Текст книги "Звонница (Повести и рассказы)"

Автор книги: Алексей Дубровин

Глава 4
Ярка

За окном накрапывал дождь. Осеннее утро еще не разгорелось над Москвой рассветными красками, и на улице висела промозглая темная сырость. Первым квартиру Бородиных покидал самый молодой член семьи – Ярослав, или Ярка, как его прозвали родители. Перед тем как перешагнуть порог, он еще раз взглянул на себя в зеркало в прихожей: не торчат ли волосы? Заметил в отражении, как мать водила за его спиной рукой. Давно знал: крестит на дорогу. Пусть крестит, если нравится. Подошел отец. Пока рука младшего Бородина тянулась к ручке входной двери, у него мелькнула мысль: «Сейчас хлопнет по правому плечу». Точно! Плечо почувствовало легкий удар. И зачем отец повторял одну и ту же глупость каждое утро? Докторская диссертация за плечами. Нет, нахлопывает и нахлопывает!

В тамбуре стукнула входная дверь, щелкнул замок. Сын ушел. Вскоре вслед за ним на работу отправилась супруга Бородина-старшего Евдокия Филипповна. Сам Святослав Егорович, преподаватель Литературного института имени Горького, собирался выйти из дома около одиннадцати часов, поэтому утром жене и в ванной, и на кухне горел зеленый свет.

– Зонт Ярка не забыл? – провожая супругу, спросил Святослав Егорович.

– Взял. Не теряй меня, после работы забегу в парикмахерскую, – подставляя щеку для поцелуя, напомнила хозяйка.

– Мастистого тебе цирюльника, – рассмеялся супруг. – И прими к сведению, волосы синего цвета в сорок семь лет не очень смотрятся. Лучше – оранжевого, лицо посвежее будет.

– Ну тебя! – отмахнулась Евдокия Филипповна.

Следующим утром все повторилось. Только дождь за окном перестал стучать. Видимо, низкие сентябрьские облака выплеснули свое холодное крошево за три дня. Взмахи руки матери в воздухе, шлепок отца по правому плечу Ярки. Опять недоумение на лице сына: зачем они все это повторяют? Но особого интереса к утреннему церемониалу родителей у Ярослава не возникало, поэтому молодой человек сразу забывал о нем, стоило оказаться в лифте.

Расставание у дверей квартиры по утрам повторялось с небольшими изменениями, когда отец уходил пораньше. И тогда мать стояла у дверей одна и крестила сына в спину.

В один из вечеров за совместным ужином Ярослав не выдержал:

– Объясните мне, дорогие, зачем вы колошматите меня по плечу и одновременно крестите? Что за таинство такое творите? Может, я чего-то в свои двадцать четыре не понимаю?

– Если спрашиваешь, значит, не понимаешь, – ответил отец, поливая мясо в тарелке острым соусом.

Матушка усмехнулась и промолчала.

– Дома всего одна икона у книг поставлена. Ни одного поста вы не соблюдаете, молитвы перед сном не читаете, в церковь на исповедь не ходите, – горячился от напускного родительского спокойствия Ярослав. – Вы сами-то уверены, что верующие?

– Нет, не уверены, – так же, как и отец, мирно и тихо ответила мать. – А что ты, Ярка, взъелся?

– Мама, я давно не дитя, в жизни не меньше вас разбираюсь. Нет никакого смысла в ваших похлопываниях и нашептываниях. Зачем весь этот маскарад перед моим выходом за дверь? – почти с обидой в голосе произнес сын.

– Это не маскарад, а наша защита тебе и наше благословение на день и на вечер, – сказал отец. Помолчал, вытер губы салфеткой: – Не сочти, дорогуша, за назидание. Не я этот разговор завел, но, коли ты спросил, послушай, что скажу. Все, Ярослав, не предусмотреть. Икон во всех комнатах и на кухне у нас нет, верно ты сказал, но заметь, на верхней полочке на кухне всегда лежит кусочек свежего хлеба. Мы на него молимся о твоем благополучии. «Отче наш» я от деда еще в молодости перенял. Сам попросил. Матушка твоя ту молитву в зрелые годы усвоила. Как умеем, так и говорим с Богом, что тут плохого? А вот в том, что ты в жизни не меньше нашего разбираешься, лукавишь. Бросил ты в копилку двадцать четыре монетки, я – пятьдесят. Кто богаче? Шла бы война, ты мог стать седым, и в твоей копилке одна монета считалась бы за три. Слава богу, нет ныне войны, а то через наш род старуха с косой люто пронеслась. Одно начало прошлого века чего стоит. Жизнь совсем не такая, какой ты ее видишь из окон квартиры или офиса. В церковь редко ходим, твоя правда, сын. Атеистами нас вырастили, а посещение церкви, пост и исповедь – ценности поважнее будут, чем просто дань моде. Совсем другой это образ мыслей, иной характер поведения. Не доросли мы, значит. Придет время, и на исповедь зачастим. Так, нет, Евдокия Филипповна?

Супруга кивнула. Разговор закончился ничем. Утром мать снова крестила Ярку в спину, а отец успел хлопнуть его по правому плечу. Ярослав поморщился, но промолчал.

Уже в лифте Бородина-младшего начали одолевать раздумья о рабочем дне. С утра его ждали в банке по грядущему подписанию договора о кредите фирме, где он трудился. Потом надлежало подготовить проект соглашения о партнерстве с недавним конкурентом по бизнесу. Вечером по просьбе шефа надо проконсультировать какого-то Владимира Яковлевича, недавно вернувшегося из мест не столь отдаленных.

Замелькали друг за другом банк, офис, листы договоров, оперативка, клиенты с предложениями о сотрудничестве, выезд на базы с осмотром продукции, снова офис. Закатное солнце, как на картине Куинджи, подкрасило багровыми красками края наползавших с севера темно-сизых облаков. Светились красной позолотой в алых лучах шпили и купола соборов, сверкали звезды кремлевских башен. Виды завораживали.

Ярослав Бородин смотрел в окно рабочего кабинета и тер веко. Усталость брала свое. Но предстояло исполнить еще одно поручение начальника – съездить в кафе на разговор с Владимиром Яковлевичем. Что тот за птица, если для поездки шеф выделил Бородину свой персональный черный «ленд крузер»?

– Пусть Вовка посмотрит, на чем мои работники ездят, – потирая руки от удовольствия, рассмеялся начальник перед тем, как отпустить Ярослава. – Да-с… Много про нас не болтай. Говори по делу, слушай, о чем он спрашивать будет, а вопросы у Вовки примитивные: как работу на рынке сбыта начать, с какими ценами на продукцию в него влезать, демпинговать или нет, где главбуха найти, чтобы воровал поменьше и так далее. За час управишься. Встреча твоя имеет для меня ба-альшое значение. Если все получится, Вовка нас от всякой шушеры опекать станет, «крыша» у фирмы появится железная. Так что надеюсь на тебя, Бородин. Помни, Владимир Яковлевич любит пунктуальность и ждет тебя ровно в девятнадцать ноль-ноль в кафе на Черняховского. Опоздаешь на три минуты – разговор у тебя с ним не получится. Да-с… Не приведи, что называется, тебе задержаться. Знаешь, где кафешка?

– Знаю. Если бы не московские пробки… Времени в обрез, – коротко ответил Ярослав, желая прервать наставления руководства. В голове проскользнула мысль: «А что же ты сам к любящему пунктуальность Владимиру Яковлевичу не едешь?»

– Гоните, – шеф повел рукой, как отмахнулся. – Степаныч дорогу знает. За сорок минут доедете.

Пока Бородин-младший на машине главы фирмы катил на место встречи, Бородины старшие успели поужинать и расположились в кабинете Святослава Егоровича. Он готовился к завтрашней лекции, а Евдокия Филипповна читала небольшой сборник стихов в синей обложке, подаренный сестрой мужа минувшим летом.

– Послушай, Святослав, строки необыкновенно добрые читаю, словно мои мысли:

 
Проходит жизнь, неумолимо время,
И лишь с годами к истине придешь.
Вот наберется сил младое племя,
И не удержишь, не убережешь…
Ах, только б не забыли оглянуться
На холмики заросшие могил,
К родительскому дому обернуться
И вспомнить тех, кто жизнь им подарил.
Да объяснить бы нашим юным детям
Все то, чего рассудком не понять, —
Мир потому так часто добр и светел,
Что вслед шептала им молитву мать…
 

– Ахмадулина? – супруг положил листы с конспектами лекции на клавиатуру компьютера и пристально посмотрел на Евдокию Филипповну.

– Нет. Представь себе, уральская поэтесса. Землячка наша с пермской стороны – Наталья Каликина. Сборник стихов мне Ольга летом подарила, когда в Дальнегорск гостить ездили.

Супруги замолчали. Оба знали, о чем думал каждый. Сын предупредил, что задержится на работе, и в мысленной молитве они снова и снова простирали над ним свои руки, чтобы ни одна напасть не коснулась головы их Ярки: «Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет царствие Твое…»

Водитель шефа Марк Степанович дорогу знал, но Ярослав как в воду глядел: пробка на Тверской, пробка на Ленинградском проспекте, и даже на Планетной улице пришлось встать из-за аварии впереди. Ярослав посмотрел на часы: до назначенной встречи оставалось пять минут. Доехать до кафе и надо-то несчастные триста-четыреста метров, а нет, не получалось. Столкновение на пересечении Черняховского и Планетной парализовало общее движение, и машины тянулись со скоростью гулявшей рядом молодой мамаши с коляской.

«Помни, Владимир Яковлевич любит пунктуальность», – слова начальника заставили нервничать. Ярослав бросился звонить шефу на сотовый, дабы подстраховать себя на случай опоздания. Номера телефона ожидавшего его в кафе Владимира Яковлевича он не знал. Мобильный начальника ответил приятным женским голосом: «Аппарат абонента выключен или находится…»

– Гони, Степаныч, по пешеходному! – рявкнул Ярослав.

«Ленд крузер» круто вывернул на тротуар, проехал перед носом испуганной мамаши с коляской. Ярослав только и успел бросить ей в окно: «Извините!»

Стрелки на часах показали ровно девятнадцать ноль-ноль. Оставшиеся двести метров машину гнать было небезопасно – по тротуару сплошь шагали люди. Сигналя, Степаныч все-таки сумел развить скорость между пешеходами до тридцати километров в час. Финита! Не будет Владимир Яковлевич опекать фирму, где трудился Ярослав, поскольку тот банально опоздал. Девятнадцать ноль четыре.

Не доехав пятидесяти метров до кафе, Ярослав и Степаныч увидели впереди желто-оранжевую вспышку света, а затем услышали громкий хлопок. Будто баллон у автомобиля лопнул. Ярослав выскочил из машины прямо напротив того, что осталось от помещения кафе. В пустых проемах окон полуразвалившихся стен отсвечивали слабые всполохи пламени. Крыши у здания не было, да и пола, наверно, тоже.

Степаныч дернул за рукав остолбеневшего и онемевшего Ярослава:

– Быстро в машину! Сейчас начнется продолжение балета, в котором нам бы не участвовать.

Вдали засиренил один спецтранспорт, за ним другой. «Ленд крузер» выехал с Черняховского обратно на Планетную и направился в сторону Ленинградского проспекта.

– М-да, господин Бородин. Ведай я какие-нибудь молитвы, помолился бы за твое спасение, – протянул Степаныч. – Ты понимаешь, что на наших глазах «убрали» в кафе человека, к которому ты ехал? Знаю я сию пеструю братию. Друг за другом, как волки, охотятся. Хотел тебе шепнуть об осторожности, да некогда пока было. Прикати мы вовремя, Бородин, поминки бы тебе шеф хорошие заказал и оплатил бы их за счет заведения. Не жалко! Сам-то он живой, не поехал. Ну и трусливы эти начальнички! Только чуть красный свет замаячил, хвост поджал: «Давай, Бородин, съезди, научи дядю бизнесу». Эх… За тебя, видно, кто-то хорошо у Бога попросил.

– Наверно, родители, – после небольшой паузы ответил Ярослав. Вздохнул: – Ничего я в этой жизни не понимаю.

Степаныч молчал. Не играла и магнитола. Тишину нарушал лишь едва слышимый шорох колес. Машина возвращалась в центр города.

Пермь 2013 г.

ДНЕВНИК ШПИОНА
Повесть

За окном льет так, что возникает чувство, будто дом превратился в Ноев ковчег, плывущий среди пенных водяных валов. Дождь шумит не переставая. На чердаке что-то глухо потрескивает. Нет, за дом переживать не стоит. Неуемная сырость жилищу не страшна. Тоску разве что нагоняет на меня, его обитателя. Не более.

Чистый голос Анны Герман успокаивает и тревожит одновременно: «Гори, гори, моя звезда»… Под бередящие душу аккорды в голову лезут раздумья о потерянном мире, где жизнь можно было слепить своими руками и остаться в ней рядом с любимым человеком. К этому времени подросли бы дети. «Твоих лучей небесной силою вся жизнь моя озарена…» – слова песни подталкивают к поиску ответов, почему не сбылась мечта, почему линия жизни завела в тупик.

«Эй, остановись! – тень-„стража“ из подсознания сечет тонкую нить, связывающую с минувшим. – Не тешь себя иллюзиями. У таких, как ты, никогда не было свободы выбора. Нет ее и у тебя. Не забывайся…»

Мысль реагирует на окрик, замирает, и тут же в лабиринте мозга разливается липкая тьма, а вовне пропадают всякие звуки. Тишина оглушает. Однако с границы невидимых миров через несколько мгновений доносятся слова песни. Сначала едва слышимые. Их мощь постепенно нарастает: «Звезда любви, звезда волшебная, звезда моих минувших дней…» Психика научилась небезуспешно бороться со скрипучим лязганьем бдительной «стражи» и в противоборстве умудряется быстро вернуть позиции. Теперь молчит тень. Но она никуда не исчезла. Бродит здесь, рядом, чтобы не допустить пугающих ее вопросов: «Что произошло много лет назад? Понимают ли на материке по ту сторону океана, что при определенных обстоятельствах меняется все, включая убеждения?»

К слову сказать, внутреннее противостояние в моем сознании началось не сегодня. Когда? Не задумывался. Может, после одной из лирических встреч в этих уральских дебрях? Или с тех пор как голос певицы пробился в глубину моего сознания, где разбудил что-то очень личное? Наверно, после этого в нейронных вспышках почти затертой памяти впервые родились странные вопросы. И сразу посыпались советы: «Прекрати глупые размышления. Ты остаешься солдатом своей страны, и, кроме долга перед ней, ничего нет». Нечто разбуженное в глубине отмахивалось от советов «стражи», пока однажды в адрес тени не прозвучало: «Заткнулась бы». Но тень не обиделась. Ее функция – удерживать весь разум в равновесии – исполнялась без оглядки на эмоции, и она продолжила заботиться обо мне больше, чем мать заботится о ребенке: «Расстанься с никчемными грезами. Переключись, послушай Фрэнка Синатру». Тень-«стража» умела перевоплощаться в лекаря-психолога, понимающего, на чем сыграть! «Лекарь» знал обо мне все. Его терапия – тоже ветка в программе, содержащая в том числе радикальные методы лечения.

Может, пойти на упреждение и уничтожить надоевшую «стражу» одним взмахом? Не знаю… Пожимая плечами, я веду себя искренне: за тенью растянулась история длиною в жизнь. Мою жизнь. Программа с мантрами о долге и инстинкт самосохранения не позволяют уничтожить самого себя. В результате в голове вспыхивают и гаснут какие-то спонтанные размышления-споры: «Как быть? Безоблачный путь не случился. Фатальная ли это ошибка или роковая случайность?» – «Не выдумывай, ты солдат своей страны…» – «Доверился чужим рукам…» – «Помни о долге…» – «На острие охотничьего клинка осталась лишь бесконечная усталость ожидания». – «Ты исполняешь миссию»…

Пасмурно. И не разобрать, где больше: на душе или в окружающем мире? Небеса разверзлись на грани тьмы и рассвета, и вот уже полдень, а серые холодные нити продолжают заливать лес, тропы и, кажется, весь белый свет. Сумрачные клубы тумана раскинулись у самого крыльца жилища, отчего дополняют ощущение безбрежного океана. Один солнечный луч, хороший порыв ветра, и проявились бы контуры ближних елей. Но нет ни луча, ни ветра. Туман и плеск снаружи. Растет раздражение от советов о долге, а с ним наваливается апатия. Как ни странно, эти чувства мне на руку: «стража» вязнет в равнодушии.

Возле уха замурлыкала кошка. «Прости, Пеша. О тебе забыл. Прости. Не ждешь ничего, ничего не требуешь. Даже о корме своем не напоминаешь».

Отчего тень зациклилась на долге? Ах, да! Он – основа задачи, с которой началась моя вторая жизнь и на которой замкнулась. Длинный путь сложился из нескольких этапов. На одном из них я стер из памяти прежнего себя, изменив биографию. На этапе пребывания в оболочке двойника поработал над душой. Иссушил ли, отрекся ли от ее устоев, не столь важно. Зачем она? Сущность в своей трансформации достигла совершенства, когда полностью переродилась под отточенный для служения холодный клинок. Отсюда и звучит призыв: «Иных мыслей, кроме долга, быть не должно». И вот голос Анны Герман начал возвращать мою запрограммированную биомассу к человеческому облику с живыми чувствами. Но выныривает из какой-то щели тень-«стража» и продолжает нести околесицу о великой миссии. Мозг реагирует. Однако я не дам сознанию полностью погрузиться во тьму!

Пальцы мои сжимаются в кулаки – тень хитрит, скромно умалчивая о цене миссии. Переплатив тысячи раз, понимаю: мне по-прежнему дано довольствоваться только одним – «должен!», «должен!». В результате получается, что я до сих пор остаюсь в должниках. Упрек едва не произношу вслух: «Слышишь, страж, для выполнения ответственного задания я отрекся от своей жизни, от родителей. Они, наверно, забыли обо мне. Если и помнят, то не знают и тысячной доли истины. Поглаживают фотографию в рамке, молясь за „погибшего“ где-нибудь в Ираке Тома. Это для них он погиб, но среди мертвых его не опознал пока ни один апостол. Так кто кому должен?»

* * *

Без общения с живой природой мне часто становится не по себе. Вчера ходил на лесное озеро, долго смотрел на воду в разноцветных листьях, но плавающий красно-желтый ковер не растрогал. Обычные листья, отработанная часть моей картотеки. Если бы рядом звучали песни Герман, взгляд на тот покров определенно вызвал бы эмоции. Там, где голос Анны не слышен, властвует тень моего другого «я», сущности довольно эгоистичной и скучной. Сегодня, семнадцатого сентября, не получилось выбраться в лес, коль дороги и тропы ушли под воду. Но времени даром не теряю. Думаю. Ищу путь к свободе. Не так легко мне это дается.

Взгляд остановился на зеленой поверхности столешницы. Она пособница великих дел, их участник. И суетливо-мелочных тоже. Чего только не перевидала на своем веку! О чем она могла бы поведать?

Живет на белом свете ученый по имени Андрей. Плоды его многолетних трудов лежат в ста шестидесяти пеналах, хранящихся в стенном шкафу, в столе, в двух тумбочках. Андрей – это я. У него, то есть у меня, накоплена богатейшая картотека ботанических наблюдений за соцветиями, травами и прочими растениями уральского заповедника «Предгорье». Вот часть накоплений. Мои руки перебирают записи из картотеки. Да, прилично здесь набралось, на первый взгляд, незначащих материалов. Удивительно, как тяжел пенал с данными о липовом цвете. В карточках записаны сведения о двух тысячах лип заповедника. В стремлении выявить разницу между их соцветиями, листвой я облазил сотни деревьев снизу до верхушек. Однажды с верхнего яруса дерева разглядел в бинокль русский ракетный комплекс неизвестной модели. Лесная завеса скрыла технику, но я успел заметить длинные серые карандаши, в большом количестве расположенные на пусковых фермах.

Но зачем я вытащил на стол пенал о липовом цвете, если запланировал сегодня поработать по луговым цветам? Вот он, пенал под номером двадцать дробь пятьдесят три. В нем прижались друг к другу карточки о луговых цветах Предгорья, распускающихся в июле-августе. Это поверхностная картинка. Только я знаю, что за записями о зверобое и горошке мышином скрываются сведения о характеристиках воды и грунта на закрытой территории соседнего ракетного полигона.

Пеналы, пеналы, пеналы… В них хранится множество карточек. Мои труды тянут на звание доктора наук, но мне не до званий. Карточки с недавних пор начали меня утомлять. Иногда задаюсь вопросом, кто в доме хозяин: я или они? Записи завладели моим мозгом, само существование которого зависит от них. Иногда слышу, как из пеналов несется: «Мы важнее, нас нельзя уничтожить». Сумасшествие, но действительно нельзя. Многое становится очевидным через сравнение исследований, полученных на протяжении длинного периода времени в разное время года, суток, новолуний. Для этого и затеяна игра разведцентром. Прогресс! При воспоминании о нем уже не бьется учащенно сердце, но – чу!.. – тень опять навострила уши: не произнесу ли чего лишнего, не проговорюсь ли?

Не виси над душой, тень, уйди прочь! Ты хочешь правды? Пожалуй, готов чистосердечно признаться, что проклинаю тот день, когда отправился на третий этаж к господину «V». В каком же году мы с ним встретились?

* * *

Кажется, к моменту встречи с «V» стаж моей службы в ЦРУ насчитывал около четырех с половиной лет. Значит, встретились мы в 1994-м. Грешу отчасти, не он изменил мою судьбу. Одна фраза, произнесенная двумя годами ранее, привела меня к дверям кабинета «V» под номером 340.

Если не влезать в дебри воспоминаний, то коротко: неудачно проведенная мной вербовка закончилась разбором полетов на комиссии, где та фраза и прозвучала.

Тень, я чувствую твои колючие сигналы. Не продолжать? Да с чего бы! Сегодня мне некуда спешить, поэтому позволю себе освежить в памяти некоторые детали той жизни. Осознаю, воспоминания чреваты появлением новых болезненных ощущений, ибо придется окунуться в тоннель, связывающий день сегодняшний и день вчерашний.

Тоннель… Хорошее определение судьбы у загнанной сущности. Прошлое, настоящее и будущее давно огорожены флажками, расставленными, как при охоте на волка. Болевые импульсы в висках при попытке выйти за флажки – минимум наказания. При серьезной угрозе «страж-лекарь» хлопнет железными ставнями, отключив память сотрудника ЦРУ Тома Уайта, он же – научный работник Пермского государственного университета Андрей Горошин. Останется биомасса с чистым мозгом годовалого ребенка. Нежелательно потерять над собой контроль. «Нет, легче посох и сума», – так, кажется, сказано в стихотворении Пушкина. Но вспоминать так вспоминать. И в противовес ржавой тени с колючим щелканьем кнута рядом со мной сегодня звучит чистый голос Анны. Она – моя верная защита.

* * *

В «русском» отделе Центрального разведывательного управления я звезд с неба не хватал, но в свои двадцать восемь был молод и амбициозен. Курировал троих переданных мне на связь агентов, находившихся в России. В апреле 1992 года вернулся из Риги, где у меня сорвалась первая самостоятельная вербовка. Надбавка к зарплате из-за неудачи обошла меня стороной с мотивировкой «за отсутствием результата при проведении вербовочной операции». Расстроился ли я? Конечно! Эмоциональность оставалась чертой моего характера. Начальство провело разбор полетов, указало на ошибки, подчеркнув: «Работайте, Уайт. У вас все впереди!»

Из-за резанувшего слух «все впереди» я окунулся в работу с головой. На ловца и зверь бежит. В августе девяносто второго года получил от своего человека данные о коммерческом предложении от некоего «М», проживающего в российском городе Перми. Делец предлагал американской компании «Бьюти корпорейшн» приобрести красную ртуть[3]3
  Вещество, якобы созданное в 1970-е годы советскими учеными в секретной лаборатории и предназначенное для нужд спецслужб и оборонной промышленности.


[Закрыть]. Я решил, что фраза «Все впереди» может вполне перейти в оценку «Мы вами довольны, Уайт». И без уточнений понятно, что я загорелся перспективой разработки «М» и превратился на время в представителя компании-покупателя.

Плотное изучение «М» нарисовало портрет обычного торгаша с клеймом на лбу «куплю-продам». Комплекс проверочных мероприятий по человеку закончился выводом о его пригодности к секретным поручениям.

От предвкушения своей первой победы, помнится, я потер руки и поклялся себе: «В середине весны девяносто третьего года, когда русский приедет в Испанию, переведу его в штат своих агентов». В конце февраля девяносто третьего я еще раз все взвесил: «М» часто ездил по России. Он продавал все подряд сам или выступал посредником в сделках. Не чурался авантюрных комбинаций. Коммуникабелен, мобилен, меркантилен. То, что надо! Потянет на агента-связника, работающего под легендой.

Почти не сомневался: вряд ли у «М» появятся перспективы роста в оперативном плане. Но мне по горло был нужен агент любой категории. Фраза «У вас все впереди» не давала мне покоя. Но как я заблуждался по поводу перспектив «торгаша»! Он переплюнул потом многих.

Его вербовку я провел по намеченному плану в майской Барселоне в девяносто третьем году, где «М» отдыхал, даже не подозревая, на какой крючок попал, когда попытался сбыть американской фирме несколько тонн «редкой красной ртути». Через посредника была назначена встреча.

– Привет! Меня зовут Фрэнк, – представился я по-русски, подсаживаясь за столик к «М». – Как дела? Все ли нравится здесь?

– Дима. М-м… Дмитрий, – ответил он. – Дела идут прекрасно. Но давайте ближе к нашему… э-э… – он покрутил рукой в воздухе. – Вы знаете о сути предложения?

– Да. Ваш товар нас очень интересует, но есть одно «но», – тихо сказал я.

– Дорого? – доверительно склонился ко мне Дима.

Он рассмеялся и откинулся на спинку стула. Его тон, взгляд говорили о высокой самооценке. Нет. Об очень высокой. Гигантский шар самодовольства парил в облаках.

– Ваша цена? – белозубо улыбаясь, спросил он.

Мне пришлось выдержать паузу и изобразить крайнюю степень задумчивости. Подергав себя за мочку уха, «представитель покупателя» в моем лице по слогам произнес:

– Я не тот, кого вы ждали из «Бьюти корпорейшн». Напротив. Из конкурирующей фирмы. Прошу не суетиться. Не надо, иначе все плохо закончится. Для вас.

Договорив, кивнул в сторону двух мужчин плотного телосложения, внимательно за нами наблюдающих. Объяснив Диме перспективу судебного решения в двадцать лет американской тюрьмы в качестве «подарка» от конкурирующей компании за сбыт стратегического сырья, мне удалось заслужить более серьезного внимания со стороны собеседника. На лице «М» больше не блуждала улыбка. Он начал грызть ногти то на левой, то на правой руке. «Шарик сдулся», – подумал я тогда. Зато через несколько минут мы болтали с ним, будто знали друг друга четверть века.

– Давайте забудем о ртути. Есть немало честных способов заработать, – вслух сказал я ему. – Бываете ли вы по работе в других городах России?

Ответом послужил кивок головы.

– Вот и катайтесь дальше. Иногда вы будете развозить посылки моей торговой фирмы по вашей стране. Всего-то деловые предложения, но не для широкой аудитории. Конкуренция, сами понимаете… Оплата? – я нарисовал на бумажке перечисления на спецсчет за каждую услугу.

Вербуемый едва не улыбнулся. Сдержался. Обозначил скулы, демонстрируя твердый характер.

– Прекрасно! – подытожил я, и мы подали друг другу руки. – Для обсуждения деталей встречаемся завтра, – и назвал Диме время и место. – Но вы меня не знаете. Топайте за мной и не подходите, пока не дам вот такого знака, – я провел ладонью с платком по шее.

Несколько занятий по изменению внешности, по выявлению скрытого наблюдения, по работе с тайниками и постановке меток, по бросковым операциям и еще по ряду вопросов я провел с русским на закрытой от широкой публики территории виллы, расположенной на берегу моря. Там же, в Испании. Агент Болид, он же Дима, он же «М», оказался не самым тупоголовым. В Россию мой человек возвращался сносно усвоившим теорию секретных операций в сфере «торговли». По части практических дел мы начали с ним сотрудничать, встретившись через месяц в Москве.

За достигнутые успехи при работе с секретными источниками к моему ежегодному окладу добавилась неплохая сумма. В послужном списке она была обозначена как поощрение. Приятно, тем более случилось это во времена сильного давления на ЦРУ со стороны Конгресса. Сенаторы полагали, что мы бездельничали. Не знаю, кто как, а я вкалывал. Огорчило одно – как-то начальник в беседе ткнул в мою грудь пальцем и произнес: «Уайт, ты парень не промах. Но, чувствую, у тебя все впереди!» Что они, помешались на этом «все впереди»?

* * *

Только недавно начал понимать, что именно из-за той дурацкой фразы я нырнул в русскую тайгу как в омут с головой. С некоторых пор жизнь моя замкнулась на картотеке, а по сути – на череде агентурных донесений в одну сторону. Они получались после компьютерной обработки этих самых карточек, что лежат сейчас передо мной. Карточки стали страницами многолетнего дневника, но ни одна душа не догадалась бы искать в них скрытую информацию. Если доведется в старости писать мемуары, назову их «Дневник шпиона». Забавное чтиво может получиться.

Мой статус в организации кардинально поменялся, когда передо мной был поставлен ряд задач по линии нелегальной деятельности без официального прикрытия. Началось все со случайной дорожной встречи агента-связника Болида, завербованного мной, как я уже отметил, в Испании.

Как-то, исполняя очередную деликатную просьбу, он отправился в путь. Удобно устроился в купе скорого поезда, попросил проводника принести чай и открыл сборник кроссвордов. Мысли его, полагаю, были заняты не заполнением клеток. Хотя кто его знает… Рядовая поездка – доставить в Вологду конверт с текстом договора о поставке товаров в Пермь – могла и не вызывать особого беспокойства. Конверт должен был быть привезен в Вологду десятого марта. На вечернем сеансе в темном зале кинотеатра «Салют» пакет в точно обусловленное время касается ноги Болида, и тот опускает в пакет конверт с текстом договора. А владелец пакета просто встает и выходит из зала. Мало ли, фильм не понравился.

Так, наверно, представлял себе предстоящую бросковую операцию связник, изредка встречавшийся со мной в России. Я выделял его в толпе по известным только мне признакам, поскольку внешность на время оперативных контактов он менял. Таковы правила «коммерции». Отдельные задания он получал от меня через тайники.

Поезд катил свое длинное тело, пары колес перестукивались на рельсовых стыках. Мелькали небольшие станции. «Верещагино», – прочитал связник. Выходить из вагона не имело смысла, стоянка здесь была всего с минуту. Через час, на станции Бородулино, остановились на длинные двадцать минут. Вот где можно выйти на перрон подышать.

На перроне связник прогулялся вдоль вагона, поинтересовался у бабушки стоимостью пакета с домашней выпечкой, в итоге купил у нее эти пироги. Кулек чуть не выпал из его рук, когда у входа в вагон он столкнулся с «торговым представителем» американской фирмы, то есть со мной. В голове связника замелькали предположения, доходящие до страхов: как Frank, то есть я, оказался на станции Бородулино и зачем ехал с ним тем же поездом? Не стал ли Болид снова конкурентом и не задумана ли его ликвидация, как случалось в экранизациях ужасных триллеров?

Объяснимым оставалось то, что Frank не подал вида о знакомстве, но связника поразило, насколько естественно вербовщик вел себя, стоя рядом с завербованным. Мысль о том, что по перрону прохаживался просто похожий человек, пришла Болиду в голову уже в вагоне. «Близнец?» – задался вопросом связник.

В период выполнения «тайной услуги» ему запрещались по инструкции иные действия, сопряженные с риском провала, но «близнец» ехал в том же вагоне, что и связник. Любопытство зацепило или захотелось отыграться на своих страхах? Нет смысла искать ответ. Не составляло особого труда поговорить с попутчиком о жизни, а через «поговорить» выудить кое-какие данные. Болид рискнул. И не проиграл. Знакомство с «близнецом» провел, не подкопаться, безукоризненно. Когда вошел в роль, сработал его инстинкт охотника за торговыми секретами – десяток кадров остался в недрах спортивной сумки: «близнец» на удалении полутора метров, «близнец» покупает воду в Зуевке, «близнец» выбирает мягкую игрушку в Кирове, «близнец» в фас и профиль…