Текст книги "Крутые излучины (сборник)"

Автор книги: Алексей Башилов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

– Сейчас для нас больший интерес представляет мощная и высокопроизводительная техника. Агропромышленные комплексы с маленькой машиной не построишь.

– За дружбу, – согласно кивнули французы.

Когда министры вкусили аромат коньяка, у них возник вопрос.

– А найдется ли во Франции женщина, которая сможет полететь в космос?

– Да, да, найдется, – мотал головой один из французских друзей.

– Тогда за новый полёт, за советско-французское освоение космоса! – снова звякнули краями бокалы.

– Мы будем поддерживать дружественные отношения с Францией, – сказали министры.

– Шарман, шарман, – кивали в ответ «короли».

– Желаем успехов вашей фирме, – сказали министры.

– Этот, солидный, – из России, высокий – из Молдавии, седой – из Грузии, – переводчица ещё раз объясняла французам, кто их посетил.

«Теперь здесь делать нечего – эти всё заберут», – сердился Орлов на министров. Он покидал выставку, безразлично держа в одной руке свёрнутый в трубку рекламный листок, а другой ощущая лёгкость и пустоту кармана.

В маршрутный автобус, следующий до метро «Красная Пресня», его втолкнули без лишних слов. После того как его развернули несколько раз туда и обратно, он оказался у стекла кабины водителя. Переполненный салон накренился вправо, створки складывающихся дверей благодаря совместным усилиям со скрипом и треском сомкнулись. Привычно промявшись, каждый нашёл своё нормальное положение и успокоился. Орлов давно понял, что только в Москве по-настоящему можно научиться ездить в автобусах. Когда он впервые приехал в столицу, ему всегда не оставалось места, а расторопные и напористые москвичи могли заполнять автобус без конца. Сжиматься, виснуть на поручнях, уплотняться на выходе – этому он научился от них. В деревне таких манер не признают. Если дышать – так полной грудью, если ехать – так с ветерком. Оказавшись сжатым со всех сторон, Орлов видел только стенку кабины, на которой вместо визитки водителя он прочитал вписанную от руки надпись: «водитель – холост». Присмотревшись внимательнее сбоку, а потом в зеркальце заднего вида, Орлов увидел, что в нём вертелось знакомое усатое и смешное лицо одноклассника Лёшки Зайцева. Обхватив руками огромный руль, он раскручивал его, выводя машину в плавный поворот. Старательно подогнав машину к конечной остановке, Лёшка застопорил её ручным тормозом, распахнул двери на выход и с путевым листком в руках торопливо выпрыгнул из кабины. В это время Орлов расставил перед ним объятья.

– Я тебя за тридевять морей найду, не только в Москве!

– Земеля, откуда?! – выпятился грудью Лёшка Зайцев.

– Из автобуса!

– Из какого?

– Из твоего!

– Вот так встреча! Га-га-га! – хлопали они друг друга по плечам.

– Решил в Москве поработать?

– А то как же! У нас дороги ещё не построили, а здесь асфальт будь здоров. Платят много. Обещают прописку, квартиру. Москва моя – любовь моя.

– Ну а если серьёзно, Алёха?

– Серьёзно потом говорить будем, за бутылкой.

– Дома давно был? Как там мои?

– Нормально. Трудятся, тебя поджидают.

– Ты что, насовсем в Москву?

– Думаю, да. Помотался я между Москвой и деревней, теперь здесь якорь бросаю. Ну что, земеля, до завтра, а то мне в рейс. Видишь какая толкучка на выставку.

Орлов записал адрес и телефон его общежития.

– В общем, договорились, земеля.

Лёшка Зайцев пожал руку Орлову и побежал отмечать путевой листок.

– Пока, дружище! – он хлопнул дверцей кабины и подогнал машину к месту посадки.

Энергичные и ловкие пассажиры рванулись в открытые двери, автобус заходил ходуном.

Жизнь снова повернулась к Орлову весёлой стороной, было приятно оттого, что встреча произошла так неожиданно. Дальний Восток – Москва, семь миллионов человек и лучший друг по школьной парте, ведь это очевидное и невероятное. «Москва – большая деревня», – думал Орлов, вращая диск телефона-автомата.

– Кафедра? Здравствуйте! Аспиранта Чудинова Ройнольда Иринарховича! – Орлов позвонил своему сокурснику по институту.

– Это я, Виктор! Ты обещал показать своё изобретение.

– Жди через час, метро «Красная Пресня», – послышался короткий, но чёткий ответ.

Орлов положил трубку телефона и вышел из кабины. Москва продолжала жить, как и прежде, двигаться и шуметь. Счастливым, но одиноким путником он пересёк улицу через подземный переход и вышел на другую сторону. Случайно оказался возле кассы зоопарка, купил билет и вошёл на его территорию, чтобы там провести назначенный час ожидания.

В зоопарке было прохладно, но неспокойно.

Крупные хищные звери ревели и метались в клетках, словно потеряли свое место и не находили его в пределах отведённого им пространства.

От их измученного состояния было скорбно на сердце.

Волк стоял с поджатым между ног хвостом. Слон – неподвижно, как тумба. Лисицы, шакалы и рыси маялись по углам как заводные.

Казалось, что нет ни одного существа, которое бы не убежало отсюда. Даже медлительная черепаха и то помышляла о лучшей участи. Вдалеке от родных мест, без всякой надежды и мысли о возвращении, как могли жить они на этих маленьких островках заточенья? Жить – значит: есть, лежать, спать, ходить.

По-человечески их было жалко. И лишь одна птица была спокойна и терпелива – чёрный гриф из Южной Америки. Безразлично взирая на всё происходящее, раскрыв могучие крылья навстречу жарким солнечным лучам, он впитывал их тепло. Выпучив огромные глаза и обнажив облезлую шею с барским ободком белых перьев, он сидел, словно каменный, в позе всё видящего и упорно ждущего добычи стервятника.

Орлову он не понравился, гриф тоже удостоил его холодным вниманием.

– Чучело огородное, вот кто ты! – обратился он к грифу, не питая к нему симпатии.

Гриф сидел неподвижно.

– Благородную птицу из себя строишь, стервятник, – Орлов нервничал возле вольера.

За несколько минут наблюдения он вызвал у него отвращение, пренебрежение, удивление, насмешку, но ничто не возмутило стервятника.

Смело и гордо, выставив вверх изогнутый клюв, чёрный гриф взирал на него свысока.

– Чудо ты в перьях! – выпалил Орлов и развернулся к выходу.

«Ты чёрный орёл, а я белый», – шутливо подумал он, покидая зоопарк, точно такой же далёкий и близкий, как уличная толпа людей.

Час ожидания прошёл незаметно.

Аспирант Ройнольд Чудинов, в затемнённых очках, в голубых джинсах и с дипломатом в руке, стремительно перемещался в движущемся потоке прохожих.

Тема его работы была актуальной и обладала научной новизной.

– Сейчас мы с тобой пройдём на плодоовощную базу, там всё и увидишь.

Орлов еле успевал за неистовым аспирантским шагом Ройнольда Чудинова.

– Работа у меня интересная. В Москве можно бурную деятельность развернуть. Остался я на кафедре, выбрал тему диссертации и начал дерзать. Шеф сразу обозначил свою теорию: «Действуй самостоятельно. Если захочешь, то выплывешь». От людей получил поддержку: «Давай, давай, Ройнольд! Учёных у нас много, а вот умных мало». Мать с отцом посовещались и говорят: «Ладно, сынок, до тридцати лет прокормим, а дальше уж не серчай». Я, конечно, ноги в руки – и вперёд. В проблемах недостатка не бывает, а вот на диссертацию времени не хватает. А ведь без неё далеко не уплывёшь.

– Учёным можешь ты не быть, а кандидатом наук быть обязан, – поддержал Ройнольда Виктор. – Или ты сразу на докторскую диссертацию?

– Докторскую? Мне бы сначала до фельдшерской вызреть.

– Да ты уже вызрел, пора падать.

– Твоими устами, Виктор, да мёд пить.

– Как личная жизнь? – интересовался Орлов. – Ну, в общем, когда телевизор, тапочки, тахта, телефон?

– Только после защиты диссертации, а пока – стол, стул, словарь, справочник, – размахивал длинной рукой Ройнольд Чудинов.

Плодоовощная база, на которую они вошли через проходную, была необычайно огромных размеров. Продукция сюда поступала железнодорожным транспортом. Вагон отцеплялся и ставился под разгрузку.

Орлов увидел, как вытряхивается из него картофель. Зажатый с двух сторон массивными клещами, он, словно игрушечная коробка, сотрясался неведомой силой. Картофель ручьём устремлялся в открытую дверь и подхватывался транспортёрами. В течение одной минуты он был разгружен.

– Лихо! – восхитился Орлов. – Знаешь, если честно, я не додумался бы до такого. У родителей в деревне мешки и то не бросаем на землю. Такой картофель сгниёт после давки.

– У них всё рассчитано, – подсказывал Ройнольд Чудинов, – но мне тоже не нравится такая гигантомания. Сельскохозяйственная продукция обладает нежными свойствами.

– Деревенский житель тоже из этого свойства, – добавил Орлов.

Потом Ройнольд Чудинов показал своё изобретение – машину для переборки картофеля.

– Умная машина. А у французов есть такая?

– Нет, они вручную перебирают.

– Хорошо хоть здесь не отстали, – вспомнил Орлов о несостоявшейся покупке садово-огородного трактора. – Правда, если бы не было битого картофеля, то и перебирать не надо, но так, наверное, не бывает.

– А ты знаешь почему я тебе всё это показываю? – остановил его мысль Ройнольд Чудинов. – Давай вместе займёмся этой проблемой. Понимаешь, нужны энтузиасты. Без них дело заглохнет.

– Спасибо, Ройнольд, за доверие, но дело в том, что я подписал контракт служить в армии двадцать пять лет. Немного опоздали, поэтому извиняй. Надо было сразу после института, тогда был бы порядок.

– Виктор, в нашем деле можно по-всякому, было б желание.

– Если честно, то его у меня пока нет.

– Ну ладно, Виктор, приезжай вечером ко мне, поговорим, а сейчас мне в Горсовет. Как видишь, мы здесь не спим под лопухами.

– Я рад за тебя, Ройнольд, единственное, что я тебе гарантирую, – это твой мирный труд.

Вечером Орлов позвонил Чудинову в общежитие.

– Привет Робинзону! – крикнул он в трубку.

– Здорово, старлей! – послышался бравый ответ. – Понимаешь какая штука, меня направляют в совхоз к студентам для руководства практикой. Встречу придётся перенести.

– Не грусти, Ройнольд, я к тебе на обратном пути заеду.

– Нормально, старик, буду ждать.

Орлову тоже хотелось ехать в деревню, но по плану он должен был посетить панораму «Бородинская битва» и Кремлёвский дворец съездов.

Вторую ночь он снова проводил у родственников.

Обрадованный приезду любимого племянника и заинтригованный его службой в особом дивизионе на Китайской границе, дядюшка пытливо выспрашивал:

– Не пойму я их. Зачем они воробьев сначала убивали, а потом во Франции начали закупать? Их народ, как и наш, трудолюбивый, ссориться бы не надо. А что, там, на Даманском полуострове, получилось?

– А то и получилось, что нарушения границы мы не допустим.

– Скажи-ка, а Мао Цзе-Дун около вас по Амуру не проплывал?

– Да, москвичи дотошный народ. Неужели вам телевизора и газет не хватает?

– Вроде хватает, только каждый день одно и то же, а ты человек со свежими новостями. К тому же голову только и воротишь или к холодильнику, или к телевизору.

Орлов некоторое время отшучивался общими фразами, а потом, чтобы сохранить хорошее настроение и поразвлекать дядюшку, достал объяснительную записку рядового Серпокрылова, изъятую перед отъездом у сержанта. В который раз он перечитывал это наивное мальчишеское объяснение. Полуграмотное, но понятное и близкое до мелочей.

«Я, рядовой Серпокрылов B. C., находясь в карауле, в два часа ночи вышел на пост. Позвонил с первой точки и пошёл на первый круг. От первой точки до второй на столбах нет лампочек. Все перегорели. Темнота. Плохо было видно дорогу, но ничего не поделаешь – служба есть служба. На первом круге ничего заметного, никаких звуков. На втором круге был слышен свист. Свистели птицы и слышались странные звуки. Думалось мне обо всём, что в голову придёт. Иногда дом вспоминал. Думалось о том, когда отслужу в армии, как жизнь продолжать. Думалось, как действовать, когда появится преступник.

И вот тут подходит время звонить со второй точки, а я пришёл на минуты четыре раньше.

В третьем часу ночи меня потянуло на сон, и на некоторое время я заснул на ходу, а в это время шедший сзади меня рядовой Цонев разбудил меня. И я поспешил к третьей точке, но опоздал на двадцать минут. Тут прибежал начальник караула ефрейтор Лазарев выяснить в чём дело, и пошли дальше с караульными проверять посты. А мы с рядовым Цоневым остались одни.

Цонев стал мне рассказывать, как любит свою родину. Он мне приводил пример: если удобрить землю чернозёмом, то на ней можно вырастить такие леса, что всем другим странам будет завидно; и ещё говорил он мне, что если какой-нибудь враг посягнёт на нашу Советскую Родину, то я не пожалею ни жизни, ни крови ради счастья на земле. Он бил себя в грудь кулаками и говорил, что пусть тогда его накажут друзья, и мне стало стыдно, но я не падал духом. Все, что он говорил, запоминал. И я хочу быть таким, как рядовой Цонев. Да, ещё я хотел пить. У меня устали ноги, так как сапоги велики, и я надеюсь в будущем сам выбирать сапоги поменьше и повышу свою боевую выучку. От усталости решил переобуть сапоги около четвёртой точки. Я сел и быстро переобулся, встал и забыл отряхнуться.

Когда пришёл в караул, младший сержант Логинов заметил на мне пыль, и я признался, что сидел. Я даю слово, что больше сидеть не буду и что такое не повторится, и даю слово служить до дембеля без замечаний. Если же я нарушу моё обещание, то пусть меня постигнет суровая кара моего народа».

– Эх, и всыпать бы этому Серпокрылову пряжкой по одному месту, как в старые времена.

– Всыпать можно, только пересыпать не нужно. Для тебя это случай, а для меня живой человек со своими фибрами души.

– С этими фибрами кого в атаку, а кого в кусты понесёт.

– А по-моему, Серпокрылов готов совершить подвиг, а это уже настоящий солдат.

– Однако пряжкой ему не помешало бы.

– Ты что, хомуты продаёшь? Пряжка ему понравилась!

– Да не пряжка мне нравится, а чтобы место одно саднило у человека.

Разговор потянулся дальше: прошёлся от Дальнего Востока до Смоленского края вдоль и поперёк, пробороздил тех и других и мирно закончился на просмотре передачи «Московские новости». Телевизионный стабилизатор напряжения издавал, словно домашняя кошка, монотонное хрипловатое урчание, располагавшее утомлённое тело к счастливому, спокойному сну.

На следующий день Орлов спустился в метро и поехал по выбранному маршруту.

«Уважаемые пассажиры, стойте справа, проходите слева, не ставьте вещи на поручни эскалатора. Товарищи пассажиры, соблюдайте правила пользования движущейся лестницей. Прошу вас, ради бога», – произнесла в динамик женщина, дежурившая на эскалаторе.

«И эта, наверное, из деревни», – подумал Орлов и увидел на лицах едущих рядом людей улыбки.

В полдень Орлов уже прохаживался возле памятника полководцу Кутузову. Поток экскурсантов из разных республик и зарубежных гостей нарастал.

«В военном искусстве тоже есть много прекрасного», – думал Орлов, проникаясь уважением к своей профессии. Историческая слава и героизм народа были сутью его сегодняшних размышлений. Экскурсовод постоянно подчеркивал то же самое. Ещё на подступах к панораме «Бородинская битва» лейтенанта Орлова взволновали работы живописца Рубо. Особенно его картина «Живой мост».

В сумятице военного боя солдаты в порыве отваги самоотверженно выложили путь через овраг для прохода артиллерии на исходную позицию. Копыта лошадей и колёса упирались в живые тела обречённых на смерть людей. Не было ни одного равнодушного на картине и в зале к боли и мукам войны.

«Почему именно так?» – «Что их заставило?» – «В каком народе могло случиться такое? В каком человеке, не щадившем живота своего за общее дело». – «А может, это выдумка художника?» – «Едва ли». – «В последней войне солдаты тоже держали мосты под смертельным огнём противника. Как это у Михаила Матусовского: «…Кто ради правого дела сердце отдать был готов. Кто под машины ложился вместо понтонных мостов». – «Ничего, Серпокрылов, мы тоже не лыком шиты», – храбрился Виктор Орлов.

Панорама Бородинского боя была тоже прекрасно исполнена, но теперь Виктора поразило совсем другое. Художник Рубо делал её два года, а реставрировали картину двенадцать лет. Восстанавливать всегда труднее: и руки другие, и труд кропотливее. Виктор долго ещё ходил по залам музея, проникнутый патриотическим духом и уверенный в правильности выбора армейской карьеры.

В этот день заканчивалось пребывание Орлова в Москве. Вечером он позвонил Лёшке Зайцеву и пригласил его на концерт в Кремлевский дворец съездов. Тот приехал. Они вместе ходили по Александровскому саду и по территории Кремля.

– Я Москву третий раз штурмую. Когда дембельнулся, так сюда и рванулся, – Лёшка Зайцев заправски вихнулся плечами и тихо повёл рассказ. – Ох и хлебнул же я здесь общежитской свободы, когда пошёл нарасхват по свадьбам и дням рождения на баяне песни играть! В два месяца весь лимит исчерпал. Отчислили с завода за прогулы. В деревне одумался немного, выучился на шофёра – и снова в Москву. Только решил так: пусть она в одну сторону крутит, а я – в другую. Правда, нервишки нужны стальные, чтобы не заводиться с пол-оборота. Однако колёса на асфальте – не дерево на земле. Катался, катался, но не прижился. В деревню второй раз ехать – тоже последнее дело, вроде как на перевозе: туда и обратно, туда и обратно. И что ты думаешь? Вернулся. Работал, как зверь, с утра до ночи, всё ближе к школе подруливал, а в ней даже первоклашек не хватает. Вот и поехал в третий раз в Москву за невестой. Только таких, расчётливых и удалых, здесь до Китайской стены шеренгой не переставишь. Пришлось развернуть всю свою конкурентную способность. Ничего, приглянулась одна приезжая. Теперь, как видишь, по одному маршруту работаю.

– Значит, с балеринами Большого театра не получилось, – усмехнулся Виктор.

– Сам знаешь, песни петь – ноги кривые, плясать – голос не даёт, – Лёшка шуткой обошёл лёгкое подтрунивание друга. – Бабушке моей по сей день огромное спасибо, царство ей небесное. Своими двумя тысячами рублей на ноги меня поставила. Столько она в них труда и смысла вложила – на всю жизнь уроком останется. Мудро она всё понимала, для свадьбы готовила. Пока могилку хорошую ей не сделаю, тратить не буду.

В шесть часов они поднялись в буфет, пили «Московское» пиво, закусывали бутербродами с чёрной и красной икрой. Попробовали жюльена, крюшона. И, посмотрев выступление ансамбля «Берёзка», Зайцев проводил лейтенанта Орлова, одетого снова в военную форму, на Белорусский вокзал. Ночным поездом тот отбыл в родную деревню.

У родного подворья

Через двенадцать часов Орлов был уже за пределами Московской области и вышагивал по разбитой недостроенной дороге к родному дому, высматривая через дальний лес первые признаки долгожданной деревни. Словно под светлую музыку взлёта летнего дня, менялись поля и перелески, тихим трепетным хором подступали, раскачиваясь, их голоса.

«Что ещё мне милее и отраднее, чем дорога в родные края? Хочется провалиться сквозь землю или улететь в небеса – такая нестерпимая нежность в сердце, в груди и в глазах!» – Орлов собирал в аккорд нахлынувшие слова. На Дальнем Востоке такое не пришло бы к нему никогда. И вот впереди подпрыгнула крыша родного дома, ещё немного – и окна его «таращат глаза»: «Иди, мол, скорее, иди же сюда».

С сумкой и чемоданом Орлов преодолел последний подъём и оказался перед крыльцом. Дверь дома была прикрыта на наброшенную цепочку и открытый замок.

«В деревне без сюрпризов не бывает».

Не трогая замка, Орлов влез в дом через окно. На столе, прикрытый полотенцем, стоял кувшин с молоком. Немного отпил и вытер губы рукой. В доме прохлада и тишина, мерно тикают настенные часы, спит на диване котёнок, уткнувшись в подушку.

«Сделаю всё наоборот: родители входят в дом, а я их встречаю», – Виктор вошёл во вторую половину дома. В ней прошло его детство. Всё знакомое, часть мебели заменена, у стены сверкающее зеркалами трюмо.

Виктор подошёл к стене, на которой висело несколько семейных фотографий. Внимательно, словно заново, стал всматриваться в них: «Вот мать – молодая, красивая. Отец в форме лётчика. Фотографии, сделанные братом. Коллективные фотографии одноклассников».

Теперь фотографии можно было рассмотреть во временно́й последовательности, год за годом: четвёртый, восьмой, десятый класс. «Помнится, как в зимние вечера я сидел вот за этим столом, готовил уроки.

Отец подшивал валенки и напевал «Ямщика», иногда переговаривался с матерью, готовившей чугунки с вечера.

В комнате тепло и светло, за окном непроглядная темнота, свистит ветер», – память цепляла прошлое, рисовала живые картины минувших лет.

Около получаса Орлов находился в комнате, но никто не приходил, и тогда он снова вылез через окно и пошёл искать отца и мать. Обошёл дворы, оглядел баню и сеновал.

Хозяйство родителей заметно выросло, и, как показалось ему, совсем ни к чему.

Соседские дворы бабки Шутихи также отличались своей продуктивностью. Словно в горячем цехе, от участка к участку, она перемещалась между хлевами.

– Ну, пенсионеры! Ну разошлись снабжать столицу! – выхватил криком бабку Шутиху Орлов.

– А! Виктор! Приехал! Здравствуй, здравствуй, – выглядывая в открытую дверь, отозвалась она. – Им только подавай: и своим, и в столицу, и за границу. Нигде от нашего не отказываются.

– А где мои пропадают?

– Твои родители сено в копны кладут. Они видны отсюда, – она указала рукой на две фигуры посредине широкого дальнего луга, выстриженного вполовину.

– Ну вот и помощник приехал. Ступай, помоги, – направляла и без того послушное сердце Орлова бабка Шутиха.

Орлов зашагал на покос.

– Ещё копёшку – и хватит, – усиливая значение окончания слова и превращая его почти что в «пешку», – говорил отец Орлова, вонзая вилы в душистый, как чай, валок лохматого сена.

– Да. На корову и овечек, пожалуй, накошено, – мирно вторила мать Орлова, подбрасывая деревянными граблями ядрёное сено под горячие вилы своего старика.

– А Шутиха сегодня опять утром косила, с листочком всё выбирала, – напружинивалось противоречие у Анюты Егоровны.

– Видишь ли, человеческое зрение такое, что у себя посмотришь – мало накошено, а у другого кажется больше.

– Вдвоем за ней не угонимся, – словно не расслышала слов Егора Павловича и продолжала Анюта Егоровна.

Шутиха хозяйство вела ровно и вдумчиво, без промахов и отклонений.

– Ну и баба! – стараясь никого не обидеть, соглашался Егор Павлович. – Вчера опять зерно ей спустили. Подъехали прямо на комбайне – и в огород. За ночь всё перебрала, курам зёрнышка не найти. Вот что делает выгода! – Егор Павлович не знал, злиться ему по-настоящему или нет, – его отвлекала фигура человека, идущего от дворов.

– Кто-то идёт. Смотри-ка сюда! – Егор Павлович приложил руку под брови, словно бинокль.

– Кажется, в форме, – первым увидел он.

– Кого это нечистая к нам несёт? – спросила, как бы в сторону отводя возможные неприятности, Анюта Егоровна.

– Наверное, Шутиху милиционер подцепил, – сказал Егор Павлович, о чём-то догадываясь.

– Нет, в форме военного.

– Да кто же это идет такой? – торопливо вычисляла Анюта Егоровна и продолжала грести последние щепотки сена.

– Погоны блестящие, фуражка с кокардой, походка что-то знакомая.

– Это же Витя идёт! – не увидала, а догадалась Анюта Егоровна. «Сынок приехал! Ах ты, мой дорогой, отыскал нас, из такой-то дали!» – говорила её душа, не в силах вымолвить слова.

– Дождь идёт не тогда, когда просят, а тогда, когда косят, – гремел лейтенант Орлов над тишиной выкошенного луга.

Он остановился, не дойдя трёх шагов, жизненно недостающим звеном замкнув треугольник родных связующих чувств, скреплённых общим биением сердца, одной слезой.

Первой заплакала мать. Она, словно во тьме, протянула вперёд натруженные руки, отмеченные до локтей бугорками перетянутых мышц. К ногам подступала копившаяся много лет тяжесть разлуки. Орлов метнулся к ним навстречу, мать и отец как-то разом оказались у него в объятиях. Неловко поддерживая Анюту Егоровну, заплакал Егор Павлович, морщинами глаз толкая скупую слезу. Орлов стал задыхаться: что-то внутреннее, утробное сжимало и рвало кадык.

– Сено уже накосили?

– Накосили, всё в полном порядке, – бодрился Егор Павлович, солнцем высвечивая блеск голубых нестареющих глаз.

– Осталось последние три копны подвезти к дому, – отозвалась Анюта Егоровна, кончиком белого простого платка убирая опережающие горечь светлые слёзы радости.

– Это мы сейчас в два счёта на руках перенесём, – наливался силой голос её сына.

– Что ты! Что ты! Тяжело да и долго, – улыбалась Анюта Егоровна, гордая за него.

– А тяга какая найдётся?

– Есть телега, дуга, сбруя и хомут, а лошади нет, за пять километров нужно идти, – сталкивая кепку на лоб и почёсывая затылок, говорил Егор Павлович.

– А трактором можно, я видел около Шутихи стоит. Зацепим верёвкой снизу копну – и шагом марш!

– Трактором хорошо, да вот канава с водой мешает, – приседая в коленях, Егор Павлович указал рукой на преграду.

– Тогда я придумал.

Лейтенант Орлов рванулся к дворам. Трактор стоял на том же месте, с работающим двигателем, мерно выстукивая поршнями бесконечную дробную музыку. На земле лежал тракторист, прозванный просто и безобидно: Малинка. Ни одна часть его тела не пыталась преодолеть притяжения земли.

– Здравия желаем, товарищ Малинка! – Виктор снял с уха спящего человека плоскую замасленную кепку. – Уработался, что ли?

Малинка с трудом изобразил на лице удивление, начиная медленно воспринимать окружающую обстановку. Насторожился, прислушался, а потом снова расслабился и заулыбался.

– Стоишь, родненький мой? Стоишь? Молодец! Стучи, стучи, а я ещё немножко посплю, – чмокая губами, бормотал Малинка.

Орлов слышал ранее, как захмелевший отец беседовал с собакой, но разговор с трактором его удивил.

– Мы с тобой, – новым толчком просыпалась мысль у Малинки, – давно уже стучим. Кто тебя лучше меня знает? Никто. Вот отстучишь, тогда и поедем. А пока не мешай.

– Тьфу, чёрт окаянный! Ну куда ты годишься?! – рассердился на Малинку Орлов. – И как это у вас получается: чуть свет не прозревши, а уже в камышах! – бурчал Орлов. – Ты отдыхай, Малинка, а я сам твоего «коняшку» поведу, – зажигаясь трудовым огоньком, Орлов метнулся под руль «Белоруса». – Где наша не пропадала: руль, мотор, скорость, канава. Руль – здесь, сцепление – здесь, скорость и газ – тоже. Включаем. Поехали.

Он ощущал себя в этот миг счастливым и радостным. Четыре вращающихся колеса, оттолкнувшиеся разом от зелёного мягкого луга, красиво пошли вперёд. Не раз он крутил такую «баранку», когда учился в институте. Ожило и затрепетало знакомое чувство благодатной земли, всегда принимающей труд человека.

– Анюта, гляди-ка, катит уже! Никак трактор в оглобли вставил? – снова первым узрел Егор Павлович чудеса.

– Конную телегу к трактору! Кто же это такое выдумал? Ах ты, шальной, поломает! – почти что божилась Анюта Егоровна.

Орлов переехал канаву с водой и подъехал к первой копне.

– Кнут к его хряпке не нужен? – подшучивал над сыном Егор Павлович, когда тот вытолкнулся из кабины, зацепившись картузом и осадив его на затылок.

– Кнут хороший, а погонщик – плохой. Малинка уработался, спит-почивает возле Шутихиного двора.

– Егор, это она его подпоила – копны вчера весь вечер возил, – вздёрнулась сразу Анюта Егоровна.

– У неё хоть на целый день нанимайся работать, а вынесет стопку самогонки с осинкой – и будь здоров. Подлавливает простаков из совхоза, тем нужно похмелиться, а она: «Вот вам, пожалуйста», – Егор Павлович снова завёлся от Анютиных слов.

– Косы всё лето ей отбивал, а вынесла в коридор половину стаканчика: пей да скорей уходи. Хотел в лицо выплеснуть, да в стенку так и хлестнул её угощение, – глаза Егора Павловича горели доблестным огоньком. – Анюта, иди-ка лучше к столу приготовь, а мы мигом стожки перекинем, – качнув кадыком, переключил разговор Егор Павлович и решительным, твёрдо поставленным шагом пошёл на погрузку.

Орлов снял военную форму и в одних трусах начал укладывать сено. Мать засеменила маленькими шажками домой.

Работали быстро, с подначками и поддакивающим разговором, оттого всё получалось легко и ладно.

– Я смотрю дорогу так и не построили?

– Десять лет, почитай, строят.

– А без дороги, наверное, плохо?

– Весной и осенью связи с центральной усадьбой нет. Речка разливается, дороги раскисают. Почту и хлеб по разу в неделю получаем. Да и вино, как посевная или уборочная, прекращают давать.

– Как, совсем нисколько?!

– Ни грамма. Сельпо с базы не отпускает. Такое положение по всему району.

– А по области?

– По области, правда, не знаю. Наверное, тоже не лучше.

– А как же в Мольно народ живёт? Ведь там медвежьи места!

– Да так и живёт. Что ж ему не жить?

– А молоко с ферм как вывозят в распутицу?

– В основном на гусеничных тракторах.

– А сколько жилых домов в деревне осталось после того, как льнозавод сгорел?

– А вот давай подсчитаем, – Егор Павлович ткнул в землю вилы и начал загибать большие крепкие пальцы руки. – Мы, значит, Шутиха, Егориха и Изгородиха, – это он обкорнал их фамилии. Впрочем, так говорят многие в здешних местах. – Ну, Шутиху ты знаешь, – Егор Павлович начал говорить подробнее, тем самым определяя паузу в работе. – Она у нас на манер кулацкого двора, мы и Егорихин двор – середняки, а Изгородиха, посчитай, в бедняках. Ну, это я их условно так разделяю, по старинке. Да. Ещё два дома москвичи купили, остальные разобрали и увезли. Вон, смотри, печки торчат. В общем, ты послушай и сам рассуждай, – не меняя тона разговора, продолжал Егор Павлович. – Москвичей мы сразу отбросим – это просто отдыхающие в летний сезон. А вот Шутиха – это экземпляр. Что она имеет? – Егор Павлович опять подготовил пальцы для счёта. – Корову с тёлкой – раз. Десять овец – два. Кабана и свиноматку – три. Кур, индюков и уток – четыре. Шесть ульев пчёл – пять. Огород в пятнадцать соток – шесть. Грибы и ягоды – семь. И всё одна делает, – с придыханием сообщал Егор Павлович. – И мы тоже имеем, но ведь у нас два человека. Это просто натура у неё такая – ухватистая до работы. Через это двух мужиков уже пережила, – с досадой говорил Егор Павлович. – Или возьми другой пример, Изгородиха. Тоже одна живёт, кроме кота, никого нет. А речи какие праведные ведёт! «Как в Америке, – говорит, – дворов понастроили». Здоровье есть, а не работает – ленится, вот и весь разговор. Муж Вася работяга был, дом один своим хребтом построил, через это так рано и помер, – опять туда же клонил Егор Павлович. – Видишь какое дело. Каждому кажется, что он заново мир своими глазами видит, а оно многое повторяется, – сказал и задумался о чём-то своём Егор Павлович.

Чувствуя, что переборщил в разговоре, он предложил:

– Давай с сеном закончим, а потом поговорим.

Каждый раз, приезжая с очередным возом сена к навесу, Орлов бросал грустный взгляд на деревню.