Текст книги "Крутые излучины (сборник)"

Автор книги: Алексей Башилов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

– Ох, чужая не такая, у тебя глаза милей, – развеселился Виктор, довольный тем, что ему удалось преодолеть полосу отчуждения, возникшую от грустного ощущения так легко расходящихся человеческих судеб.

Она протянула ему и он пожал её мягкую, но тяжёлую руку.

– Сначала работала дояркой, а потом, как родился сыночек Витька, перевели в клуб, – рассказывала она о себе.

– Я тоже не блудный сын. Люблю армейскую службу. Тянет домой, на родину, но знаю, что возврата больше нет, – говорил Виктор. – А что же Москву покинула?

– Знаешь, надоело актрисой быть. Хорошая улыбка при плохой игре у меня не получается, а от тебя тогда холодком повеяло.

– Да, Москва нас не сблизила, – согласился Виктор.

– Вот тогда и пришло ко мне это беглое настроение. А теперь считаю: чем в городе перебиваться, лучше в деревне остаться. Виктор, приходи к нам в гости, сам увидишь, как мы с Сашкой живём. Приходи лучше на Яблочный Спас, – добродушно приглашала она.

– Согласен, хоть на ореховый, хоть на медовый, хоть на яблочный, – Виктор блеснул разгоревшимися глазами, влюблённый в её деревенскую, настоящую доброту.

 
На столе лежат четыре вилочки,
Доведёт любовь до могилочки…
 

– звучала в углах деревянного клуба песня, летящая под залихватский перетяг гармониста.

Яблочный спас

Дав полный газ, Орлов выехал на мотоцикле за пределы центральной усадьбы, оставляя стремительно бегущий то влево, то вправо поток клубящейся пыли. Знакомая дорога уводила его назад, в родную деревню.

«Эх, надо было её поцеловать», – жаворонком висела неотступная мысль у лейтенанта Орлова.

На совхозных полях, подступивших к дороге, работала техника, одиноко, но красочно вписываясь в пшеничное раздолье.

Не имеет земля здесь желанного плодородия. Непогода, плохие дороги, нехватка людей с давних пор не дают выйти совхозу в передовики. И тянутся людские нити надежды с маленького клочка земли к Смоленску, к Москве в расчёте на помощь, и приходят комбайны, машины и люди, и работают изо дня в день, и всё этого мало.

По-прежнему нет дороги, ломается техника, нет высокого урожая, а нити надежды всё тянутся и тянутся в любую погоду, во все времена года.

«Вот бы сюда взвод моих солдат», – думал Орлов, лихо раскачиваясь на перегибах холмистой грунтовой дороги. «Иванов, Сидоров, Петров, – убрать урожай!» – «Есть, товарищ лейтенант!» – «Иванов – то поле, что справа. Сидоров – то, которое слева. Петров – вон то, на холме. Работать от зари до зари, и чтобы гимнастерки не просыхали», – динамично разыгрывался воображаемый Орловым армейский сюжет.

«Что?! Одного взвода, по-вашему, мало. Не уберём в срок? Спокойно. Без паники. У наших воинов умная, сильная и надёжная техника. Как только покончим с жатвой, сразу бросок на картошку. Лён уберём в один приём – и в животноводство. Не возражать! Если взвода мало, будет целая рота. Один взвод в поле, второй – на ферму, третий – на строительство. Работать на предельных скоростях. Опять не хватает?! Да вы что! Вам армию подавай. Даю батальон, но чтобы кругом сады цвели и музыка звучала. Понятно?! Дорогу асфальтировать, деревни благоустроить, чтобы, как в городе было. Ветеранов труда представить к наградам, воздать им почести. И никаких шуток! Девочек и прочее – это потом. Батальон, смирно! С места с песней шагом марш!»

 
Через две, через две весны,
Через две, через две зимы
Отслужу, отслужу, как надо,
И вернусь…
 

Походная строевая песня вплеталась в порывы встречного ветра. Мотоцикл разгонялся в гору, словно пушинку перемещая Орлова в воздушном пространстве; он чувствовал себя куда выше лейтенантского звания. В который раз приходило это знакомое черёмуховое чувство надежды и веры в то, что лучше и краше будет твой любимый Смоленский край.

Захваченный нахлынувшим переживанием, Виктор не заметил, как исчезло пшеничное поле, как проскочил первый пустырь, как влетел в зелёный тоннель белых придорожных берёз. Ему вспомнилось вдруг далёкое дружное стремление остаться всем классом в совхозе, и как из этого ничего не получилось. Кто-то большой, сильный и рассудительный распорядился иначе. Этим всесильным и могущественным существом было подсознательное желание родителей указать своим детям самый лучший жизненный путь. «Мы в деревне помучились, так пусть дети хоть свет повидают» – такое было напутствие.

Мотоцикл Орлова мчался вперёд. Показался второй деревенский пустырь, обозначенный одинокими берёзами с искривлёнными почерневшими ветвями. Ничто так не долговечно в деревне, как посаженные возле домов деревья, и чем больше они, тем живее и памятнее опустевшее около них место.

«А ведь льна поубавилось: на самую трудоёмкую культуру людей не хватает», – Орлов сбавлял скорость и, перекатываясь через пригорок, въезжал в третью пустую деревню, названную коротко Крест.

Последний покинутый дом стоял на перехлёсте дорог. Это был дом деда Нефёда. Говорят, человек рождён для счастья, как птица создана для полёта. Счастьем для деда Нефёда было жить именно здесь. Трудно человеку без этого счастья, но оно – вольная птица и приходит с возрастом. Придёт время – прилетит, пройдёт – улетит. Сначала будто весна: летят птицы счастья прямо к тебе, и считать их совсем необязательно, ведь сколько их впереди! Но вот наступает осень – и птицы улетают на юг, в другие места. Одна улетела, вторая, потом стая пошла, ещё и ещё. И настолько печальным станет прощальный крик журавлей, как будто жизнь после них остынет и не будет больше тепла. Деду Нефёду, когда его видел Орлов, стукнуло восемьдесят два года, и, хоть крепко он стоял на ногах и дела в доме мог делать один, всё ж в его жизни наступила осень. Старуху похоронил после долгой её болезни, но к детям не ехал, не собирался он вторую жизнь в городе начинать.

«Молодежь и старики должны жить мирно, поскольку старики не могут обходиться без молодёжи, а молодёжь – без стариков. Старость – это мудрость, и мы вам в этом помогаем, но и вы нам должны помочь», – это он говорил, когда нужно было сходить в соседнюю деревню за бутылкой вина.

Потом он утверждал, что самая главная черта характера – исполнительность, что он во время войны достойно исполнял приказы начальников, а однажды получил благодарность от самого генерала Рокоссовского, что он и теперь выполнит любое задание партии и правительства. При этом голос у него становился громче и твёрже, а замахи рукой – шире и увесистее, и снова надо было бежать за бутылкой.

Когда посыльный возвращался, дед просил разрешения поцеловать, при этом говорил, что жизнь прекрасна, потому что есть я и ты, и мы любим друг друга, обнимал и умилённо плакал. И лишь потом он долго рассказывал о войне, как прошёл от Москвы до Берлина, от рядового до лейтенанта.

Вот так вспомнилось Орлову полузабытое время. Поднимаясь на крыльцо одинокого дома, он хотел войти и поприветствовать деда Нефёда, но на дверях висел ржавый замок, а окна были заколочены досками.

Он прошёл вокруг дома по местам, исхоженным дедом Нефёдом, надеясь на то, что они подскажут, как проводил он последние годы, полагая, что остались его следы, которые он просто не замечает, и что это особое зрение, способное их различить, вот-вот проявится. С грустным чувством причастности к человеческой жизни Виктор сверял времена и годы, естественный ход которых изменил многие судьбы людей. В глубоком раздумье снова подошёл к крыльцу и сел на ступеньки, как это делал Нефёд. Достал из-за пазухи книгу, купленную сегодня в магазине.

«Смоленская область в годы Великой Отечественной войны», – прочитал он надпись на огненном переплёте. Желание заглянуть в неё ещё раз у Орлова возникло, когда он понял, что деда Нефёда здесь нет. Он перелистывал страницы и узнавал, что происходило именно здесь, на этой доброй, красивой и гостеприимной земле. Район до войны имел 5991 жилой дом, на день освобождения – 634. Населения проживало: до оккупации – 37307 человек, после – 19083».

Приведённые факты пронизывали Орлова ненормальностью происходившего на его многострадальной земле.

«Что они с тобой сделали?» – думал Виктор, перечитывая страницы, то попадая в преисподнюю ужасов содеянных злодеяний, то замирая в преклонении перед страданием человеческим, то вдохновляясь доблестью и сокрушающей силой своего народа.

Здесь, на крыльце покинутого дома, к нему приходило сложное чувство горечи и обиды за необъяснимое стечение несправедливых обстоятельств, незаконно прописавшихся на этой земле, обстоятельств, не распутываемых умом, не признаваемых сердцем.

«Мы выстояли и сломали хребет кровавой фашистской гадине», – вспоминался мужественный и твёрдый голос деда Нефёда.

Не по себе было от книги, обнажавшей картину жестоких сражений. Однако Орлов, ощущая родовую причастность к судьбе Смоленского края, всё больше и больше испытывал её притяжение. В лучах заходящего солнца его лицо пламенело, будто подсвечиваясь снизу зарницей далёких боев, полыхавших на страницах читаемой книги. Книги, воскрешающей замолкшие голоса ветеранов войны.

Основательно заряжаясь военными перипетиями, не нюхая пороха, но явственно ощущая его запах и гарь, окружённый скорбной обстановкой деревенского пустыря, Виктор чувствовал себя в этот миг соучастником великой победоносной борьбы.

Выезжал Орлов из деревни на малой скорости, отдавая последнюю дань поклонения дому деда Нефёда, старой, но неодичавшей берёзе, осунувшемуся колодцу, бурьяну, буграм и кустам – всем тем молчаливым свидетелям родных человеческих судеб, сложившихся на этой земле.

Покидая пустырь, Орлов спрашивал себя: почему так немилостива жизнь к человеку и что будет без него спустя много-много лет?..

* * *

– Накладывай, батя, побольше, – говорил Орлов, подставляя корыто, в которое Егор Павлович совковой лопатой выгребал навозную жижу из хлева.

– Вот агрегат! Работает без перерывов, только успевай отбрасывать, – отталкивая ногой свинью и задерживая дыхание, говорил Егор Павлович, загоняя в черпак добротный компост.

Орлов, забрасив на плечо верёвку, выволакивал корыто с грузом во двор.

Третий день отец с сыном чистили и чинили скотные дворы. Небритый, в старых брюках, резиновых сапогах и куртке, Орлов приобретал ещё большее сходство с отцом. Он по-хозяйски широко расставлял ноги и, подражая Егору Павловичу, вытягивал протяжную, почти мычащую ноту «и-и-и, ы-ы-ы» в такт движению работающих рук. Смысла в этом звуке никто не понимал, но становилось легче и веселее выполнять много раз одно и то же.

К тому же Егор Павлович постоянно подыгрывал ситуациям, придавая особую значимость выполняемой ими задачи.

– Нашей земле нужно плодородие, а без этих агрегатов где такой выхлоп найдётся? – тщательно собирал он лопатой остатки навоза с деревянного пола.

– Вот эту половицу надо сменить, а то «танцульки» могут сломаться, – деловито стучал он лопатой в прогнившую доску.

– Вы бы трубу мне почистили – дым через загнетку пошёл, – подбрасывала им новую работу Анюта Егоровна, радуясь их трудовому началу.

– На крышу – это опасно, надо верёвкой привязываться, – говорил Егор Павлович, как бы намереваясь отложить рискованное предложение Анюты Егоровны.

– Давай попробуем, – откликнулся Орлов, желая подышать свежим воздухом. – Пользуйся, отец, моим присутствием, готовь инструмент и оснастку.

Через несколько минут, одетый в фуфайку по совету отца, на случай, если сорвётся вниз, и повязанный платком по совету матери, чтобы укрыться от сажи, Орлов влез по краю шиферной крыши на самый конёк. Получил длинную палку с метлой на конце и начал шуровать ей в дымоходе. Сажа, выхваченная потоком воздуха, клубилась около его лица. Поправляя платок, он размазывал её вокруг носа.

– Караул, бабоньки, – закричала появившаяся неожиданно бабка Шутиха. – Вот до чего дожили! Пенсионеры по крышам лазают, – спутала она Орлова с Анютой Егоровной. – Душа разрывается, на такую-то высоту! Откуда духу собралось, сердечная? Пристегнулась бы хоть, беспутная. Ох, косточки твои бедные! – размахивала она руками и недоумённо раскачивалась всем телом.

Орлов отворачивался в сторону и смеялся: «Тоже мне синоптик, спрогнозирует мне беду».

– Да что ж ты оглохла, тетеря? – сокрушалась Шутиха внизу. – Придётся и мне ползти на кудыкину гору. Ну что тут поделаешь – трубочист, да и только!

И понеслась в сторону своего дома. Вскоре она действительно штурмовала крышу и шуровала в трубе, колдуя с метлой, словно Баба-яга.

Так уж случилось, что её первый муж с войны не вернулся, второй умер в мирное время от ран. Родились две дочки, а у дочек – одни только внучки.

Потом Орлов залез в пруд и выкосил старой косой болотную тину, разросшуюся по всей водной поверхности.

– А я говорила, что скоро кустарник начнёт расти. Ну надо же, придумал! – Анюта Егоровна даже не знала как себя вести в такой обстановке.

– Коси коса, пока роса, – улыбался Орлов, понимая своё причудливое положение.

* * *

Вечером Виктор наносил из речки воды, затопил баню и начал готовиться в гости. Побритый, с мягкими распушившимися волосами на голове, в белой рубашке, он вышагивал поутру вдоль реки в направлении к деревне Спас. Охотничий сезон открылся, и Орлов знал, что на реке сейчас много молодых оперившихся уток. Радуясь счастливой возможности прогуляться с ружьём и попугать птицу, он шёл без осторожности, перекинув двухстволку через плечо, оставляя большую надежду для себя промахнуться, а неопытной птице – успеть улететь. На первую стаю уток, жировавших в Холодном плёсе, не успел среагировать правильно. С треском, разрывая крыльями воздух, они взлетели метрах в тридцати от него. Вместо того, чтобы выхватить ловким движением ружьё, Орлов почему-то упал на коленки с суетливым и напрасным желанием укрыться и остаться совсем незамеченным. Стая из восьми уток, не описывая круга, улетела вдаль, радостно крякая от удачи. Через километр, на Алёнкином плёсе, когда из тростников запоздало рванулась вверх красивая парочка уток, Орлов сразу подложил под них прицельную планку, но не стрелял. Он выжидал, сопровождая полёт движением ствола.

«Рано, рано, отпусти чуть подальше», – руководил прицельный глаз. «Не торопись, подожди», – ощущая холодок металла, замедлял реакцию цементирующийся около спускового крючка указательный палец. «А может, уже далеко?» – подсказывало тревожно трепетавшее сердце в гудящей груди.

Уточка и селезень спасительными рывками отгребали крыльями воздух, судорожно вытянув шеи и напрягаясь всем телом. Какая-то чудесная сила, возникшая от испуга и сплочённая единым желанием жить, уносила птиц от прицела. Орлов не решался выстрелить, он стоял с выставленным вперёд, словно палка, ружьём, не пытаясь даже взвести курки.

Когда же в третий раз напротив опустевшей деревни Лыськово, на Чёрном виру, взволновалась вода от взлетающей стаи, Орлов рванулся к ружью. Подмяв кустарник и перескочив орешник, мешавший стрелять, он полыхнул навскидку сначала правым, а потом левым стволом. Выпущенный заряд мешанулся в воздухе и сыпанул по деревьям на другом берегу реки, оставляя клубы дыма и бросая на воду взлохмаченные пыжи. Орлов промахнулся. Стая уток, стремительно набирая скорость и высоту, сделала плавный разворот по кругу и пошла к горизонту. Орлов шёл вдоль реки, петлеобразно менявшей своё направление, испытывая счастливое чувство свободы. Музыкальный орган его широчайшей души исполнял величавую песню природы. Плёсы сменялись густым тростником, кусты – открытыми берегами. Красавец селезень, вылетевший из укрытия, не знал, что Орлов нёс с собой ружьё. Он взвился напористо вверх, выписывая неистово смелый и гордый полёт. Почему ружьё оказалось в руках, зачем взвёлся курок, а палец потянулся к спусковому крючку, Орлов не успел осознать. Грянул выстрел. Селезень, потеряв устойчивую траекторию, накренился в сторону, потом в другую. Попытался выправить движение, неуклюже перевернулся через раненое крыло, опрокинулся лапками вверх и лишь перед самой землёй беспомощно заработал крылом.

«Ах ты, дурнашка! Ах ты, дурнашка!» – метался внутренний голос Орлова. Спотыкаясь о кочки, он бежал к месту падения птицы, придерживая рукой разогревшийся ствол ружья. Селезень уже не рвался на свободу, он дёргался в предсмертных судорогах.

«Ну зачем же ты вылетел? Сидел бы себе в тростниках!» – сострадание язвило душу Виктора, но птицу надо было добивать. Он с отвращением достал охотничий нож и воткнул его в землю, рубанув шею искалеченной птицы. Тёмно-коричневая кровь вытекла из горла на мягкую зелень травы, настроение испортилось. Да и потом до самого Спаса ему не хотелось стрелять, хлопками в ладоши иль посвистом встречал он неопытных уток, приучая их бояться людей.

Дом Жуковых стоял первым, окнами красуясь к реке, остальные пять облепили прибрежный холм чуть выше. На самой вершине стояла разрушенная со времён войны безголовая и безголосая церковь. С ружьём в дом входить неудобно, и Орлов припрятал его за тын приусадебного огорода, на краю которого стоял трактор «Беларусь» с тележкой и новый комбайн «Нива». Банька, поленницы наколотых дров, дорожки и дворы с загонами естественно вписывались в обстановку хозяйского дома.

– Наконец-то, чертяка, явился!

– Здорово, глубинка!

Орлов с Жуковым обнялись. Это случилось с ними впервые. Должно быть, незабываемое прошлое с годами становится всё роднее и роднее.

– Неужели влёт сбил?

– Ты же знаешь, я со второго ствола по одной птице никогда не стреляю.

– Слабовато! Я вчера шесть штук насшибал! – восхищённо горланил Жуков.

– Зашибическая охота, говоришь, получилась? – отшучивался Орлов.

– Ты что! Тут у меня лафа! Жить можно! За этот год десять зайцев, лису, волка и кабана махнул. Кабана с трактора, а волк сам в деревню пришёл. На овечку, понимаешь, позарился. А она на привязи была. Галька увидела. «Волк, – кричит, – волк!» За верёвку овечку тянет, а волк тянет её к себе. Тут я его и застукал, голубчика.

– Вот видишь, а раньше боялись, что звери исчезнут, – удивлялся Орлов неслыханным чудесам. – Не жалеешь, что в деревне остался?

– Нет, нисколько! Где родился, там и пригодился, – смело и весело отвечал Санёк. – Давай дерябнем за встречу. Галька, иди на стол подавай! Хватит тебе прихорашиваться.

Галька вышла из другой комнаты нарядная. Что и говорить, было за что к ней притянуться, но Орлов никак не мог подобрать подходящего комплимента.

– Целуйте ручки, мальчики. Целуйте.

– Женские руки, да к тому ж трудовые. Есть за что целовать, – соглашался Орлов.

– С праздником вас, мои милые. Сегодня Яблочный Спас, – почти пропела она и поставила на стол большую тарелку со спелыми яблоками.

Закусывали мясом диких уток, отпаренных в чугунках с картошкой и яблоками.

– Я вот тебе что скажу: Америка и та без проблем не бывает. Мужики у нас иногда сойдутся и скандалят, кто же сильнее: мы или Америка, – разом пошла яркая мысль у Сашки Жукова, когда он махнул вторую стопку.

– На равных, наверное, – скупо ответил Виктор. – Сильнее тот, кто больше о мире заботится.

– Да уж больно они озлобленно это делают, мужиков это раздражает.

– Мужиков раздражает?! Какие чувствительные! Не о том они пекутся. Ты посмотри, что с ними самими творится, – встряла Галина в мужской разговор о политике.

– А что с ними делается? – поинтересовался Орлов.

– Да водкохлёбы они! Кто под трактор по этому делу попадёт, – прищёлкнула она пухленьким пальчиком по горлышку бутылки. – Кого бревном пришибёт. Кто уснёт на земле да не проснётся. Да вот хотя бы рассказать, как Вася Ножкин с Мишей Губиным на кабанов поохотились, – лицо Галины разгоралось ярким солнышком.

– Чего там! Охотились, как положено, только стрелять не туда надумались, – конфузливо сказал Санёк. – Ну, значит, работали около леса в праздник. Заметили кабанов и разгорелись охотой. На тракторы – и за ружьями. Для храбрости ещё добавили. Подъехали. Выскочили из кабины в разные стороны. Миша Губин слышит, кусты трещат, видит – кабан, на четырёх ногах, рыло в землю, сопит и корни выворачивает. От страха как приложился – и Васе Ножкину в ляжку. Оказывается, это он в кустах запутался. Потом Вася рассказывает, мол, я ему кричу: «Не стреляй, Миша, это я! Подожди, дай поднимусь», – захмелевшему Орлову было смешно, и он гоготал. – Ну и мужики, ну и чудаки! Ха-ха!

– Да оно-то ничего, ежели того никак. А если чего, то мы этого самого, – загадочным перебором слов Сашка Жуков налаживал ушедший в сторону важный разговор. – Нам, конечно, трудно выяснить, что разозлившаяся на соседку Дунька шепнула корове на ушко, и у той снизился надой молока. Но я должен сказать: проблемы есть и у нас, и у американцев. Только не нам решать их, и не им думать за нас. Мы тут «дубы», но некоторые вопросы можем «обкашлять». Знаешь как проще всего решать проблемы? – Жуков указывал пальцем поверх головы Орлова. – Надо их просто не создавать. Вот ты, например, Витёк, чтобы не решать наших проблем, взял и уехал на Дальний Восток, а Колька Звонков – тот вообще в океан уплыл, и не показывается.

– Санёк, да ты уж больно по-крупному, – отговаривался Орлов, посматривая на зардевшуюся Галину.

– А ты как думал, еже ли вы живёте не там, где прописаны, и не с тем, с кем расписаны?

Жуков говорил одно, а Орлов подразумевал другое, почему-то выворачивались общепринятый смысл и значение слов. Ему казалось, что его друг говорит витиеватым и мудрёным языком, понять который он не в состоянии, так как настроился на другое.

– Хотите анекдот расскажу? – предложил Орлов, считая, что ему пора отличиться.

– Если к месту, давай.

– Едет один товарищ по городу и спрашивает другого: что это у вас люди кучками собираются, разговаривают, жестикулируют? А он отвечает: это у нас сегодня проходит съезд алконавтов и бормотологов.

– А почему они по трое стоят?

– Это они проблему Вермутовского треугольника решают.

Галина тоже смеялась и счастливо смотрела в глаза обоим мужчинам.

«Зря я ее в клубе не поцеловал», – опять возвращалась приятная мысль к лейтенанту Орлову.

– А ты хоккей или футбол любишь? – спрашивал Жуков Орлова.

– Я с большим удовольствием балет смотрю, – Орлов сделал смешное движение пальцами рук, изображая крылышки бабочки.

Галя ему нравилась всё больше и больше. В очередной раз, выскочив во двор и задержавшись в сенях, Орлов поймал вышедшую за огурцами Галину. Он захватил её неожиданно сзади, прижал руками её мягкие груди и молча, но страстно впился губами в открытую тёплую шею.

– Галя, я люблю тебя, – выдохнул он, едва отрывая от поцелуя влажные губы.

– Отпусти, сумасшедший, ведь услышит.

Орлов снова рванул её на себя и, прижавшись всем телом, поцеловал её губы взахват.

– Дурачок, расхрабрился. Расхрабрился, да поздно.

Она ловко выставила руки вперёд, и он теперь грудью торкался в них.

– Давай для себя оставим всё как было прежде, – спокойно говорила она.

– Я так не могу, – упрямо твердил Орлов.

– Тихо, глупышка, – она решительно приставила палец к губам и выпорхнула в кладовую.

– А может, ещё непоздно? – выстукивало ритмы любви неудержимое сердце.

– Санёк, пойдём на улицу, табачок покурим, – с досады предложил Орлов, когда они опрокинули очередной стакан самогона.

– Я не пойму, ты что-то помалкиваешь. Робеешь или стесняешься что-нибудь умное высказать? – снова цеплялся вопросом Санёк.

– Могу, только я пока в самом себе не разберусь.

– Ты всё в себе копаешься, товарищ лейтенант. Тогда скажи, что тебе нравится – эгоизм или альтруизм?

– Санёк, да откуда ты этих умных «измов» набрался? – удивлялся Орлов.

– Жена философский словарь принесла, вот и читаю. Эгоизм хорошо понимаю – вон, видишь, какие хоромы кругом понастроил. А вот альтруизм никак применить не могу.

– Какой-то ты, Санька, шебутной, совсем меня замутил умными разговорами, – изворачивался Орлов.

– А ты, хоть и военный, но ещё политически неграмотный и социально неактивный элемент. Хочешь, я тебя на обе лопатки положу?

– И правда, что ли? – не поверил Орлов.

– А то как же!

– Ну, ты расхвастался, заяц. Ну погоди!

Орлов, не выпуская окурка, сделал реверанс ногой и руками в знак своего согласия.

– Только, чур, сильно не мять, – пригрозил он лукаво указательным пальцем.

Они долго ходили по кругу, цепляясь, отступая и вновь начиная, принимая борьбу за игру. Потом поймали друг друга, заключили в объятия и начали гнуть хребты, как это делали в мальчишескую пору. Жуков был силён, но мешковат, и Орлов в самый последний момент брал его на приём и оказывался наверху.

– Ух, хорошо! Ух, хорошо! – приговаривал Жуков, поднимаясь на ноги и вступая в новый раунд борьбы.

Орлов начинал уставать, он тяжело дышал, а руки опускались как плети. Он понимал, что борьба принимает нелепый характер, но отказаться первым не решался. Цепляясь за плечи и таская друг друга по лугу на слабых и широко расставленных ногах, они доводили борьбу до абсурда.

– Давай по-настоящему, – с трудом переводя дыхание, упрямо выдавил Жуков.

– Как это? – вталкивая кулаком рубашку в штаны, сопел через нос Орлов.

– Кулаком.

– Я не могу, ты, если хочешь, пожалуйста, – не сопротивлялся Орлов.

Жуков, развернувшись, ударил Орлова в лицо.

– Ты что, Санек? – Орлов выпустил хриплый и низкий звук.

– Ничего, так надо, – беспощадно процедил сквозь зубы Жуков.

Боясь получить повторный удар, Орлов, покачиваясь, отступил назад. Перед глазами тошнотворно мелькали белые искры. Он видел тёмный небесный фон и белые-белые хлопья и не мог никак разглядеть куда они движутся. Хлопья то уменьшались до точек, то разрастались в белые птичьи перья. А потом ему показались тёмные крылья и белые воротнички на облезлых шеях.

«Ведь это же грифы! Откуда они над Смоленской землей? Вьются, стервятники. Падаль почуяли. Пока я здесь, им не бывать! Где же ружьё?» – упрямо и твёрдо закреплялась зловещая мысль. Он снова узнал в расплывшемся жёлтом пятне лицо неприятеля Жукова.

– Ты на кого руку поднял? – зло и отвратительно кипело у Орлова в груди. – Кого ты ударил? – спрашивал он, начиная пятиться медленно к тыну. Волна обиды и гнева комком остановилась в горле. – Ты посмел ударить друга в лицо? – дико и ужасно Орлов повторял почти одни и те же слова. Он выхватил из-за тына ружьё и с удвоенной силой приказал:

– Становись на колени! Проси прощения, негодник! – устрашающе перекашивая рот, Орлов взвёл оба курка. – Меня никто не посмел ударить в лицо, а ты руку поднял. Кому сказал, на колени!

Жуков окаменел и таращил зенки, чувствуя слабость в коленках. Сумасшедшие, выпученные глаза Орлова и два круглых отверстия наставленного в грудь ствола прижимали его к земле, всё происходящее становилось фатально необратимым. Они оба находились в состоянии отупения, когда подскочила Галина. Не раздумывая и не медля, она со страшной силой рванула ружьё к себе. Орлов пошатнулся и неуклюже упал от толчка на землю. Поднимаясь на четвереньки, он увидел обращенную на него двухстволку.

– Уходите, уходите отсюда! – кричала она, истерично дергая незаряженным ружьём.

Орлов испугался её возбуждённо-визжащего голоса.

– Уходите, уходите, отсюда! – молитвенно разносила она нервно плачущим голосом милосердные слова, поворачивая голову в сторону то одного, то другого.

Орлов тяжело поднялся, глянул на Жукова с таким же, как у него, дурным выражением лица. Так же, как он, нелепо сморщился и толкнул под гору отяжелевшее тело. Оно послушно пошло, медленно набирая скорость. Ноги едва успевали за ним, с каждым шагом ему становилось чуть легче и немного свободнее. Он не хотел видеть, что делается у него за спиной. Бежал и бежал всё быстрее и быстрее вперёд. Петляя и кувыркаясь, он влетел в прибрежный кустарник и скрылся из виду.