Текст книги "Звонница (Повести и рассказы)"

Автор книги: Алексей Дубровин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)

Глава 2
Палочка

Звуки гимна из радиоприемника и ясная мысль, отбросившая сновидения в глухие потемки подсознания, привычно совпали во времени – шесть утра. Голова начала связывать воедино разорванные часами сна обрывки нитей-планов, нитей-размышлений. Пора подниматься. Надо бы внука будить, пусть поможет, корову в стадо выведет.

Заскрипели пружины старой кровати, Иван Лаврентьевич сел и осмотрелся. Жена, наверно, уже с половиной утренних забот справилась. Вчера поздним вечером она долго не ложилась, молилась при свече, и он, так и не дождавшись супруги, уснул.

– Святко, – потряс за плечо внука, спавшего на полатях. – Давай просыпайся, корову надо в стадо вести.

Семилетний Святослав по-детски сладко посапывал. С ребятами накануне шнырял по лесам, потом по лугам убегался, вот и не открывались глазоньки. Самому Ивану Лаврентьевичу приближалась пора бриться, мыться и отправляться на базу.

– Дедуля, еще минутку, – пропищал с полатей детский голосок.

– Вставай, вставай. Слышишь, Билька в загоне ревет, на волю просится. Скоро домой поедешь к родителям, там и отоспишься. Вставай, дорогуша.

Внук с закрытыми глазами пополз по полатям по направлению к ступеням. Иван Лаврентьевич подхватил его, еще спящего, на лестнице и поставил на ноги на пол. Внук закачался, и наконец сонные глазки Святка из щелочек начали превращаться в голубые блюдца с осмысленным взглядом. Все, можно наливать воду из кастрюли в умывальник и начинать приводить себя в порядок. Внук побежал во двор.

В семь утра, напившись чаю с баранками, Иван Лаврентьевич обнял жену, хлопнул по руке внука, забравшегося на полати после утренних работ по хозяйству и валявшегося уже из удовольствия. Святко хихикнул и махнул деду ладошкой.

– Иди, Иван, с Богом, – шепнула вслед мужу хозяйка и перекрестила его в спину.

Каждый день на протяжении двадцати пяти лет она неизменно повторяла одни и те же слова и свято верила, что ее молитва уберегла супруга на войне, пощадит и сейчас в пору заведования непростым хозяйством. Ничего не поделать, Иван в Бога не верил и готов был молиться на единственную для себя «икону» – портрет Никиты Хрущева, что висел в доме и на складе у Ивана.

До базы Иван Лаврентьевич ходил пешком и последние восемь лет ни разу не изменил своей привычке. Тем самым фронтовик поддерживал форму. Статный сорокавосьмилетний Бородин с большими черными усами бросался в глаза многим в Нытвино. Знал, что женщины судачили за спиной о «счастливой доле Софьи». Оно понятно, у многих мужья так и не вернулись с войны. Судачили и судачили. Ему не до этого.

Торговая база – дело хлопотное, ответственное. Но на судьбу из-за этого не жаловался. А что жаловаться? Выжил на фронте, едва ли не десяток лет после войны ездил по краю снабженцем, получил со временем ответственную должность и продолжил вместе со всем советским народом каждодневно возводить храм социализма. Над рабочим столом Ивана Лаврентьевича висел портрет Хрущева, и время от времени завбазой останавливал себя в суете дня, чтобы взглянуть в глаза Никиты Сергеевича с вопросом: «Ладно ли мой труд вливается в труд моей страны?» Глаза первого секретаря ЦК КПСС молчали. Ну и что с того? Иван Лаврентьевич и сам знал: никто не может обвинить бывшего фронтовика в разгильдяйстве! Нет, за каждую пару валенок, за каждый килограмм муки он болел сердцем. Навидался, настрадался, и вот наконец-то жизнь после войны наладилась с его, Бородина, участием. Число наименований товаров для населения с каждым годом возрастало, как возрастали и объемы продукции. Как было не радоваться и стабильности, и успехам советской торговли!

Огорчало одно: работник базы Емельян Кушаков, и дня не проходило, чтобы не выпил. И не пьяница вроде, а все равно заметно по глазам: может с утра «принять», а с утра не «принял», так в обед или вечером наверстает. Но Иван Лаврентьевич жалел Емельяна. Как-никак по торговому делу тот здорово кумекал, жена к тому же у него дома хворая лежала. Что-то, однако, щемило в сердце при виде Емельяна, как вроде пакости какой от его вечно блестящих глаз ждать приходилось. Не появлялись же подобные мысли при общении с главным бухгалтером базы Антонидой, и сердце ни в одном месте не трепетало.

Главбух базы – Антонида Самойловна Деева, сорокапятилетняя женщина, во вдовстве поднявшая двух дочерей, – дело свое знала, учеты вела – комар носа не подточит.

Придя на склад, Иван Лаврентьевич первым делом направился в каморку главного бухгалтера.

– Что у нас с мукой, Антонида Самойловна? Вчера звонили из трех магазинов, просили по центнеру отпустить.

– Мука-то есть, да если им надо, пусть поторопятся. Как раз хотела вам с утра доложить: инвентаризацию нам запланировали с двадцатого августа.

Иван Лаврентьевич почесал затылок, хмыкнул. Неожиданно. Планы вышестоящего начальства провести на базе полную инвентаризацию, что на простонародном языке означало ревизию, обязывали к большой подготовительной работе. А осталась до двадцатого всего неделя.

– Давай, Антонида Самойловна, готовься. У нас с тобой сроду недостачи не бывало, – спокойно отреагировал завбазой. – Попроси Емельяна, чтобы ни-ни в ревизию. Ни капли в рот!

– За него ручаться не могу, но скажу ему пару ласковых, коли просите, – кивнула женщина.

Иван Лаврентьевич расправил усы согнутым указательным пальцем правой руки, поворчал для порядка и принялся за работу. Неделя пролетит, не заметишь! Вечером он вернулся домой затемно, когда внук уже пригнал из стада корову, а хозяйка ее и напоила, и выдоила да и свинью успела накормить. Поужинав, отправился на боковую. Святко похрапывал на полатях.

– Чем расстроен? – спросила супруга.

– Мои заботы пусть останутся при мне, – ворочаясь и зевая, ответил Иван Лаврентьевич.

Жена зажгла свечу, и в темноте зашелестели слова молитвы «Отче наш».

Доревизионная неделя пролетела незаметно. В понедельник двадцатого числа на базу прибыли проверяющие из района. Молча расселись на приготовленные для них заранее рабочие места, и старший ревизор принялся отдавать указания:

– Для начала несите все накладные ведомости на продовольственные наименования. К вечеру готовьте накладные на оприходованные за год хозтовары. Завтра с утра пораньше приходите, канцтовары шерстить станем.

Ревизоры просидели на базе четыре длинных дня. Антонида Самойловна вымоталась, да и сам Иван Лаврентьевич подустал. Один Емельян ходил и поблескивал глазами. «Вот, погоди, получишь ты у меня после ревизии!» – в душе завбазой даже закипело. Не до Емельяна стало, когда принесли итоговую ревизионную ведомость. Недостача! На тысячу рублей!

– Товарищи дорогие, не может быть! Считайте еще раз, – едва не возопил Иван Лаврентьевич. Усы его встопорщились в крайнем недоумении.

– Насчитались, Лаврентьевич, глаза уже не смотрят. Не сходится у тебя на тысячу, – сердобольно проговорил старший из ревизоров, давно знакомый по проверкам и по встречам в райкоме партии.

Сердце упало в груди. Позорище, пятно на биографии фронтовика… Пугала и цифра – целая тысяча! Корова стоила две.

– Посмотри внимательно, может, где описка вкралась, – снова обратился Иван Лаврентьевич к старшему группы проверяющих.

– У нас описок не бывает, – подал из-за стола голос молоденький специалист.

Старший оглянулся на того, цыкнул:

– Тебя не спросили!

И тут же добавил:

– Так и быть, из уважения к тебе, Иван, поговорю с начальством. Глядишь, пару дней дополнительных разрешат посмотреть. Но и ты зря время не теряй, готовь деньги – недостачу возмещать придется, иначе…

Заведующий базой вздохнул и направился к Емельяну, сидевшему на соседнем складе.

– Ты мне, по всему видать, наугощался на тысячу! – прямо с порога заявил Иван Лаврентьевич.

Емельян подскочил. Лицо его побагровело. «Знает кошка, чье масло съела», – мелькнуло в голове завбазой.

– Пил? Да и не пил, выпивал. Сам знаешь, Иван Лаврентьевич, тяжело мне. Но деньги наличные продавцам сразу вносил, когда товар для магазинов отпускал. Ни копейки не своровал! – ответил Емельян дрожащим голосом. – Ни копейки. Клянусь.

Начальник Емельяна поморщился: «Не пойман – не вор. Не докажешь теперь, вносил не вносил. Надо где-то чертову тысячу искать, препираться недосуг».

Вечером Иван Лаврентьевич убрал в своем хозяйстве свинью. Мясо вечером же, пока не стемнело, начали продавать по соседям. Напродавали на пятьсот рублей. Из домашней заначки прибавили двести. Не хватало еще три сотни, и где их было взять, ни Иван Лаврентьевич, ни супруга его не ведали. Егору в Дальнегорск телеграмму слать? Откуда у него деньги, если в новую квартиру мебель недавно купили. Пашка и Санька на Дальнем Востоке осели, далеко. Волокитить с просьбами некогда. Не пройдет и недели, в двери постучится участковый с повесткой на допрос.

В дом вернулась Софья:

– Иван, соседи в долг дали еще пятьдесят рублей.

Сели на лавку возле стола. Иван Лаврентьевич, рассматривая гладкие доски старого стола, негромко произнес:

– Ума я, Софьюшка, не приложу, как ту тыщу пропустил. Столько лет в торговле тружусь, ни одной крысы на моих складах не пробежало. После фронта у меня особое чутье на грызунов, что в природе, что на двуногих. Емельян вот скоро в крысу превратится, пока на грани ерзает, а может, – вздохнул Иван Лаврентьевич, – уже превратился.

В дверь постучали. Антонида Самойловна принесла свою сотню – заначку на черный день:

– Извините, больше нет.

Завбазой отрешенно махнул рукой:

– Кто бы знал… Делать нечего, утром корову уберу.

Хозяйка ахнула:

– Ты, Иван, в своем уме? Как же без коровы-то нам?

Ответа не последовало.

Главбух сердобольно вздохнула еще раз и тихо произнесла:

– Пойду я. Сидят они на базе. Сказали, до утра считать станут. Чайник для них поставлю.

Иван Лаврентьевич снова отрешенно взмахнул рукой: иди куда хошь, делай что хошь. Усы у него обвисли, как две сосульки. Супруга, взглянув на его лицо, закусила нижнюю губу: «Мается, и успокаивать резона нет. Не примет».

Она надела галоши и вышла во двор проводить главбуха. У ворот уже хватилась:

– Подожди, Антонида, сахару положу пару кусков к чаю-то им.

Ночь Иван Лаврентьевич не спал. Темнота давила, но света не зажигал. Внук посапывал на полатях, незачем его огнем тревожить. Что делать? Чем себе поможешь? Только одно – корову убирать. Не купить ли на оставшиеся деньги к осени поросенка? Вот беда! Зачем под нож скотину с вечера пустил? На нервах все. Покурить бы, да после победы расстался с вредной привычкой. Софью жалко, тоже не спит. Всю ночь в молитвах у иконы стоит, отвешивает поклон за поклоном. Да разве поможешь молитвой? На столе тысяча рублей от поклонов не появится. А появись она, так и он бы, Иван Бородин, в Бога веровать начал. Партия не одобрит? Что оглядываться, если партийные ревизоры невинного партийца за ушко взяли да на солнышко тащат? Смотрите, расхитителя выявили! Нашли врага народа, прости господи! Вот и сам к Богу с воплем обратился.

Жена поминала в потемках Николая Угодника:

– О всесвятый Николае, угодниче преизрядный Господень, теплый наш заступниче и везде в скорбех скорый помощниче! Помози грешному Ивану унылому в настоящем сем житии, умоли Господа Бога даровати Ивану оставление всех его грехов, елико согрешивших от недомыслия, во всем житии его, делом, словом, помышлением и всеми чувствы. И во исходе души его помози ему окаянному, умоли Господа Бога, всея твари Содетеля, избавите Ивана от мытарств и мучений. Да всегда прославляю Отца и Сына и Святого Духа и твое милостивное предстательство, ныне и присно и во веки веков. Аминь!

В четыре часа утра в окно постучали.

За стеклом при упавшем свете свечи замаячило белое пятно – лицо Антониды Самойловны. Она показала пальцем на створку рам. Не успели створки распахнуться, как главбух взволнованно проговорила:

– Не режьте корову, Иван Лаврентьевич! Нашли они описку в подсчетах. Палочку не поставили в одной ведомости.

– Какую палочку? – вместо мужа спросила супруга, высунувшаяся по пояс из окна.

– В одной ведомости тысяча сто одиннадцать четырьмя палочками открыжено, а в итоговой тремя – сто одиннадцать. Вот и выпала тысяча.

– Господи, уберег! – только и нашлась что сказать Софья. Тут же перекрестилась.

Он опять смолчал. Про себя подумал: «Раз нашли, значит, повезло корове, уцелела», – и сразу засобирался на базу За спиной всхлипнула жена.

Ревизоры извинились перед Иваном Лаврентьевичем по его появлении. Старший похлопал по плечу:

– И на старуху, как говорится… Не серчай, Иван.

В пять утра проверяющих на базе уже не было, уехали на своем газике. Походив по опустевшему складу, завбазой остановился под портретом Никиты Сергеевича:

– Что-то на меня сомнения, товарищ Хрущев, напали. Как же вы за ревизорами не досмотрели? Все о кукурузе печетесь, а вы бы о людях подумали. Придется мне ваш портрет на икону Николая Чудотворца поменять. На него стану молиться. Больше толку.

Завершив обход вверенного ему хозяйства, Иван Лаврентьевич присел на табуретку возле входа на склад. Просидел на улице до восхода. О многом передумал, но вывод напрашивался один: Емельяну не место на базе. Ошибаться может каждый, и даже ревизор, но человек на работе «под мухой» – прямой путь к настоящей недостаче. И беде потворствует первым он, заведующий.

На дороге показалась мужская фигура. Емельян прибыл вовремя. Иван Лаврентьевич вздохнул:

– Подойди-ка, Емельян.

– Доброго утречка, Иван Лаврентьевич, – подчиненный протянул руку. – Что вы тут сидите?

– По итогам ревизии думку думаю. Знаешь, что первым в голову пришло? Увольняю я тебя. Сегодня же. Без отработки, – коротко бросил завбазой.

– Не виноват я, Иван Лаврентьевич! – обомлел Емельян.

– Ничего я объяснять не стану. Не дите малое. На фронте коли не доверяли, так и в поле по нужде вместе не садились и в атаку рядом не ходили. Прощай.

Через час Емельян сдал дела, получил подписанное заявление и ушел в контору за расчетом.

После его ухода Иван Лаврентьевич тяжело вздохнул, посмотрел на портрет первого, подставил стул. Через мгновение нарисованный маслом Никита Сергеевич поплыл в руках завбазой в темный угол склада, где пылились в рамках секретари и члены высших партийных органов разных десятилетий. Иван Бородин обвел глазами опустевшую стену: надо бы картиной Верещагина выцветший прямоугольник прикрыть, пока руки до иконы не добрались.

Глава 3
Мир не такой, каким кажется

Светало. По утренней росе Святослав вышел из таежного поселка Кочино. Предстояло одолеть лесом три километра, а затем топать по узкоколейке почти восемь верст. Торопился в областной Дальнегорск. Свадьба у сестры Ольги намечена на сегодня, а дорога из тайги до города могла занять и сутки, и двое. «Не успеешь, Свят», – ребята в стройотряде долго вчера уговаривали друга не ездить. С одной стороны, переживали за него: неблизкий путь по тайге, – с другой стороны, не хотелось терять рабочие руки на шесть дней.

За полтора часа отмахав по узкоколейке те восемь верст, Святослав решил сделать привал возле делянки, где высились ровные штабеля бревен. Отсюда вела наезженная дорога в Гайаново. Всего-то пройти осталось два километра, и окажется он на автостанции.

Присев на лавке возле площадки, Святослав развязал рюкзак, достал завернутый в серую бумагу хлеб и вареные яйца: дорога дорогой, а завтрак по расписанию. Вокруг пахло напиленным лесом и соляркой. Надрывно гудел тракторный погрузчик с зеленой крышей, тяжело вздрагивала опускаемая на длинные железнодорожные платформы древесина. Святославу даже показалось, что повисавшие на тросе в воздухе бревна не поскрипывали, а постанывали. Знать, не хотели расставаться с местом, где поднимались стволами до роста пятиэтажного дома, матерели, сбрасывая с сосновых и еловых крон десятки тысяч семян. Сейчас раскромсанная по одной длине, оголенная от сучков древесина отличалась только цветом: желто-рыжие бревна – сосна, с темно-коричневым отливом – елка.

Погрузчик визгливо развернулся на месте и попер к невысокой груде древесины. Святослав повел глазом: «Нет, жизнь хорошая штука. Надо бы набросать заметку в студенческую газету про эту древнюю узкоколейку, про погрузчик с зеленой крышей, про…»

– Куда, студент, путь держишь? – пожилой дядька лет сорока пяти – пятидесяти, закуривая беломорину, присел рядом на лавку.

– На автоштанчию в Гайаново, а там дальше, до Дальнегоршка поеду. Швадьба у шештры, – с набитым ртом ответил Святослав. Не удивился точному определению своей личности – на штормовке синела-алела стройотрядовская эмблема.

– Так ты с Гайаново только до Кудымарово доедешь, и придется тебе другой автобус ждать, – доброжелательно заметил сосед по лавке. – Успевай до пяти вечера с Кудымарово выбраться, а иначе на ночь там застрянешь.

– Шпашибо, жнаю, – жующий рот плохо выговаривал звуки.

Дядька пыхнул папиросиной, отчего-то помотал головой, глядя на трактор-погрузчик, поднялся и пошел. Студент полез в рюкзак за фляжкой. «Эх, хорошо бы прямо до Кудымарово по железке уехать. Никаких тебе промежуточных станций. А если…» – коварная мыслишка пробежала по краю обычно здравого рассудка Святослава. Кто же его повезет на мотовозике-то бесплатно, а денег в кармане в обрез? Разве что на платформу с лесом тайком забраться. Поймают, всыпать, конечно, могут, но чем черт не шутит. Для начала неплохо бы узнать, куда мотовозик попилит и когда.

– Дяденька, – Святослав бросился вдогонку за недавним соседом по лавке.

Тот оглянулся.

– Дяденька, а не идет ли мотовоз-паровоз прямиком в Кудымарово?

– Через полчаса туда и отправляется. А тебе что, студент? – бросил через плечо дядя.

– Ничего, – стушевался Святослав. Вроде бы тайком собрался ехать. Эх, самого бы машиниста увидеть и открыто попроситься.

– Кажись, ты передумал в Гайаново топать?

Студент смущенно почесал нос:

– Не разберусь в вашей тайге, куда лучше шлепать, но лучше бы, конечно, на чем-нибудь ехать. Я ж городской, да и ноги-то не казенные. В Кочино дом ставим, а тут телеграмма: «Приезжай свадьбу». Можно сказать, на авось и поперся. Не тетя с улицы, а сестра родная позвала на прощание со своей молодостью.

Дядя остановился. Искренность парня ему пришлась по душе. Усмехнулся:

– Дуй за рюкзаком и прыгай в кабину моего «Свирепого». Там жди.

Святослав чуть не подпрыгнул от удачи, буквально свалившейся на него в лице дядьки-машиниста. Просиди он с фляжкой в руках лишние две минуты, и неизвестно, удалось ли бы ему прокатиться по узкоколейке. А от этого зависело многое, если не все, в благополучном исходе путешествия.

В кабине мотовоза, пропахшей соляркой, Святослав просидел на табуретке в одиночестве минут десять, не больше. Послышались близкие шаги, затем в проеме дверей показались жилистые руки, почерневшие со временем от масла и впитавшейся в кожу соляры, качнулась черная форменная фуражка, и, наконец, вынырнуло знакомое уже лицо машиниста собственной персоной.

– Здесь ты? – полуутвердительно спросил-сказал он и кому-то махнул рукой.

Оказавшись в кабине, машинист снова раскурил папироску, еще раз выглянул из окна и принялся быстро крутить какое-то колесико на стене. Потом повернул пару рычагов и, нажав на наружный клаксон, как у старого автомобиля, предупредил прерывистым звонким ревом весь окружающий мир об отправлении мотовоза. Кабина затряслась, стены завибрировали, пол под ногами Святослава заныл железным воем, и делянка рывками подалась назад. Вскоре дребезжание утихло, груженый лесом состав почти плавно заскользил по давно пригвожденным к шпалам рельсам. Появилась возможность поговорить, что и оставалось, поскольку ни радио, ни магнитофона юноша в кабине не заметил.

– Как мне вас называть? – первым делом захотелось узнать имя доброго машиниста.

– Александр Петрович. Можешь – дядей Сашей.

– Сколько лет, дядь Саш, на дороге? – поинтересовался Святослав.

– Ты-то себя назови.

– Святослав Бородин я. Студент журфака дальнегорского универа.

– Имя хорошее тебе родители подобрали. В этом году, Святослав, ровно сорок пять лет исполнилось, как я паровозами, мотовозами заправляю.

– Сорок пять? – изумился Святослав. – У меня отцу чуточку поменьше. Вы что же, с пяти лет ездите?

– С пятнадцати, – рассмеялся машинист, выпустив в окно облако папиросного дыма.

– А почему вы свою машину как-то странно назвали – «Сердитым»?

Машинист улыбнулся:

– «Свирепым». Просто так назвал. Любим мы друг друга. Считай, спас я друга серии «муз-три»[2]2
  Имеется в виду узкоколейный мотовоз (тепловоз малой мощности) серии МУЗ-3, выпускавшейся в СССР в 1950-е.


[Закрыть] от переплавки, подшаманил на свои деньги. Хотел себе сначала запорожец купить, да не получилось. Вот и стал «Свирепый» моей машиной. Катаемся теперь по лесам, жизни нарадоваться оба не можем. Не дома же сидеть.

Машинист посмотрел в окно.

– С погодой повезло, – громко сказал он.

Проехали почти час, перебрасываясь редкими фразами. Оба засмотрелись на проплывавшую по обеим сторонам лесную чащу. Таежное море раскинулось, насколько глаз хватало, от одного горизонта до другого. На крутом повороте мотовоз сбросил скорость. Но за изгибом пути машинист притормозил еще сильнее, хотя полоска рельсов блестела по прямой.

– Зачем? – удивился Святослав.

– Ссыльным бы успеть на платформы заскочить, – ответил машинист.

Юноша поперхнулся слюной:

– К… какие здесь могут быть ссыльные?

– С поселения. После лагерей в этих краях люди сроки досиживают. Не у всех здоровья хватает на лагерных участках в тайге мантулить. На поселении полегче.

– А зачем вы их возите?

– Так у них же в округе по поселкам и зонам друзья-приятели разбросаны. Хочется встретиться, покалякать, стопку пропустить. Оттого, что они зэки, они не перестали быть людьми. Нередко более умными, талантливыми, чем вы, городские. Знаю одного. Спьяну за женой по деревне с поленом бегал, а сам оперным певцом в молодые годы в театре зажигал. Голос – чистый Сергей Лемешев. Да, брат, жизнь не так проста, как кажется.

Святослав хлопал глазами: «Ну, дела! Знаком с машинистом всего ничего, а рот от удивления не закрывается. Побоялся тайком ехать, а тут, оказывается, только так и ездят».

– Вы с ним дружили? – поинтересовался он у машиниста.

– Почему дружил? Дружу. Освободился он, живет возле Дальнегорска в деревне Оверитино. Заедешь, передавай привет. Кстати, сын у него сейчас, наверно, с товарищами на моем составе катится.

– А сын-то за кем с поленом бегал?

– За девчонку свою встрял, ну и перегнул малость. Участковому шибко досадил. Бабник тот участковый распоследний, лез ко всем девкам. Вот и долез. Сын моего «певца» мешок стражу порядка на голову напялил по зиме и пару ведер воды сверху вылил. Пока участковый барахтался в сугробе, мешок до корки ледяной схватился. Едва коньки страж не отбросил. Сына у моего дружка осудили, сейчас на поселении срок доматывает. Ездит время от времени по тайге, друзей проведывает. Хороший парень.

– Да-а… – задумчиво протянул Святослав. Про себя подумал: «Сюжет для заметки под названием „Мир не такой, каким кажется“».

В кабине воцарилось молчание. Мотовоз постукивал колесами среди таежного царства. «Сильные здесь живут и работают люди. Слабакам тайга не по зубам», – в голове Святослава начали рождаться первые строки будущей работы.

– Смелый ты, студент, – пустив кольцо дыма, заметил машинист. – В одиночку по тайге не ходят.

– Дед Иван меня безрассудным называет, – рассмеялся Святослав. – Сколько, говорит, за тебя у Бога просить надо, чтобы ты во все дыры не лез. То пришлось мне пожар в Дальнегорске тушить, и я чуть вместе с горящим полом не провалился. По зиме однажды на озере под лед на коньках улетел. Выбрался едва. И хоть бы разок после чихнул. Что за меня молиться? Двадцать раз на турнике подтянуться легко смогу. Без мышц молитва не поможет.

– Сила и отвага, студент, тоже не все в жизни значат. Что-то там, – машинист показал пальцем на небо, – по своим законам происходит. Вот ответь мне, способен человек с простреленной насквозь головой живым остаться?

– Вряд ли, – в сомнении пожал плечами Святослав.

– «Вряд ли», – машинист с иронией повторил интонации студента. – Отец у меня был глубоко верующим человеком, царствие ему небесное. Фронтовик. Рассказывал мне, что молился перед каждым боем, крест целовал нательный. Над ним только ленивый в роте не потешался, атеистами молодежь к началу войны стала. Пуля, кажись, дура, не выбирает, в кого лететь. И верно, прилетела отцу в лоб. Упал он. Товарищи мельком посмотрели: «Убит Петька». Дальше в атаку побежали. После боя похоронщики взяли отца за ноги и потащили в общую могилу. Пока лежал он на краю ямы, мизинчик на руке его давай сжиматься. Солдата на носилки положили и в полевой госпиталь с ним бросились. Чудо не чудо? По мне – так чудо. Выжил отец. На лбу его на всю жизнь отметина звездочкой осталась. На медицинском спецучете Минобороны отец в послевоенные годы числился. Раз в год к нему машина из военкомата приходила: «Куда, Петр Федорович, желаете отдохнуть съездить? В Геленджик, в Сочи?» Такая вот сила молитвы бывает! С того света человека возвращает. А ты: «Что за меня молиться? Двадцать раз на турнике подтянуться могу». Скажи спасибо деду за заботу о тебе, на праздник чекушку ему купи, уважь.

Свадьба у сестры Ольги пела и плясала, когда к вечеру небритый Святослав появился среди гулявших. Шум радости заглушил слова поздравления. Расцеловав всех виновников торжества и родных по очереди, юноша присел рядом с дедом, обнял его за плечи.

– Спасибо, деда, – тихо сказал Святослав. – За заботу спасибо! Повезло с дорогой. Наверно, ты меня не забывал: только я из леса вышел, мотовоз подвернулся. С мотовоза слез, до вокзала добрался – автобус под парами на Дальнегорск стоит.

– Знаю я про то, Святко.

– Откуда, дедуля? – глаза парня превратились в голубые пятаки.

– Сердцем чуял, как ты по тайге пробираешься. Знаешь, сердце способно рассмотреть многое из невидимого глазами.

– Слушай, деда, только никому про мою просьбу не говори: молитве хотя бы одной научишь меня? Не знаю даже, как креститься.

Иван Лаврентьевич покосился на внука и кивнул:

– Дошло, Святко, что-то? Почему бы в таком случае не научить. Научу. Иди потанцуй. Евдокия с тебя глаз не сводит. Хороша краля!