакать. Долго и тяжело он вдыхал свежий воздух.

Снова вспомнилось неудачное посещение друга. Стало досадно, что оставил ружьё, что за ним нужно когда-то возвращаться. Но как это сделать, он не хотел представлять – не позволяла офицерская гордость.

Наступила тёмная непроглядная ночь.

Орлов направился к дому.

Вскоре он стал различать силуэт берега да чёрную тень дальнего леса.

По небу низко бежали тучи, в разрывах показывая звёздный оскал. Ветер врывался в листву деревьев, создавал успокаивающий, шелестящий шум. Перед настороженными глазами рисовались и вновь исчезали вызывающие беспокойство косолапые тени. Было тепло и душно.

От быстрой ходьбы, темноты и суеверного страха расплывалось время, срывалась дорога, жадно хотелось вперёд – и только вперёд. Слева, вдали, там, куда село солнце, то ли казалось, то ли действительно обозначался горизонт белым пятном мерцающего света. Неопределенность обстановки вызывала тревогу, сердце стучало сильнее, спотыкались на неровностях ноги. Подступало предчувствие чего-то нехорошего.

Орлов выскочил на пригорок и только тогда различил настоящее зарево от пожара. Оставшиеся полтора километра до дома Орлов пробежал на одном дыхании.

– Отец, собирайся, за нашей деревней что-то сильно горит! – взволнованный от случившегося, Виктор расталкивал спящего Егора Павловича.

– Мы, что ли, горим? – спросонок не понял тот.

– Да нет, похоже в деревне Крест, – вытирая пот, сообщил Орлов.

– Куда это вас понесло в темень такую? – заворочалась на печи обеспокоенная Анюта Егоровна.

– Говорит, пожар на Кресте увидел, – тихим голосом повторил Егор Павлович, затягивая ремень на брюках.

– Ах ты, нечистая сила! Пронеси и спаси! – взмолилась Анюта Егоровна.

Орлов завёл мотоцикл и подогнал к крыльцу.

– Давай, батя, быстрее, – сдержанно приказывал он, – может, успеем помочь.

– Смотрите, в огонь не бросайтесь, черти окаянные! – выкрикивала им вслед выбежавшая на улицу, захваченная общим волнением Анюта Егоровна.

Егор Павлович с досады махнул рукой, и мотоцикл рванул в темноту. Мощный поток света падал на пыльное полотно дороги. Мотор ревел, будто стремился догнать выталкиваемую темнотой жёлтую полосу.

– Как ты думаешь, пожарная машина приедет? – Орлов спрашивал отца, не отрывая взгляда от бегущей дороги.

– Нет такой машины в совхозе. Завтра узнают, а сегодня нет, – удручённо ответил Егор Павлович.

Орлов, не сбавляя скорости на ямках, гнал мотоцикл к огню. Горел дом деда Нефёда.

Возле дороги стояли автомобиль «Жигули» и две гипнотически застывшие фигуры мужчин.

– Это сыновья деда Нефёда, – затаённо произнёс Егор Павлович.

Огонь с треском пожирал деревянную постройку, вырывая горящие щепки и выбрасывая их в тёмное пространство неба. Обожжённая губительным пламенем старая терпеливая береза беспомощно качалась под окнами дома, закрытыми бушующим, всепоглощающим занавесом огня.

Две фигуры стояли молча, захваченные чудовищной силой пожара, отталкивающей их всё дальше и дальше от дома. Они ещё раз уступили его напору, отошли и закурили, не пытаясь разговориться.

Орлов подошёл сзади и тихо спросил:

– Отчего дом загорелся, не знаете?

Они продолжали курить. Один из них, обращаясь скорее к огню, произнёс значительно, но неопределенно:

– Больше не будет. – Потом повернулся и, узнав Егора Павловича, поздоровался с ним.

– Кто это с тобой?

– С сыном приехал. А страшно горит Нефёд! – сказал Егор Павлович, словно в доме действительно кто-то остался.

– Отчего же ему не гореть? – буркнул второй, который постарше.

– Почитай пятьдесят лет отстоял, – стал вспоминать Егор Павлович.

– Всё в жизни имеет конец, – произнёс тот, который моложе.

– Брат, принеси стакан из машины, – старший достал из кармана куртки бутылку водки.

– Ты, Егор Павлович, особливо не болтай – дом застрахованный.

– Так что, он сам приказал вам спалить? – спросил Егор Павлович, будто не понял о чём идёт речь.

– Сам или не сам, только дороги ему сюда нет.

– Ну а жив он, здоров?

– Жив, рвётся в деревню. Сам знаешь, немощный он.

– Ну а хоронить сюда привезёте?

– Посмотрим, ведь не с ближнего света.

– Давай, Егор Павлович, помянем, – старший налил водки в стакан.

– Как же, как же… В этом доме и вы росли.

Выпили на троих, Орлов отказался.

– Вот такие дела, Егор Павлович. Просьбу нашу не забудь. Пока. До свидания.

Тот, который помоложе, размахнулся и бросил пустую бутылку в горящий дом, и она тут же исчезла в огне.

– Поехали, брат, не время.

– Передайте поклон старику, – потянулся им вслед Егор Павлович, – а впрочем, смотрите сами, может, не надо, – махнул он рукой на прощание.

– Ах ты, какая досада, умереть, как следует, не дадут, – продолжал говорить Егор Павлович уже в темноту.

– Поехали, отец, здесь делать нечего.

Орлов ещё раз взглянул на исчезающий в огне дом, на преданно стоящую рядом берёзу, и тихая щемящая боль разлилась в груди. «А ведь он был настоящим солдатом», – успела мелькнуть запоздалая мысль, когда рука дёрнула дроссель. Словно сорвавшаяся в небе звезда, мотоцикл рванулся вперёд по пыльной дороге. Хотелось кричать в бегущую мимо ночную мглу, а Егор Павлович твердил свою правду:

– Не приведи случай умирать одному на чужбине.

* * *

«Не приведи Господи, чтобы с ними случилась беда», – думала в этот миг Анюта Егоровна, так и не уснувшая с тех пор, как умчались из дома мужчины. В её седой голове, умудрённой жизнью и опытом, пронеслось множество случаев с нехорошим исходом. Оттого все думы её сейчас были направлены на неведомую беду, которую только она могла отвести. Впервые это колдовское свойство она стала замечать за собой, когда без родителей подняла на ноги двух младших братьев, и поверила в него окончательно после того, как вернулся живым и невредимым её муж с войны. Это же свойство хранило в целости и сохранности её детей, разлетевшихся по самым дальним концам страны, размеры которой она ощутила через разлуку. Оно же сберегло их от дурного пути, оно давало уверенность в их честности, трудолюбии и доброте. В последние годы она стала наблюдать, что её свойство ослабло. Никак не хватало сил собрать всех детей в своём доме, собрать и оставить рядом с собой навсегда, до самых последних минуточек. Не хватало сил вселить своим братьям веру в то, что вся жизнь ещё впереди, а у самой себя не могла унять боль в пояснице. Влезая на каменную печь, выложенную руками Егора Павловича, она сближалась с её огромным теплом в счастливой надежде, что всё можно поправить.

– Что там стряслось? – приподнимая занавеску над печкой, спросила она вошедшего Егора Павловича.

– Нефёдову избу подожгли. Сгорела под самый фундамент, – произнёс Егор Павлович.

– Вот ироды, что натворили! У кого рука поднялась на такое?

– Кто его знает? Пойди разберись в темноте, – хранил обещанную тайну Егор Павлович.

– Это приезжие. Деревенские такое не сделают, – размышляла вслух Анюта Егоровна. – Кто дом построит, тот не подожжёт. После войны его дом один целым остался.

– Да, жалко избы, – поддакивал Егор Павлович, готовясь ко сну.

– Это приезжие, – продолжала Анюта Егоровна. – Говорят, видели его сыновей на машине.

– Тоже придумаешь! – злился Егор Павлович на догадливую жену. – Спи давай.

– Два года назад сыновья приезжали страховаться, – сокрушалась Анюта Егоровна, укладываясь на жёстких печных камнях. – Строили, строили, а они поджигают.

– Спи давай лучше, – нехотя проговорил Егор Павлович в ответ.

В который раз каждый из них, засыпая, погружался в свои раздумья. Раздумья, которые были желаннее сна.

Сегодня Егору Павловичу привиделось, как он, молодой, в кожаных перчатках, начищенных сапогах и в военной форме лётчика технического состава, с кокардой на фуражке и медалями на груди, вернулся победителем в родные края. Как его встречали в шалашной постройке Анюта Егоровна и маленькая светловолосая дочь. Как он рубил дом из белых еловых брёвен, точным ударом вонзая топор в древесину. Как жена обмывала водой его разгорячённую спину и вешала на плечо полотенце. Как тесина к тесине складывался свой дом, и начинала светлую, заманчивую жизнь его молодая семья. Как работал в машинно-тракторных мастерских, как родился один сын, а потом другой. Как жизнь незаметно, в едином замысле, пришла в сегодняшний день.

* * *

Утро следующего дня было сумрачным и раздражительным.

Егор Павлович, не находя занятия по душе, бесцельно мотался из избы в огород, из огорода – во двор, то и дело натыкаясь на Анюту Егоровну, которой это явно не нравилось. Вначале она напустилась, что он плохой хозяин и везде беспорядок. Потом напомнила ему, что у него плохая память, и он не знает, где оставляет вещи. Потом не понравились пустые бутылки из-под вина, стоявшие на крыльце. Егор Павлович всё это терпел, иногда давая отпор, однако вывести себя из тупикового состояния не мог. Наконец догадался сходить за водой, накормил собаку и отвязал её погулять. Та сорвалась в азарте за курицей и придушила её в кустах.

Анюта Егоровна распалилась до гнева и сказала, что его собаке, как и курице, пора голову отвернуть.

Орлов, вспомнив, что оставил в гостях ружьё, нервничал и переживал.

Погода за это время тоже испортилась. Дул сильный порывистый ветер, в воздухе летали кусочки бумаги, пуха, перьев и пыли, с деревьев срывались ослабшие зелёные листья и, беспорядочно кувыркаясь, уносились прочь. Куры раскудахтались, кот толкался в доме из угла в угол, и Анюта Егоровна сказала в сердцах:

– Ну, разыгралась нечистая сила!

– Окна надо закрыть, а то фрамугу сорвёт, – примирительно заговаривал Егор Павлович.

– Вроде такого никогда не было, – обеспокоенным голосом отвечала Анюта Егоровна.

– Батя, смотри, железный лист с крыши сорвало, – прибежал из сада Виктор со взъерошенными ветром волосами.

– Похоже, буря начинается, – подытожил Егор Павлович. – Вон пыль над дорогой несёт.

Высоко поднятый столб пыли, раскручиваясь на одном месте, начинал набирать скорость, начисто подметая дорогу и увлекая вверх мелкие кусочки грязи.

Раскрутившись во всю свою мощь и потеряв устойчивость, он сполз с неё и прошёлся по лугу, вырывая траву и бросая её хлопьями вверх.

– Смерч, батя, пошёл, – предостерегающе выговорил Виктор.

– Сейчас наделает беды, – испугалась Анюта Егоровна.

Смерч чесанул по лугу, развалил кладку соседских дров и ворвался во двор Егора Павловича. Зацепился за ветвистую липу, попавшуюся ему на пути, рванул и в один миг выбросил в сторону. Липа, как пушинка, поднятая вместе с корнями, оказалась возле крыльца.

– Господи, что же творится! – запричитала Анюта Егоровна.

Орлов метнулся на улицу.

Смерч уже работал в прибрежном лесу, ломая стволы старой ивы, оставляя просеку из изуродованных деревьев. Прошёл метров тридцать, запутался в кронах деревьев, угас и исчез.

Выдернутая ветром липа нелепо и беспомощно лежала посреди двора с оборванными корнями.

Большое пустое пространство в густо разросшейся аллее дыркой зияло на жёлто-сухой земле. Всё произошло так быстро и неожиданно, что трое людей, окружив упавшую липу, не могли взять в толк почему это случилось.

Двадцатилетнюю липу, глубоко пустившую корни в землю, дававшую лечебные цветки, укрывавшую от холода и жары, защищавшую от ветра и пыли, загубил за одну секунду дикий, необузданный ураган.

– Хорошо на избу не пошёл, а то крышу сорвал бы, – уменьшал горечь утраты Егор Павлович.

– Ах, липушка моя жалкая! – не унималась Анюта Егоровна. – Что с тобой сделали?

Она трогала руками обратную сторону листьев, неестественно опрокинувшихся вверх, трогательно гладила пышные гибкие ветки.

– Что же нам делать с тобой?

Котик Тимка не удержался и выскочил из-под крыльца, опасливо забрасывая из стороны в сторону зад и выгибая маленькую пушистую спинку. Мягким прыжком скакнул под упавшую липу и зашуршал её игристой листвой.

– Ах ты, пострел, и тут ты поспел! – обрадовалась его появлению Анюта Егоровна.

– Вырвали голубушку, а она ведь живая. Спит, красавица моя ненаглядная. Корни оборваны, не приживётся, наверное, – уже спокойнее и деловитее продолжала она.

– Не возвернёшь, не поставишь на прежнее место, да и не приживётся. В такие годы человек и тот не приживётся, – высказался Егор Павлович.

– Ничего, батя, главное, человек был бы хороший, – вставил Виктор.

– Из липы раньше ложки делали. Древесина мягкая, податливая, режется ровно и гладко. Кора легко отдирается. В общем, материал что надо, везде сгодится.

– Вот и я говорю, батя, был бы человек хороший, а место ему найдётся.

– Так-то оно так, материал из неё хороший, только разучились правильно с ним обращаться, придётся на дрова пускать, – загадочно произносил Егор Павлович.

– Не скульптуру же из неё делать.

– А надо бы скульптуру. Всему до́лжно находить полезное применение.

– Что поделаешь, отец, лес рубят – щепки летят.

– Лес сначала вырастить надобно. Дереву и человеку сложно прижиться на новом месте. Дед Нефёд в городе не прижился.

– А сыновья ведь прижились.

– Прижились, только вкось растут. А нам эти вывихи и уклоны совсем ни к чему. То вправо, то влево, между ними прямой дорожки не выстроить.

– Ничего, батя, был бы материал хороший, а применение ему мы найдём.

Через некоторое время они орудовали топорами, отбрасывая в сторону отрубленные ветви липы. Затем тёмный ствол с торчащими белыми срубами вместо веток они понесли к дровам. Егор Павлович ободрал кору и сделал из половинок толстые, но лёгкие лотки для слива воды. Оставшуюся часть древесины они разрезали пилой на чурбаны и, расколов колуном, уложили в дровяник. Закончив работу они присели на луг. Виктор включил транзисторный приёмник. Краснознаменный ансамбль имени Александрова исполнял русскую народную песню «Черёмуха»:

 
Что случилось вдруг со мною,
Обломал черёмуху весною.
А она, притворная, молчала,
Словно ничего не замечала…
 

Виктору виделись стройные ряды солдат в военной аккуратной форме, их дружный коллектив, способный в точности исполнять всем вместе единые ноты песни.

– Вместо липы рябинку посадим, – снимая кепку и почёсывая взмокший затылок, тихо и задумчиво произнёс Егор Павлович.

Музыка песни летела свободно в пространстве, настраивала на бравый, задорный лад. Анюта Егоровна приглашала к столу. Сын и отец, устало поднявшись с земли, направились к дому, всматриваясь в родные его глаза-окошки. Их обнимало одно счастливое чувство любви и дружбы, которое в этот миг им казалось бесконечным и вечным.

* * *

Вечером приехал Малинка, вызвался сам помогать пенсионерам, был деловит, разговорчив и весел. На удивление ухватисто и проворно работал за всех троих. И телегу подцепит сам, и к копне подъедет, как надо, и с той стороны и с этой успеет на вилах сено взмахнуть, а оно душистое, так он и его нахваливает.

«Нет лучшего человека, – в такую пору говорят ему. – Этот работу не испортит». Малинка улыбку не прятал, ходил чинной и важной походкой, возвышая торжественно грудь.

– Пока мы тут, с нами и кнут, а когда будем там, тогда тарарам, – закончив доброе дело, он достал излюбленный «Беломорканал», сел на разогревшийся за день бугорок зелёного луга и подозвал размягчившимся голосом:

– Садись, Виктор, покурим.

– Ну, у тебя иноходь, будь здоров, даже лоб не вспотел! – Виктор сбросил с головы кепку.

– Я вот тоже. Бывает, весной жарко, выпрыгну в борозду, кепку сниму да в небо загляну, а там самолёт. Эх! Такие завидки возьмут. Скорость у трактора маловата, и думается: ну что там учёные лемеха у плуга не сделают, словно крылья, чтоб над землёй парили, а трактор бы километров под семьдесят разгонялся.

– Ну, ты придумал! – удивился Виктор.

– Или вот ещё… – продолжал Малинка, бросая вдаль мечтательный взор. – Неужто нельзя сделать, чтобы и помидоры, и картошка на одном кусте сидели. Ну, что наверху, что внизу – тут ясно.

– Это только тебе одному ясно, а остальным пасмурно. – Виктор раскинулся на лугу, заложив руки за голову.

– А самая надоедливая штука у нас – это погода. Было бы так, что по дням и годам всё шло как по писаному. В общем, у меня таких идей много всплывает. – Малинка выпустил дым изо рта.

– Всплывает, только разве ж применишь?

– Отчего не применишь? Как только появится возможность, сразу и применят. Нам на этой земле долго ещё работать. Сам видишь, непочатый край самой красивой работы ещё впереди.

Малинка опёрся коленями в землю и, жестикулируя руками и телом, повёл монолог, наполненный выдумкой и фантазией.

Красное солнце вечерней зари выкатилось огромным диском. Замерло над горизонтом, словно вслушиваясь в разговоры и намереваясь сказать: «Не нарушу своего привычного хода. Не тревожься, дерзай, человек».

Сказало и тихо скользнуло вниз, чтобы идти дальше доказывать людям естественность всех земных изменений, влюблять в новизну наступившего дня, напоминать о причастности к завтрашнему восходу и указывать соединение с прошедшей зарёй.

* * *

Через месяц окончился отпуск у лейтенанта Орлова.

Надо было ехать укреплять границу на Дальнем Востоке.

– Надо ехать, а то не только малую, но и большую родину прочирикаем. Давай, отец, ты здесь держи в полном порядке родные края, а я там, на далёкой границе, родине послужу.

– Два настоящих солдата, ты да я, не маловато для глобальной войны?

– Ничего, батя, когда окончится глобальная, опять придёт индивидуальная.

– Ты имеешь в виду информационную, психологическую?

– Да, именно её. В такой войне остаться человеком – самое главное.

– Не только остаться человеком, но проявить самое лучшее – духовную устремлённость.

– А что может быть лучше русского человека? Вот, например, дед Нефёд. Трудно ему, так он покрепче ругнётся, поворчит, но родину не оскорбит, не тронет и не продаст. Здесь у него грудь колесом. Вот за эту силу духа и уважаю я простого русского человека, ведь главный смысл жизни – в сохранении её русла.

– Да, это верно. Есть великое чувство родства, рода, оно, как тоска по Родине. Война разбросала родных и близких. Прошло уж немало лет, но люди ищут друг друга, ищут потерянное, отнятое. Иногда одна лишь случайная схожесть фамилий и совпадение обстоятельств жизни подают надежду, вызывают потоки переживаний. Иногда ищут и вовсе без надежды. А как родители ищут детей, как дети ищут матерей и отцов своих? Человек, пока он ещё человек, не может без этого святого чувства. Отрекающийся от него, отрекается от себя, и нет ничего тяжелее, чем возвращение назад, к самому себе.

– Не меньше, чем война, город разорил деревню. Много взял из деревни и почти ничего не вернул, кроме телевизора и электричества. В городе и людей, и домов много, но безродность и бездомность не устранены. Город материально окреп, а духовно ослаб. А деревня духовно не слабеет. Вот опять же наш земляк, смоленский, Александр Трифонович Твардовский, родом из деревни. А наш современник, Иван Васильевич Рыжиков, тоже со Смоленщины. Я хорошо помню его недавно написанные стихи, Послушай, батя:

 
Окрепла вражья сила,
Взбесилась вражья рать.
Но с нами Мать-Россия,
С ней жить и помирать.
С ней, матерью родимой,
И горе – не беда.
Нас врозь бы победили,
А вместе – никогда!
 

– Или вот ещё одно. Как всё верно подмечено! – Виктор с удовольствием прочитал стихотворение замечательного поэта-земляка:

 
Не сам собой приходит горький опыт,
Судьба и нас не по коврам вела,
Пока тупоголовая Европа
Нехитрую науку поняла:
В открытой схватке русский не сдаётся,
За Мать-Россию он пойдёт на нож.
Теперь нам доказать лишь остаётся,
Что хитростью нас тоже не возьмёшь.
 

Разговор сына с отцом подытоживал впечатления от проведенного в деревне отпуска.

Долгожданная встреча состоялась.

Время стремительно приближалось к разлуке.

Никто не знал, как судьба повернёт их жизни, разделённые огромным пространством любимой России. Не было бы этой любви, и жили бы они так далеко и отстранённо, как будто в двух разных государствах.

Но этому никогда не бывать: русский человек и в разделённом пространстве духовно родним красотой и вечностью, самой большой и доброй берегиней по имени Россия.

* * *

Рейс 337, Москва – Владивосток. Тёплая солнечная погода. Капитан экипажа дал команду включить двигатели. Кто-то из пассажиров сказал: «Затопил двигатели». Расстояние 7600 км. Высота полёта 10 000 метров. Замигал хвостовой габаритный огонёк. Слышен ровный, словно гортанный, рокот турбин. Загорелись верхний и нижний габаритные огни. Сзади встал в очередь самолёт на Тюмень.

Выруливаем на взлётную полосу.

Поехали! На лице у Виктора «гагаринская» улыбка.

Теперь эти взлёты и приземления надолго станут его воздушным мостом между прошлым и будущим, между радостью и трудом, между службой на благо большой и малой родины.