Текст книги "Земля заката (СИ)"

Автор книги: Алексей Доронин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц)

Это оказались Толян, кочегар, с которым Скаро как-то дрался в кают-компании, и Михаил, здоровенный мужик с Соловецкого острова. Ходили слухи, что одно время он был монахом. Крупный, как нефтяная баррель, Михаил мог настучать по голове даже сильнее, чем Скаро. Но, в общем, был незлобивым… если его не трогать. Бывший брат – из боцманской команды и привык к тяжёлой физической работе.

У Толяна раскровавлена рожа, сбиты кулаки, он сунул в карман что-то тускло поблескивающее, похожее на кастет. В полутьме это вполне можно было принять и за «ствол». Удачно, что они тоже сюда забрели, и вот пришли на помощь, а Толян даже забыл былую вражду.

Либо просто запрятал её на время, пока не кончится общая угроза.

– Задолбали эти поляки, – произнес Эдик, пошатываясь и утирая кровь из рассечённого лба. – Мало мы их били… Эти твари меня животным назвали! Питомцем! Прикиньте?

Костяшки у него тоже были разбиты. – Дубинкой прилетело, – объяснил он Саше. – Не умеют по-мужски, гады.

– Это чехи, – поправил Скаро. Он стоял на ногах твёрдо, под глазом расцветал фингал.

– Да какая разница… И этих били и будем бить. Щас догоним и ещё вломим. А ведь я просто дверью ошибся, когда в гальюн выходил, и к тёлке возвращался... Сами они «питомцы»…

– И назвал он тебя не животным, а дураком. Pitomec по-чешски: «идиот». Вы тоже хороши. Надо было по-людски разобраться, а не лезть в бутылку.

– Мы и разобрались. И вообще, они меня первые послали. А ещё они святое оскорбляют. Николаич рассказывал, они не уважают...

– Хватит. Пошли! – взял матроса за плечо Штеф, и тот словно попал в тиски. – У них диаспора здесь. Приведут подкрепление. И полиция уже едет. Этот, которому ты рожу подровнял, я его знаю, как-то в покер обыграл. Франтишек, мастер-оружейник из Моравии, его в городе не только шлюхи знают, но и вся ратуша. Сейчас шухер будет, надо валить на корабль.

Послышался звук мотора, к воротам подъехала какая-то таратайка. Открытый грузовичок с тарахтящим мотором, изрыгающий клубы дыма. Из кузова начали спрыгивать люди в дубленых куртках, похожих на средневековые кафтаны.

– Кожевники... Друзья этих.

И тут же раздался цокот копыт и зычные команды.

«Шыбчей, шыбчей! Оточай их! Оточай! Стой!»

– А вот и полиция…

Грузовичок окружили всадники в пятнистом камуфляже. У одного из них стальной шлем был украшен перьями. Ни дать ни взять, крылатые гусары!

На шлемах был орел, но не двуглавый, а обычный.

«Курица» или «петух», называли калининградцы этот герб, вспомнил Данилов. Хотя они и двуглавого почему-то не жаловали.

Метался свет фонарей.

Ещё по дороге сюда Скаро рассказал им, что у городской стражи, которая называлась «варта мейска», винтовки и автоматы дополняются не дубинками, а саблями в ножнах. С нарушителями не церемонятся. Если что – и порубят.

– Валим назад. Выходим через заднюю дверь.

Похоже, румын знал географию этого заведения на отлично.

Они выбежали в задний дворик, одну дверь открыв, а другую просто вышибив, потому что она была закрыта на ключ.

Пока полицейские на повышенных тонах разбирались с кожевниками, выясняли, кто это перед ними и что произошло в здании «массажного салона»… моряки, прячась за мусорными контейнерами, ящиками и бочками, которыми был заставлен задний двор, добрались до забора, перелезли через него, и оказалась на другой улочке.

Дальше они, пугая котов и спящих голубей, пробирались сквозь дворики, где на грядках торчали капустные кочерыжки, выглядывала из сарая хорошенькая белая козочка, меланхолично жуя пучок травы, уютно светились окна, задёрнутые вышитыми занавесками.

Потом свернули, следуя за неутомимым проводником, и оказались в заросшей необитаемой части города.

– Срежем путь.

Здесь, среди старых домов и таких же древних ржавых машин, плотно набитых в безлюдные дворы, они шли минут десять и добрались до гавани, только с другой стороны.

Погони вроде нет. Было тихо и тут ещё ни о чем не знали.

– Ну, вот и всё, господа!

Они спокойно поднялись по трапу на судно мимо вахтенного. И, переглянувшись, разошлись по кубрикам.

Веселое приключение подняло всем дух, но Младший радости не разделял.

Что от «свидания», что от глупого побоища осталось только ощущение неправильности. Хотя вроде бы именно эти дела считаются для мужчины главными.

Никакого куража. Отупение.

Неприятно свербели три мысли. Что любовь бывает только платной, разве что платишь по-разному. Что человек – стадное похотливое агрессивное животное. И, наконец, что нормальные люди выживают благодаря тому, что умеют быстро организовываться в стаю и стоять за своих насмерть, а не думать, кто прав, а кто виноват.

С корабля выдачи не было (потому что тяжких преступлений не совершили), и утром норвежцы отправили делегацию, которая заплатила полякам компенсацию.

Поскольку заведение было не очень легальным, скользкую ситуацию замяли. Записей с видеокамер, которые там имелись, почему-то не осталось. Скараоско на это хитро разводил руками.

Но до конца стоянки всей команде было запрещено покидать судно. Что очень многих разозлило.

Конечно, рассерженный капитан Халворсен вычел зарплату за две недели у всех, кто был в том заведении, невзирая на степень участия. Запираться и врать ему было бесполезно.

Как Младший понял, разборки и драки с участием моряков на берегу случались часто, особенно если долго не пускать их проветриться. Поэтому Ярл к этому был готов. Что-то вроде производственного риска.

Но всё равно лично им лучше теперь не появляться в Свиноустье следующие год-два. Городская стража может и не опознает. А вот те самые обиженные ими, или их дружки… Никто не знает, сколько они будут помнить обиду, и приглядываться к каждому подозрительному русскоговорящему.

Ну, да и по хрену. Младший знал, что он здесь вряд ли снова окажется.

А ещё понял, что больше в такие заведения – ни ногой.

Через несколько дней они уплыли из Померании. Младший слышал, что уголь купили выгодно, не смотря на то, что зима ожидалась очень долгой и холодной, а вот продовольственные припасы влетели в копеечку, оказались процентов на двадцать дороже, чем в прошлом году – по той же причине.

Даже в этой небедной гавани желающих наняться на судно хватало. Были как приличные люди, бывшие рыбаки и моряки с других кораблей с опытом. А были и доходяги, оборванные бывшие подмастерья с кузниц, пропившиеся докеры и просто бродяги криминального вида.

Капитан взял всего троих, показавшихся ему грамотными, крепкими и в то же время не очень буйными. Хотя Борис Николаевич тихо ворчал, что появление полноценной польской диаспоры повысит градус русофобии на борту в разы.

Впрочем, это оказалось лишь пугалкой. Представители разных народов умудрялись существовать в рейсах, не провоцируя друг друга. Это вам не твердая земля. Тут подобный погром может закончиться катастрофой.

Александр уже видел достаточно сообществ. И начал приходить к выводу, что все люди на Земле примерно одинаковы. А те разные конфигурации групп, в которые они объединяются, большие и маленькие – определены историей, географией, климатом… даже рационом питания. Но в глубине души отличий мало и почти любого можно «подтесать» и встроить в другую систему, в любой другой механизм.

(Есть и те, кто не встраивается вообще никуда. Но это скорее исключения, чем правило).

Только поэтому и надо держаться со «своими». Чтобы чужой стадной злобе можно было противопоставить свою родную зубастую и клыкастую «стаю товарищей». Но, понятное дело, что это налагает обязательства, которые надо выполнять… или делать вид, что выполняешь. Так Младший сделал для себя окончательный вывод, что у каждого должны быть свои сукины дети, потому что вокруг полно чужих.

А те, кто поступали иначе, пытались искать общую правду и справедливость… чаще всего гены потомству передать не успевали.

«Лечь на тысячу лет в заморозку. Проснёшься, и увидишь то же самое. Люди жрут друг друга, молятся божкам, таскают в нору барахло, лапают самок. И иного не дано».

Глава 6. На берег

На борту снова потянулись дни, наполненные рутиной.

Приобретя какой-никакой опыт, Младший уже не уставал до полусмерти, вот только желания делать записи оставалось всё меньше. Какое-то отупение и опрощение накатывало на него. Он подумал, что если останется тут ещё, то станет похожим на Скараоско, только более грустным и меланхоличным.

Хотя в целом это были неплохие дни. Высшие силы хранили его и всю команду от тяжелых травм и болезней, хотя неприятности, конечно, случались.

Один раз ему пришлось снова обратиться за помощью к садисту-повару, когда занозил ладонь об поддон из нестроганых досок. Несколько дней Саша пытался сам извлечь занозу иголкой, но сделал только хуже. Началось воспаление, кожа вокруг вроде бы небольшого острого кусочка деревяшки сделалась красной и горячей, любое движение кистью руки причиняло боль. Старшие товарищи, видя мучения парня, погнали его лечиться, припугнув возможными последствиями.

– Ещё немного, и только ампутация поможет – привёл последний аргумент Скаро. Повар дал Саше какую-то тряпку.

– И чем это поможет?

«Закуси», – жестом показал швед. А когда Младший сжал эту штуку зубами, ножом вскрыл ему нарыв, залил спиртом и вытолкал в коридор ещё не до конца пришедшего в себя пациента, чтобы не орал тут, как резаный и не травмировал музыкальный слух старого кока, любившего играть на губной гармошке, которую он всегда носил в кармане.

*****

Следующей их стоянкой должен был стать город Оденсе в Дании, где капитан собирался закупить ещё какое-то оборудование. Опытные члены команды говорили, что этот космополитичный город – один из самых отвязных, по сравнению с которым Свиноустье – просто монастырь, и предвкушали приключения.

Но в последний момент капитан отложил визит в этот порт, и моряки вздыхали, что не удастся побывать в цитадели порока.

У капитана был свой резон. Нет, он не боялся новых дебошей на берегу и проноса алкоголя на борт, просто хотел, чтобы команда не слишком расслаблялась, чтобы жизнь мёдом не казалась. А без тех деталей какое-то время ещё можно потянуть.

В Дании и Голландии были города, чуть ли не полностью находящиеся ниже уровня моря, которое сдерживали старые дамбы, регулярно подновляемые.

Вдоль берегов континента располагались обширные затопленные территории с множеством бывших поселений, в которых можно было бы неплохо поживиться. Но товарищи просветили Младшего, что тут действует суровый закон – заниматься поиском могут только местные, купившие лицензию. Даже подводные руины в этих «Низовых Землях» были недоступны для пришлых.

– Жадюги эти европейцы», – ворчал Василий.

Очень хотелось хотя бы немного тут понырять, но капитан специально всех предупредил, что нарушителей ждёт нехилый штраф, и не от местных властей, а от него лично. Находки назывались «лут» – прижилось универсальное английское слово. Скаро рассказал, что в прошлые рейсы они бывали в местах, где лут собирать можно всем желающим, и это оказалось важной статьей дохода, более крупной даже, чем прибыль от рыбы.

Но чем дальше, тем меньше по берегам оставалось халявы.

Ночью отошёл в мир иной один из кочегаров. Просто не проснулся.

Младший припомнил, что Старый Ивар был исландец, тощий, высокий и седой. Явно с огромным жизненным опытом, но совсем не болтливый. Если говорил, то только по делу и все его слушали.

Он бы мог уже и не работать, а пить чай с плюшками, сидя в кресле-качалке у камина, курить трубку и читать старые книги. Если бы он захотел, то мог бы спокойно читать даже древние саги, ведь исландский язык за тысячу лет не изменился ни на йоту. Но Ивар вовсе не читал никаких книг, ни древних, ни современных. Зато он знал всё о топках и печах. А ещё никогда не вмешивался в дрязги и ни о ком не сказал худого слова.

Утром его уже хоронили в море, привязав к ногам тяжёлый колосник. Прямо как в старой песне. Только священника у них не было, краткое пастырское слово сказал сам капитан.

«Он был правильным человеком, поэтому там, куда он попадёт, не будет жарко. Аминь».

В свой последний день Ивар ни на что не жаловался и был такой же, как всегда. Скорее всего – сердце или инсульт, а не что-то заразное. Печально, но и это было обычной частью судовой жизни (и не только судовой).

Как узнал Младший, старик, фамилию которого никто не знал, ходил на этом корабле с самой даты его «второго рождения», то есть капитального ремонта с установкой паровых машин на судно, имевшее раньше другую двигательную систему.

На поминках, где капитан разрешил всем немного выпить, говорили мало. Скаро переводил для Младшего некоторые скупые факты биографии этого деда с северо-западного края известной Ойкумены, ребёнком заставшего Старый Мир.

Его история побудила Младшего задуматься о людях, живших в море и живших морем.

Только ли в заработке дело? Или человек привыкает к этому ритму, к этим традициям и среде… и твёрдая земля после этого уже не кажется такой желанной и родной?

Вот взять хотя бы боцмана. Все знают, что у Бориса остались внуки и ещё какие-то родственники. Он их любит, иногда рассказывает про них, показывает фотокарточки, говорит, что его там, на берегу, ждут. Но почему тогда, чёрт возьми, он десять месяцев из двенадцати проводит тут, в холодных волнах Балтики? Неужели ему не хочется пожить в окружении родных стен и родных людей?

А некоторые особо и не скрывают, что у них на берегу никого близкого нет. Конечно, в подушку по ночам не плачут… находят разные утешения. Но что-то есть в этом неправильное.

Значит, надо постараться не вляпаться. Не привыкнуть самому. А то вдруг затянет. Это пока кажется, что ужас, ужас. Многие ругают такую жизнь, но стабильно записываются на следующий рейс. Даже когда кормить на берегу некого.

Впрочем, ему ли говорить про отсутствие родных стен? Ему, выбравшему дорогу добровольно. Куда? Один бог знает. Но даже это неточно.

Младший чуть приуныл, узнав, что далеко они не пойдут, и Британии, Исландии, а тем более Гренландии он не увидит.

– Не переживай. Ничего там интересного, – махнул рукой Скаро. – Я видел Лондон. Остров почти мертвый, аборигенов мало, много где уровень радиации до сих пор высокий.

– А океан?

– Такое же море, только без краёв. Я в нём ботинки помыл. На удачу. Я даже в Евротоннель заглядывал. Думал, там золото спрятано, раз туннель в честь монет назвали. Надевал аквалангу. Ни хрена. Одна ржавчина и кости, кости, кости.

– А Исландия?

– Тоже мало обитателей. Только деревушки. Мы там были. Холодно. Видел тюленей и пару человек, натуральных эскимосов. Не знаю, где там жил Ивар. Хотя Исландию не бомбили. Наверное, вымерзла. Её правильно назвали, льда там много. А Гренландия… какой идиот назвал ее «зелёной землей»? Там льда ещё больше. Летом путь туда свободен, хотя и опасен из-за штормов и случайных айсбергов… но делать там нечего. Местные жители промышляют охотой на морского зверя и разбоем.

– А дальше?

– До Нового Света вроде никто из наших не добирался. Наверное, его придётся открывать заново. Из Канады вроде кто-то приплывал, раз или два. Регулярных рейсов точно нет. Невыгодно, опасно. Я слышал о чуваке из Швеции, который дошёл до северо-западного побережья, хотел повторить путешествие древних викингов. Но проплыл возле берега «Дистрикт оф Коламбиа» и у места под названием Новая Англия повернул назад. Говорит, уровень радиации до сих пор неполезный. Животных там видел, людей – нет. Возможно, дальше от берега есть поселения, он не проверял. К югу возле Виргинии было лучше, но высаживаться не стал, у него горючее кончалось, а тут ещё с берега обстреляли... С радиацией шутки плохи, – рассказывал Скаро. – Но странно, что она ещё где-то держится. Я бывал в местах, по которым ядерное оружие отработали. В разных странах. Почти везде природа уже очистилась настолько, что живность стадами бродит. И растения мясистые, жирные…

– Если фон до сих пор есть… это значит, взрыв атомной станции был, или хранилища отходов. Либо грязной бомбы, – объяснил Младший.

– Грязной? Это с неё прямо грязь льется? Никогда не слыхал о таких.

Сколько же краёв обошел этот молдавский румын, при всей его кажущейся простоте. Если, конечно, не врал. А он мог. Даже по поводу своей национальности. Саша постепенно понял, что Скаро – нечто среднее между Тартареном из Тараскона и Гаргантюа. Но эти книги Данилов читал по диагонали, поэтому чаще вспоминал мушкетёра Портоса.

Любителей поесть и выпить полно, а вот если к этому добавляется желание рассказывать о своих подвигах – это как раз такой пример.

Ещё Скаро знал кучу поговорок. Матерился редко. Зато любил едкие шуточки про разные народы.

«Заходят в бар еврей, русский и немец…».

Иногда все начинали смеяться ещё на этом предисловии, потому что ясно, что ничего хорошего не выйдет. Иногда он шутил на грани фола: «Упал человек одной нации с дерева. А почему до земли не долетел? Веревка помешала».

Порой ему хотели набить морду, но он обычно выходил победителем. А поскольку на самом деле себя ни к одной национальности не причислял, ответить ему симметрично было трудно. То есть Скаро был тем самым интернационалистом, который всех людей в грош не ставит.

*****

К Голландии не пошли, а повернули к северу на Треллеборг, что в Швеции.

По пути тоже хватало зрелищ.

Один раз долго плыли мимо огромных паромов с надписями на разных языках, мимо танкеров для сжиженного газа и нефти, мимо буровых платформ, похожих на здания на опорах посреди моря.

Многие из них были взорваны, хотя никакая взрывная волна с суши сюда бы не достала. Да и вряд ли эти взрывы были ядерными – воронки в металле выглядели так, будто взрывались тактические ракеты.

– Это не мы. Это всё подлые англосаксы, – вещал Николаевич, собрав свою компашку, – Союзников не пощадили, лишь бы нам не досталось. Наши платформы возле Калининградского побережья тоже расхерачены.

По изрезанному заливами берегу тянулись относительно населенные земли. Все деревни жались к морю. Их можно было различить по дымкам. И по лодкам, с которых ловили рыбу в прибрежных водах. Парусные шхуны отходили от своих гаваней чуть дальше, но не забирались в море, как мог себе позволить «Харальд» и другие корабли с мощной двигательной установкой.

Судя по всему, биосфера мирового океана тоже пострадала изрядно и не восстановилась полностью, хотя люди забирали из нее на несколько порядков меньше, чем до Войны. Но все равно её запасы были существенным подспорьем для тех, кто тут жил. По сравнению с истощённой и местами отравленной сушей, море – настоящее богатство. Да, попадались и в выловленной рыбе радионуклиды и химия… но к этому относились философски – «все мы смертны».

Не случайно узкая полоса вдоль берега заселена почти везде, кроме самых северных и самых отравленных районов.

Люди здесь жили тем, что можно было добыть с моря, и не обязательно это была рыба или морепродукты. Выброшенные на берег суда и их обломки тоже приносили много интересного.

К одному из таких мест Младшего все-таки однажды взяли. За ничейным лутом. После они должны были догнать траулер, который как раз «выбирал» раскинутые сети.

Это оказалось совсем не весело. Было тревожно, что с кораблем что-то случится, либо что он уйдет, и они его не догонят. Или у лодки мотор откажет в открытом море, или ещё какая напасть приключится. На небольшом сухогрузе ничего мало-мальски ценного не нашли, только ерунду. Выдрали какие-то запчасти в машинном и на мостике, да перенесли в лодку несколько тяжёлых плотно запечатанных банок, то ли с краской, то ли со смазкой. Боцман сказал, что много с этого не получить, но с паршивой овцы…Груза давно и след простыл.

Вечерело. Разбили лагерь, поставили палатку. На берегу, конечно, не на судне. Моряки очень суеверны и боятся призраков больше, чем пиратов.

Шаман и Юхо наловили леммингов.

– Я слышал, эти звери кончают с собой от невыносимости бытия. Бросаются со скал в море. Совсем как люди.

– Чушня. Только если дать им пинка. Эти твари не дураки, и воды боятся… А они неплохо жира накопили к зиме. Коку понравятся.

Ещё они видели на песчаной косе вдалеке тюленей. Младший хотел бы посмотреть на их детенышей, судя по картинкам, они мимимишные. Но на песке валялись только две взрослые особи. По словам Скаро, два самца.

Этим увальням крупно повезло, что их было всего два. Хотя корабль не специализировался на добыче тюленей, не пропадать же мясу и жиру. Но, пока люди колебались, те лениво прошлепали к воде и были таковы. Вот если бы они нашли настоящее лежбище… как понял Александр, команда превратилась бы в охотников. Про природу как-то никто не задумывался, и запретов от экологов больше не было, как и самих экологов.

Ещё они увидели на берегу оленя. Неясно только, благородного или северного. Но в любом случае, северная фауна теперь хорошо чувствовала себя там, где её раньше не было.

– Пока мы тут лямку тянем, наши там рога нам наставляют, – сказал Василий.

Норвежцы его вряд ли поняли бы. Это русское выражение.

– Мне в этом плане легче, чем тебе, Васька, – сказал Скаро, хлопнув по плечу женатика.

– Ага. Как и Юхо. Ему вообще легко. Одной проблемой меньше.

Кто-то шибко грамотный однажды пошутил, что Финн от человека на четыре хромосомы отличается, а даун – всего на одну. И он, мол, только на лицо нормальный, а по сути – мутант. Шутка очень злая, и скажи шутник это Юхо в глаза, схлопотал бы дырку от ножа.

Вообще, мутации – больная для многих тема. Раньше можно было если не вылечить таких людей, то хотя бы анализы генетические сделать, чтобы знать, от чего умрёшь. Дед рассказывал Саше, что ещё до Войны только более-менее распространённых синдромов знали десятка два, а всего было несколько сотен, а то и тысяч болезней в результате отклонений в структуре молекулы ДНК. А теперь, наверное, совсем здоровых людей не осталось. Только проверить это уже некому. Обычный-то врач – редкость, а врач-генетик – вообще из области фантастики.

– На судне много одиночек с нормальным кариотипом (Младший знал такое умное слово), которые в виде дамы сердца имеют журнал.

Похохотали. Но как-то невесело.

– А может, они и правы? Те, у кого журналы?… Вроде рвешься к ней… но уже на пятый день понимаешь… нет чего-то. И хочется дольше оставаться в море. А им на берегу лучше без нас, – произнес обычно не склонный к философии Вася.

– Отставить нытье! – почти приказал боцман. – Фигня это. В задницу мировую скорбь. Взбодритесь. Мы здесь ради них. И точка. Ради них.

Разогрели ужин. Полностью рыбный, но им не привыкать.

Боцман Борис, который на борту, даже во внерабочее время, даже если был чуть навеселе, даже если поучал и рассказывал, дистанцию между собой и командой всегда выдерживал. А здесь вдруг разговорился, когда они, поев, расселись отдыхать, разложив спальные мешки.

Его рассказ был менее красочным, чем у Скаро, но явно более достоверным.

И пусть он не рассказывал про Гренландию, где под снегом и скалами якобы есть убежища и стоят гигантские, размером с дом, локомотивы с ядерными двигателями, про спящие подо льдом ракетоносцы и баллистические ракеты, или про Америку и Китай, где никто из них никогда не был и не будет.

Нет. Боцман рассказал про маленький островок на далеком-далеком севере. Куда он попал, когда был боцманом на другом рыболове, поменьше. И где они нашли покойников в ледниках. Солдат, замёрзших. И натовских и российских. Что они там делали накануне Войны или сразу после неё? Что это была за боевая операция? Дневников не нашли, как и записей. Если что-то и было, последние из выживших всё уничтожили, сожгли и стёрли.

Младший многое бы отдал за такие артефакты. Но Борис сказал, что даже если бы и нашёл, то ничего из этого на борт не принёс бы.

От некоторых тел на поверхности островка остались только кости, трупы других были высушены, как мумии. Но в ледяной пещере боцман нашёл несколько хорошо сохранившихся тел русских морпехов и решил забрать с собой. Хотел похоронить на суше с почётом, как подобает героям. Когда Борис это рассказывал, в глазах у него были слёзы благоговения.

Но наверху тела сразу начали распадаться, будто законсервированное внутри время ускорилось и наверстало упущенные годы. А холодильник на корабле – для припасов. Кто бы его пустил туда с трупами…. Пришлось хоронить в море. С грузом на ногах.

«Это тоже почётно. А проклятых пиндосов пусть Обама хоронит».

Ещё боцман рассказывал про Шпицберген, который норги звали Свальбард, но Борис говорил, что этот исконно-русский остров называется Грумант.

Пару раз он там побывал. Там стояло несколько заброшенных городков и угольная шахта, а людей не нашли. Хотя это же целый «архипелаг-гулаг» (Борис эти слова всегда ставил парой, в шутку), и места там много. А рядом и военные базы, и нефтяные платформы, и много чего ещё.

В общем, больше они туда не заходили. Без толку и опасно – много льдов, мало добычи. С ледоколом бы проще, но столько солярки никто зря тратить не будет.

– Вот и весь сказ. Просрали и страну, и мир, и всё, что можно. Остался только полярный песец. Без шуток. Набили и шкурок привезли. А Младший подумал: вдруг с тех пор что-то изменилось? И «полярники», такие как Шаман, там всё-таки живут? Хотя таймырец в этом и не признаётся, а может, и правда, сам не знает.

На Шпицбергене, как знал Младший от деда, находилось хранилище «Ковчег» с запасом семян на случай Судного дня. Кому оно досталось, интересно? Наверное, его содержимое не испортилось. Оно было устроено так, чтобы даже без электричества поддерживать минусовую температуру.

Много загадок таил в себе мир. И всё больше распадался на изолированные ареалы.

Но Александр понимал, что в дальней Арктике настолько холодно и сурово, что идти туда – самоубийство, даже если там рыбное изобилие.

Чем севернее, тем больше было воды в твердом состоянии. То есть льда. И если зимой он обычно тихо себе лежал, то летом от массива то и дело откалывались крупные куски – айсберги. Одно столкновение даже с не очень большим – и кораблю каюк. Он помнил про «Титаник». Ну, а для судов поменьше лёд ещё опаснее. Настоящих айсбергов Младший пока не видал, но наслушался рассказов и знал, что основная часть ледяных гор – под водой. Как и многие опасности в жизни, эта была скрытой.

Наверное, северяне как-то приспособились там выживать. Хотя, возможно, они сейчас размышляют о том, как бы откочевать южнее.

Небо казалось чужим, хотя широта была привычной. Рассвет заставил вспомнить о мерячении.

Ночью ударил мороз, и бухта покрылась коркой льда.

Лёд поймал их в капкан, будто желая превратить лодку в айсберг, а людей в снеговиков.

Раньше климат всё же был помягче, хоть это и бездоказательно. Говорили, что Гольфстрим совсем слабый стал. Младший сначала даже попытался вспомнить скандинавский пантеон, когда в первый раз услышал это слово на корабле; подумал ещё – снова суеверие, вот божка какого-то поминают.

Потом сообразил, что Гольфстрим – это не бог, а теплое течение, благодаря которому дядя его деда, живший когда-то в Мурманске, не имел меховой шапки-ушанки и тёплой дублёнки, чем сильно огорчал своих родителей-сибиряков.

Хорошо, что на лодке оказался укомплектованный ящик с инструментом. Быстро разобрали всё, чем можно долбить лёд – топор, лом, кайло, тяжёлую кувалду. Работали без остановок под встревоженные крики птиц, время от времени сменяя друг друга. Никому не хотелось оставаться тут навсегда.

Панический иррациональный страх не проходил. А вдруг «Король Харальд» налетел на скалы или достался пиратам? Или про них просто забыли?

И только потребность не показывать свой страх другим… спасала. А ещё ударный труд.

Освободив лодку, рванули вон из коварной бухты, и облегчённо выдохнули, разглядев в бинокль знакомые очертания. Корабль шёл им навстречу. Никто, конечно, не собирался их бросать.

Как же Александр был рад снова ступить на палубу временного дома. Настолько пустым и холодным был мир за его пределами.

Саше нравилось обозревать берег, даже если это была едва различимая полоска на горизонте. Не раз ему за это прилетало – заняться больше нечем? И всё равно, в редкие минуты отдыха он старался хотя бы ненадолго подняться из кубрика, подойти вплотную к леерному ограждению, и, придерживаясь за него на всякий случай, смотреть во все глаза вдаль. Из кубрика ничего разглядеть нельзя, иллюминаторы всегда были мутные от брызг и находились слишком низко над водой, за исключением нескольких «начальственных» кают в надстройке. «Как перестать называть эти штуки иллюминатами?».

А с палубы можно увидеть больше. В глубине души он втайне надеялся встретить что-то необычное.

Среди рыбаков и грузовозов ходило много легенд о «летучих голландцах». Так назывались суда без экипажа или с мертвой командой. Обычно это были небольшие яхты. Гораздо реже попадалось и крупное судно. Натолкнуться на такое считалось очень плохим предзнаменованием. Хуже не придумаешь. Особенно если судно быстро движется по воле волн.

Младший думал над научными объяснениями этого явления. Должно быть, переменчивые течения… а может, небольшое землетрясение (моретрясение?) снимало корабль с мели. А может, оно стояло вмёрзшим в лед, а потом тот таял и выпускал пленника.

Скаро рассказывал, как однажды (он тогда работал на другую фирму) мимо их катера проплыл целый военный корабль-призрак. Не очень большой – не авианосец и не ракетный крейсер. Но с антеннами, тарелками локаторов, орудиями. Без видимых повреждений.

Откуда он взялся? Младший высказал своё «научное» предположение, что после окончания Зимы в Арктике у полюса стало чуть теплее, и он оттаял, и был подхвачен Гольфстримом или чем-то ещё.

Но молдаванин только махнул рукой.

– Духи, – замогильным голосом произнес он. – Духи… Ты совсем не знаешь жизни, парень. Наш мир… это типа плёнка над болотом. А под ней… у-у-у. У тебя самого смерть ни разу над ухом не свистела?

– Я вообще удивляюсь, что до сих пор живой.

– То-то же… Боги и духи. Он чуть ли не борт в борт с нами проплыл… У нас радар стоял, по винтику пересобранный, швейцарский. Не было на радаре никакого корабля. Я видел, как мой товарищ подошел к борту так близко, будто хотел перепрыгнуть… и я свалил его на палубу, так что он ухо отбил. И он потом на меня совсем не обижался. Слава богу.

Наверное, Скаро имел в виду христианского бога, но Младший подумал про богов подводного и подземного царства. У норгов в речи постоянно был Gott и Heer, а русскоязычные моряки чаще, чем Бога, вспоминали такую-то матерь (Мать Сыру Землю?).

Скаро ещё раз повторил, что встретить такого неупокоенного скитальца – дурной знак, хотя Младший склонялся к мысли, что тут не без влияния каких-нибудь раздвигающих сознание веществ.