Текст книги "Крутые излучины (сборник)"

Автор книги: Алексей Башилов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)

Городские радости

Зигзаг

Был день Восьмого марта. Мы поздравили женщин своей кафедры полусладким золотистым шампанским и небольшими символическими подарками. Шли по самому центру Лиственничной аллеи, с хорошим настроением, степенно, неторопливо.

– Весна! Дышите глубже! Отдыхайте! – говорил Александр Иванович, важно вышагивая впереди с высоко поднятой головой. Доброта для него – религия, его философия жизни, благодатная, безальтернативная, но не всегда осуществимая.

Снега уже не было, аллея чистая, свободная, движение транспорта здесь запрещено. Дружной группкой сослуживцев-товарищей двигались мы в сторону метро на станцию Петровско-Разумовская. Лиственничная аллея – это в четыре ряда растущие высоченные многолетние деревья, между которыми – широкая асфальтовая дорога и тротуары. Когда студенты идут на занятия, Лиственничная аллея – сплошной поток молодых, весёлых, красивых людей. Далеко слышен шум бодрых шагов и дробный стук каблучков.

Темнело. На тротуарах прохаживалась редкая парочка или появлялся торопливый студент. Нас обгоняли то слева, то справа, а один из прохожих мелькал впереди, делая зигзагообразные движения. В отличие от нас, у него не было определённой траектории движения. Он как будто бултыхался в тёмном пространстве Лиственничной аллеи: изгибался, оглядывался, пересекал широкую полосу дороги с левой на правую тротуарную дорожку и наоборот.

Все, кто шёл во главе с Александром Ивановичем, сразу заметили этот необычный способ передвижения. Человек-плащ, человек-паук, человек-зигзаг – такие эпитеты скорей подходили к нему. Он не шёл, а бежал, часто спотыкаясь и меняя параметры движения. На правой стороне тротуарной дорожки он запутался в собственных ногах, упал, кувыркнулся на бок, тут же вскочил и исчез в темноте.

Никто не комментировал такое явление, было приподнятое настроение, и Александр Иванович вёл нас уверенно к метро, выводя на Верхнюю аллею по диагональному проходу дворовых дорожек, с коридором нависших ветвей многолетних деревьев. Через паутину голых веток просматривались горящие фонари, на землю падали их качающиеся тени.

Тут мы опять встретились с «зигзагом». Его постоянно двигающаяся, как загогулина, тень путалась по всему пространству между деревьями, тротуарными бордюрами и загородками. Преодолеть сходу незамысловатый дорожный лабиринт он не смог.

– Молодой человек, вы абсолютно запутались. Давайте я вас отведу к метро.

«Зигзаг» доверчиво метнулся в сторону Александра Ивановича и был взят им под свободную руку. «Зигзаг» с благодарностью принял столь щедрый жест и как-то сразу прильнул, как родной, к Александру Ивановичу. О чём они между собой говорили, не было слышно, но иногда долетали обрывки фраз:

– Нет в жизни радости! Нет в жизни счастья!

Александр Иванович уверял его в обратном.

В метро мы стояли рядом, и теперь можно было отчётливо разглядеть попутчика. Был он худой, высокого роста, в тёмной одежде, стоял неустойчиво и колебался вместе с вагоном. Лицо замаскировано чёрной бородой и затемнёнными стёклами очков. Это был молодой человек лет тридцати.

Как выяснилось, он, как и мы, поздравлял женщин с праздником и был под градусом.

– Я дизайнер из полиграфического института, – хвалился или оправдывался он. – Между прочим, люблю кататься по Лиственничной аллее на роликовых коньках и доске.

Он был среди нас как товарищ, такой же знакомый и аналогичный по уровню настроения.

Александр Иванович не без гордости осведомил его, что он находится среди профессоров агроинженерного университета.

– Да ты не стесняйся, все профессора немного того, двинутые, – раскрывал свою доброту Александр Иванович.

Я сочувственно молчал или поддакивал, кивая головой. Шум разгоняющейся или тормозящей электрички мешал вести беседу.

– Нет радости в жизни, нет счастья, – придвинулся ко мне «зигзаг», выспрашивая и моё мнение.

Теперь я смотрел на него почти что в упор, и мне казалось, что я его узнаю, что где-то я встречался с подобным джентльменом.

– Молодой человек, я дам вам совет. Чтобы была радость в душе, радость долгая, неизбывная, нужно только одно.

Его глаза немного оживились, он ещё ближе придвинулся ко мне и проявил явное любопытство.

– Знаете, что нужно для счастья и радости? – задал я ему наводящий на размышления вопрос. Выдержал паузу. – Надо любить родину. Вы любите свою родину?

– Это не родина, это уродина! – ответил он сразу.

– Это не так. Если вы любите родину, то даже если вас разлюбит женщина, выпроводят с работы или вы поссоритесь с друзьями – вас всё равно не покинет состояние счастья и радости. Родина – это больше, чем всё остальное. Всё остальное находится внутри неё.

– Интересно вы говорите! Родина? Родина – это там, где лучше! Вот она родина!

– Нет, мил человек, родина – это сущность твоя. Это твоё прошлое и твоё будущее.

– А если моё прошлое и будущее – не иметь родины? – твёрдо стоял на своём «зигзаг».

– Если это ваша философия, то вам никогда не быть счастливым и радостным. Ну, например, теряете вы земное тяготение и улетаете. Куда? В пустоту. В промежуточное пространство, в сектор «Ничто».

– Интересно вы говорите, – задумчиво кивал головой «зигзаг» и продолжал колебаться телом, удерживаясь рукой за металлическую стойку вагона. – Хотелось бы с вами продолжить беседу. Вы не возражаете, если я приду на кафедру?

– Молодой человек, приходите, приходите. Поговорим. Отдохнём. – Александр Иванович протянул «зигзагу» визитку.

В пассажирской сутолоке, тесноте и завывающем шуме вагона я расстался с «зигзагом», так и не попрощавшись. И он промолчал. Мы узнали друг друга столь странной противоположностью сущностей: я – «линия», а он – «зигзаг». Я нашёл, а ему искать. Я имею, а он проносится мимо. Мне уже радоваться и быть счастливым, а ему – ныть и чертыхаться. Вечно двигаться в пустоте между нелюбимыми уродинами. Это не предрасположенность, а несобранность и расплывчатость мыслей и чувств. Скоро и «зигзаг» придёт к моему мнению, неоднократно проверенному разными невзгодами жизни.

Чтобы любить Родину, надо понять одно: ей необходимы преобразования, она должна развиваться и хорошеть, а тебе необходимо найти такое родное место, в которое ты можешь многократно возвращаться и где ты можешь постигнуть непрерывность жизни и даже её покой. Тогда ты творец, художник, архитектор или просто созерцающий человек. И ты ощущаешь в себе что-то, данное Богом.

Нечаянная радость

Кто-то сказал, что созерцание и есть восприятие Божьего мира. Умеешь воспринимать покой – будешь чувствовать поступь Бога. Суетному человеку труднее приблизиться к Богу, у него другая частота движения мыслей. А вот неторопливый, одухотворённый думой о прошлом и будущем может уподобиться. Покой можно увидеть: это ровная водная гладь без волнений, это голубое безоблачное небо, это равнина до горизонта, это звёзды в бесконечной глубине космоса. Покой можно услышать: как тишину в одиночестве, как ласковый шум листвы под огромным деревом, как паузу после удара грома. Покой можно почувствовать: после тяжёлой работы, после решённой проблемы, после открывшейся правды и истины.

Но самый главный покой – отречение от самого себя, постижение свободы пространства и времени, движение к тайнам и знаниям Божьего мира через молитву и медитацию.

Но как-то так получается, что в обычной повседневной жизни, с импульсивными переживаниями и делами, засыпанный мелочами забот, о Боге уже не думаешь. Вот только когда настигнет тебя весть о безвременной кончине кого-то, близкого тебе, вот тогда обожжёт тебя, притихнешь ты вдруг и призадумаешься.

Да что там говорить? Иногда попадёшь по канцелярской надобности к столоначальнику в кабинет и удивишься обстоятельности Божьего создания. Смотришь на него, а он сидит, как Бог Саваоф, в высоком кресле и за огромным столом. В книжных шкафах, что у него за спиной, – книги и справочники. Географические карты подконтрольной местности в различных масштабах на стенах висят. Цветы на окнах, компьютер, флаг и герб государственные, колокольчик для вызова персонала, стеклянный шар, катающийся в ложементе, статуэтки великих и авторитетных деятелей. Любит он путешествовать по историческим местам, восхищается деловитостью иностранцев, имеет приятное доброжелательное славянское лицо.

Но ведь так замучает этот «прекрасный во всех отношениях» человек, что не только о Боге, о себе позабудешь. Вот так однажды проперченный, окрапивленный и ужаленный выскочил я из земельного комитета, где оформляли документы на кооперативную собственность и строения. Выскочил и, право, не знаю, куда деваться, света белого не вижу. Жарко, душно и с совестью не в ладах. Пригляделся, а на противоположной стороне дороги белостенный храм стоит красоты и величия необыкновенных. Вошёл в него. Храм Преображения, что в Люберцах.

Пришёл весь раздёрганный и взъерошенный, но увидел молящихся прихожан, стал затихать, собираться в единое целое, как свечной огонёк. Такой смиренный покой и гармония проявлялись во внутреннем таинственном убранстве храма, что расположили к доверительному молчаливому общению с иконами. Сверху через боковые узкие окна, прошедшие сквозь лёгкую дымку горящих свечей, нисходили божественным светом солнечные лучи. Алтарь весь расписной с множеством икон на библейские и исторические сюжеты: Троица, Богоматерь с Младенцем, распятие Христа, апостолы и святые мученики, князь Владимир, княгиня Ольга, старцы, полководцы великие. Около каждой иконы лампадка с живым, трепетно бьющимся, дрожащим огоньком.

С правой стороны от входа в храм, на стене висит икона Божией Матери, именуемая «Нечаянная Радость», в деревянном резном окладе с посеребрённой лампадкой. На ней изображена комната, вверху Богоматерь, внизу коленопреклонённый юноша. Он прилежно молится перед образом Пречистой и вдруг видит, что изображение ожило, язвы Господа Иисуса раскрылись и кровоточат. Справа внизу под образом Богоматери в прямоугольной рамке текст на церковнославянском языке.

К стыду своему, с трудом при многократном прочтении по-русски осмысливаю написанный текст, понимаю и принимаю его содержание. «Один грешный человек имел дерзновение перед иконой Пресвятой Богородицы часто молиться, но после молитвы продолжал ходить на блуд. Однажды, молясь перед иконой, он увидел движение на ней: у младенца на руках, ногах и рёбрах открылись раны. И он обратился к образу: «О, госпожа, кто это сделал?» Она ему отвечает: «Вы, как жиды и иные грешники, на всякий час распинаете Господа».

Я долго стоял возле иконы, вспоминая библейский сюжет распятия. Чем больше я созерцал нарисованное, тем настойчивее меня охватывало раскаяние, мне становилось как-то неловко за самого себя, за недавно сделанное прегрешение – поданную взятку земельному столоначальнику. В конвертике была приличная сумма, которую чиновник бросил сразу в портфель.

«Значит, деньги ему нужны и очень даже. Выходит, я грешник – для общего дела оформляю документы на землю и делаю подношение, а он жид – наши денежки присовокупляет. Наши с трудом собранные рублики стали его дорогими и любимыми».

Стал я усердно молиться перед образом Пресвятой и просить прощения за грех свой содеянный, только теперь перед иконой раскрылась бездна моего грехопадения. «Сам я, грешник, отдал добровольно деньги и посеребрил лукавого прохиндея, не распознал его. В церкви святых мучеников мы знаем, а грешников – ни одного, кроме Иуды, а их вон развелось, на одной только взятке сколько паразитирует. Попробуй их тронь, словом правдивым их назови, мало не покажется». И так вдруг во мне совесть взыграла, что прощения надо просить за содеянные грехи. Ведь по нарисованному на иконе сюжету, нечестивый грешник в слезах долго молил Богородицу о даровании ему прощения. Тогда милостивейшая Матерь Божия обратилась к Своему Сыну Иисусу Христу и просила помиловать грешника, но Господь не исполнил Её прошения. По-видимому, слишком тяжелы были грехи этого человека. Но Богородица не отступала, умоляя Сына о прощении грешника. Она хотела преклонить колени. Но Господь упредил Её желание и сказал Матери: «Ныне прощаются ему грехи ради Тебя». И стало легко и радостно на сердце этого человека – он обрёл нечаянную радость прощения.

«Он-то обрёл, а я обрету? Ведь столько времени прошло с той поры, а грех не исчезает: человек стремится использовать ближнего для самого себя любимого, стремится к хитрой добыче, любит паразитировать. Ведь по-христиански кто не берёт, а даёт – тот делится с людьми и он угоден Богу».

Пришёл я домой, включил компьютер, хотел в Интернете посмотреть ещё раз на икону «Нечаянная Радость». Нашёл много фотографических изображений аналогичных икон: одна по дереву писанная, другая по металлу чеканная, третья вышитая на холсте, разных цветовых оттенков и с разными подписями на церковнославянском языке. Но на вопрос: «Кто это сделал?» – ответ совершенно иной: «Ты и иные грешники». По-видимому, кто-то рецензировал и подсократил текст. Я призадумался: «Что ж получается, кто отдал деньги – остался грешником, а кто их взял – исчез из жидов и приравнялся к грешникам? Тогда получается, взятку берущий и взятку дающий одинаково грешники? Значит, тогда по хитрому умозаключению я грешником могу и не быть, ведь брать деньги намного грешней, чем отдавать? А если не грешен, значит, продолжай давать взятку. Что же получается? Я, человек дающий, – Божий человек, а он, человек берущий, – не вор, а дары принимающий, приуготовляющий меня для доброты, ведущий в мир Божий. Жадина и загребала – вымогатель уже не копеек, а миллионов для крутого европейского образа жизни. Пройдоха, прощелыга, жулик лукавый».

И так я неожиданно запнулся на странном сюжете и стал размышлять про одно и то же. «А ведь как это здорово – получать то, что не заработал, побольше брать, поменьше отдавать – вот тебе и прибыль. Вот тебе и смысл: жид – жизнь измеряющий деньгами». Долго я исследовал это заколдованное слово по Интернету, пока совесть не подсказала: «Ты грешник – это точно, но всё же не жид, чужого не берёшь». Выслушал я её с благодарностью, согласился с ней, облегчённо вздохнул и почувствовал нечаянную радость от осознания премудрости иконописного сюжета и жизни, подтверждающей его.

«О, Богоматерь, да не преодолеет наша злоба твоей неизречённой благости. Ты ибо есть всем жидам и грешникам надежда. Проси о нас Сына Твоего и Бога нашего», – обращаюсь я с просьбой к Пресвятой Богородице и верю, что при многократном повторении этой молитвы она возымеет силу.

Поучительная история

Эту необычную историю, а точнее, случай из жизни молодого человека, рассказал мне однажды приятель.

С последней встречи не виделись мы более трёх месяцев, и поэтому я решил навестить его сразу по возвращении из отпуска. Поездка по Северному Кавказу, поход по горам и отдых на море, а затем у родителей в деревне оставили много добрых впечатлений, конечно, было что рассказать, было чем поделиться.

Я всегда получал удовольствие, общаясь с ним. Наши встречи превращались в обоюдное излияние чувств, мыслей и переживаний. По характеру я сдержан и нетороплив, слушать люблю больше, чем говорить, и это, должно быть, нравилось ему.

Говорил он неудержимо, словно токующая птица, увлекался рассказом, удивительным образом выявляя своё красноречие. Даже его вымысел был правдоподобен до такой степени, что я никогда не прерывал своего собеседника.

В нём кипела жизнь. Его высокую фигуру нельзя было не заметить: в толпе я всегда узнавал его издалека. Твёрдый шаг, гордая походка, смелый взгляд чёрных глаз излучали силу и щедрость души. Когда он шагал по улице, можно было приметить, как торопливый прохожий невольно задерживал взгляд на его фигуре. Весь его облик напоминал мне Петра Первого, к тому же у него были точно такие же чёрные густые усы. Много сходного, своего я мог видеть в его характере, но выраженного намного сильней. Всё, что он делал, было энергичней, уверенней и ловчей. Эффектная внешность, открытая душа и практический ум давали ему преимущества, и я думал, что счастье никогда не обходило его.

Приезд мой оказался весьма кстати. Олег находился в одиночестве и ничего не делал, его рабочий стол был чисто убран.

– А где супруга, малыш? – спросил я, крепко пожав ему руку.

– Заскучали по родителям, пришлось отправить вместе с сыном в деревню. Ей скоро выходить на работу, пусть немного развеется, погостит. Как видишь, я один. Давненько не виделись. Садись-ка в кресло, выкладывай, как поживаешь? – предложил он по-приятельски, придвинув второе кресло к столу, на котором стояла ваза с ярко-красными гвоздиками.

– Вот, понимаешь, жена навела порядок и оставила совсем одного. Молодец, что приехал. Рассказывай, как твои дела.

Я не спеша и довольно кратко рассказал всё, что видел, где побывал, что интересного узнал за столь долгое расставание. Мы открыли бутылочку сухого вина.

Лёгкая, прозрачная влага приятно освежила горло, оставив на кончике языка мягкое ощущение вкуса, внутренним теплом наполнило тело.

Закурив сигарету и удобно откинувшись в кресле, я продолжил беседу.

– И как бы ни был прекрасен юг своими величественными картинами Кавказских гор и голубым простором Чёрного моря, Смоленский край для меня милей. Любоваться им хочется вечно. Эти богатые живностью смешанные леса, сельскими полями пересечённые, множество родников, знакомые люди, сосна-краса – всё это родина моя. Люблю ходить на охоту, ружьё на плечо – и в поле. Здесь прекрасный климат.

Я выпил вина и слегка захмелел, меня потянуло на лирику.

– Больше всего на юге мне не нравится перенаселение, изобилие человеческое, пляжная толкотня, – я говорил и чувствовал, что внимание собеседника невелико. Он и сам хотел что-то сказать. Когда я сбавлял тон, он быстро поднимал глаза, полагая, что я закончил, а ему можно начать.

– Ну, и кого же ты подстрелил на охоте, расскажи, если не секрет? – не сдавался он, широко улыбаясь.

– Парочку уточек и тетерева-косача «стукнул», но это не самое главное, мне просто приятно быть наедине с природой. Человек ведь дитя природы. Ему ль не любить её? – хотелось говорить красиво, стройно, мелодично.

– Человек и дитя природы, и чёрт его знает кто! Я понимаю, с одной стороны, человек всегда мятежно ищет счастья, стремится к прекрасному, тяжёлым трудом налаживает жизнь, держится за неё и любит беспредельно, а с другой стороны – самоотвержение, кто повесится, кто застрелится. Теперь я считаю, что видел эту границу… Представляешь, я чуть не совершил ужасный поступок. И мне тогда казалось, нет иного выхода, нет другого пути. Впрочем, расскажу всё по порядку.

Он взял бутылку с остатками вина и разлил поровну, абсолютно точно, под белую риску бокала, украшенного цветными ободочками. Стекло было тонким, прозрачным, как и вино, уровень которого я едва различал. Молча, кивком головы, он предложил выпить. Пригубил стакан, стал пить не спеша, растягивая удовольствие.

Я разом выпил до дна и приготовился слушать. И вот что он мне рассказал, а я потом записал эту поучительную историю. Что из этого вышло? Судить вам, дорогой читатель.

* * *

Однажды в пятницу, месяца два назад, получив очередную премию за ввод производственного объекта раньше планового срока, Олег решил отдохнуть в ресторане. Пригласил двух друзей и после работы ждал их в банкетном зале, выбрав самое лучшее место.

За соседним столиком, положив ногу на ногу, сидели три миловидные девушки: манерно курили и, стряхивая пепел, непринуждённо беседовали.

Олег взглянул на них, молодых, смелых, свободных. Смутился. Отвёл взгляд и с удивленьем заметил, как зарумянились яблоки у него на столе. Рукой потянулся к ним, неловко притронулся и повернул самый яркий плод.

Вскоре пришли друзья. Выпили и зашумели.

В дальнем углу улыбались пожилые женщины. Официант, словно бес, прилетал, улетал, вился вокруг столов, взмывал вверх, на второй этаж, ловко менял посуду.

Через некоторое время на сцене появились модные музыканты, быстро настроили звук, бодро и дружно ударили по струнам…

В двенадцатом часу ночи, раскачиваясь в темноте, словно в чёрной огромной бочке, Олег ожидал автобус. В душе ещё продолжала звучать музыка: то кокетливо пела труба, то с азартом работал ударник. Стоило закрыть глаза, как проявлялась картина свободного танца, разноцветные весёлые лица. Смеялись девушки, лилось вино. Шуршанье колёс по асфальту да движущиеся косолапые тени деревьев только обостряли эти видения.

Это Олегу нравилось, он отдыхал.

Погружённый в собственное одиночество, Олег не сразу понял, откуда возник «пистолетный» стук каблуков.

На освещённой фонарём улице показалась девушка. Белокурая, стройная, она так быстро переставляла красивые, лёгкие ножки, что Олег загляделся.

– Помогите! За мной увязался маньяк, – произнесла она взволнованным голосом.

Олег вмиг протрезвел, понял её положение и сосредоточился. На них надвигался тучный мужчина, он шумно сопел и бормотал что-то невнятное.

Олег вышел вперёд. Верзила остановился, словно наткнулся на что-то твёрдое, и замер, не зная, куда дальше идти.

– Мне страшно. Проводите меня, пожалуйста, – услышал Олег жалобный голос девушки.

Кроткая и незащищённая, она растерянно стояла возле него. Верзила мотнул головой и начал топтаться. Олег понял, что девушку нельзя оставлять одну.

Они сели в автобус. Познакомились. На конечной остановке сошли. На улице моросил дождь. Зонта нет, под деревьями не укрыться, льёт через оголённые ветки, словно сквозь сито. Куда хочешь, туда и девайся.

– Идёмте ко мне, иначе до нитки промокнете. Это был последний автобус, а такси не дождётесь. Теперь я вас буду выручать, – Оля захватила тоненькой ручкой непослушную руку Олега и потянула вперёд.

В комнате было тепло и красиво.

За окном монотонно шумел дождь, так мило, и сердцу такая отрада, что домой идти не хочется. Выпил кофе, разогрелся, расслабился.

Оля выставила раскладушку. Они пожелали друг другу спокойной ночи, выключили свет и улеглись по разным местам. Оля отвернулась к стене. Однако ему не спалось, рассудок его не дремал, разгорячённое тело не давало покоя. Долго лежал он, проклиная свою нерешительность, сдержанность чувств, не нужную в этот момент тактичность. Наконец встал, робко потянулся к ней сквозь темноту, исполненный страхом и негой надежды. Осторожнее любого кота юркнул к ней в постель и замер, глаза даже прикрыл. Ведь говорила она: «Не прикасаться». От её молодого тела исходил пьянящий аромат тепла и здоровья. Словно исцеляющий доктор, он слушал её дыхание, чувствовал биение её сердца.

Олег приоткрыл глаза. Её расплетённые белые волосы рассыпались по подушке, одна непослушная прядь упала на щеку. Кожа её была нежна и бела, над ней словно сияла луна. Тонкие брови, ресницы, детская улыбка, мягкий овал лица… Олег открывал глаза и вновь закрывал, поражаясь, не чудо ль. Он любовался, замирал и таял, он прикоснулся к ней. Она в полусне, как бы не поняв, доверчиво прильнула к нему. Он поцеловал её в губы, она тихо шепнула: «Не надо». Так томно и нежно, и снова прильнула к нему. Олег не дышал, он утопал, он плыл, захваченный сильным течением… А за окном по-прежнему моросил дождь. Маленькая четырёхугольная комната, словно небольшой космический островок, удалялась в чудесный покой и тишину. Она словно временно покидала землю, эту благодатно-богатую землю, напоившую людей молоком, вручившую ломоть хлеба и соединившую в мирный вечный союз…

Утром Олег проснулся – её рядом нет. Смотрит, она в халате и что-то готовит на кухне. Взяла чайник и шумно наполнила его водой, хлопнула крышкой и резко поставила на плиту. Её милое, нежное личико озадачено. В движениях чувствуется раздражение, лобик слегка нахмурен, губки сжаты.

– Что случилось, Оля? Я разве тебя обидел? – было неловко начать разговор, но ещё нелепей – молчать.

– Тебе пора уходить, – голос её отдавал холодком.

– Ну, послушай, Оля…

– Я же просила не трогать. Не надо было трогать, я же просила, – её глаза округлились и наполнились злостью, той женской коварной злостью, которая не страшна, но опасна.

– Оля, прошу тебя, не делай из этого большую трагедию, ведь всё было прекрасно.

– Прекрасно, да не очень.

Олег никак не мог понять, что случилось, почему нежная, милая девушка вдруг стала враждебным, дерзким зверьком. «Может, унизил, был груб? – думал Олег. – Надо извиниться, утешить её». Он подошёл и обнял её за плечи.

– Не трогай меня, я больна. Да, больна той страшной болезнью, которая легко переходит от женщины к мужчине, которую нелегко вылечить.

– Оля, что ты несёшь, этого быть не может!

– Не может быть? На, смотри! – она показала кучу таблеток и пузырьков с неизвестными Олегу латинскими названиями. – Второй год на домашнем лечении. Мне запрещено. Я не сдержалась, но ты же мужчина.

Олег стал одеваться, оставаться более он не считал нужным, её голос был истеричным. С этой минуты он проклял себя за то, что решился её проводить, негодование переполняло его.

Вернулся к жене, солгал, что ночевал у друга.

Впрочем, этой истории Олег тогда не придал значения, неприятный осадок вскоре исчез, а угрызения совести сменились верой в то, что такое вновь не случится. Всё пошло своим чередом, он с увлеченьем работал, бодрым шёл на работу, радостным возвращался домой к сыну и жене. Домашний уют, семейное тепло и внимание друг к другу ему стали ещё дороже.

И это было до тех пор, пока он не повстречал своего давнего друга.

– Иду Петра Оханова навестить, – сообщил ему старый приятель.

– В аварию, что ли, попал?

– Не в аварию, а, можно сказать, в настоящую катастрофу. Говорит, погулял маленько. Вечером, говорит, села одна в такси, ну, говорит, белокурая такая, красивая и смеётся. А где живёт, не спросил, так его еле приняли. Теперь никуда не ходит, лечится.

«Белокурая, красивая…» – Олегу невольно вспомнилась ночь в чужом доме, милая девушка и её убийственный голос: «Я же просила не трогать…»

– Может, вместе пойдём к гуляке?

– Да, да! Конечно, – сразу согласился Олег.

Случай с Петром Охановым начал тревожить: «Белокурая, красивая, а вдруг это она?».

Пётр Оханов, здоровенный парень, косая сажень в плечах, выглядел весьма удручённым, со страданием в глазах.

Куда девался его задор, его богатырская сила…

– Всё, братцы, отгулял Петька Оханов, не видать мне радости в жизни, как в мешок себя посадил, такую беду себе отыскал, – его ослабшее тело беспомощно затряслось, лицо скривилось.

Он неуклюже заплакал, по щеке покатились скупые слёзы. Не плакал он, а тяжко рыдал.

– Успокойся, Пётр, всё обойдётся. Современная медицина гарантирует, – утешали его друзья.

– Мне-то что. Каково жене! Всё разрушено. Срубил сук, на котором сидел. Самому заклятому врагу того не желаю. Как здоровье мы часто не ценим. Мол, всё может случиться, но только не со мной, – его слова, наполненные страданием и мукой, внушали доверие.

– Имя-то хоть спросил? – поинтересовался Олег.

– Имя-то помню, Олей звалась. Да есть ли утешение в том, сам сотворил, сам теперь и раскаиваюсь.

«Олей звалась…» – Олег содрогнулся.

– И что ж тебе в ней понравилось? Что, она была совсем недурна?

– В том-то и беда, что подкупила меня её красота.

«Да, это была она. Прямой аккуратный носик, губки, как маки, изящные брови, густые длинные ресницы, словно дверцы в голубые бездонные очи, гибкие ручки, стройные ножки, причёска и даже духи», – Олег вспомнил всё разом.

Лекарство и яд, блаженство и мука, соловей и стервятник, свобода и глухая тюрьма, заточенье, изгнание, жало змеи, пчелиный укус, униженье – все смешалось в душе и не давало Олегу покоя.

Настроение упало, не было сна, и донимали мысли, одна глупее другой. Стоило на мгновение поставить себя в положение Петра Оханова, как холодок безысходности терзал душу, выводил из равновесия: «Пётр Оханов, такая детина, такой источник радости – расплакался вдруг». Вспомнился неизвестно кем и когда рассказанный случай, как жил безносый мужик, как страдал он и мучился. Жил одиноко, убого, нелюдимо и много пил водки. Прямо ужасом душу охватывало, становилось страшней и страшней. Знать, что впереди пустота, изнуренье, томленье, – просто невыносимо для психики.

«А что, если узнает жена? Что тогда будет?» – Олег представил, как она будет кричать и колотить посуду. На шум сбегутся соседи, приедут родственники и знакомые, начнут разбираться и осуждать. А он будет стоять, словно школьник, виновато потупив глаза. Или будет иначе.

Она выслушает до конца, странно изменится в лице, подойдёт и отрывисто скажет: «Вон!» Потом залепит несколько звонких пощёчин. Настежь откроет дверь и прокричит громко, на весь подъезд: «Прочь, негодяй, из дома!» Потом развод и пустая путёвка в жизнь. По улицам будут ходить весёлые, радостные люди, но это уже не для него…

Олег долго успокаивал самого себя, овладевая рассудком, утверждаясь в том, что беспокойство напрасно, ибо нет полной уверенности, нет доказательств, что болен.

«Надо сходить в библиотеку и почитать медицинскую энциклопедию, чтобы не быть мнительным из-за своего невежества» – повторив так несколько раз про себя, он поверил в истинность произнесённых слов и крепко уснул.

На следующий день, после работы, с огромным чувством любопытства, надежды и страха он устремился в читальный зал.

Не успел оформить заказ на книгу, как дежурная, с этаким умным и проницательным взглядом, с улыбкой и очень вежливо спрашивает:

– Что вы хотели, молодой человек? – Смотрит уверенно, цепко, словно по глазам определяет, что читателю надо.

В горле у Олега пересохло. Он рассеянно попросил:

– Мне, пожалуйста, ме-е-ди-и-цинскую энциклопедию, на буквочку «с».

«Медицинскую» он произнёс неуверенно, тихо, глотая буквы, словно стараясь сдержать, сохранить это в секрете. А на буквочке «с» его будто током дёрнуло.

– На буквочку «с» у нас много томов, вам какое понятие надо? Назовите, пожалуйста, следующую букву, – мелодично продолжала она.

Никакого другого понятия он не знал, и если б не её тактичность…

– И-и-и, – выпалил он и облегчённо вздохнул.

Она спокойно повернулась и пошла к книжной полке. Через минуту в руках у него была книга в чёрном тугом переплёте, с вдавленными буквами БМЭ, большая медицинская энциклопедия. Сел на последний столик, открыл и начал читать.

«Хроническое, инфекционное заболевание, поражающее все органы и ткани, продолжающееся у не леченных больных многие годы и могущее передаваться по наследству», – Олег читал всё дальше и дальше. Плотоядная гидра видов болезни и многообразие форм её проявлений с чудовищными последствиями поражали его воображение.

Написано было много, он перелистывал страницу за страницей, с опаской и отвращением просматривая текст, жадно ища подтверждения к спасению. И вдруг, словно сама терзающая бацилла, яркая цветная иллюстрация для пояснения. Олег машинально передёрнул стопку листов и посмотрел, не видит ли кто.