Текст книги "Звонница (Повести и рассказы)"

Автор книги: Алексей Дубровин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)

ЗНАМЯ
Рассказ-быль

Белорусский городок Новоборисов тонул в малахитовой дымке июньской зелени с выглядывавшими из нее остроконечными макушками серебристых тополей. Крыши приземистых строений попрятались среди деревьев, и только то тут, то там чернеющие коньки указывали на места расположения домов. Летнее разноголосье птиц то и дело перебивали громкие петушиные крики, лай собак по дворам да мычание полнотелых коров. К гомону живого мира местный люд давно привык, внимания почти не обращал и занят был тем, к чему призывали советские порядки: общественным трудом, – и тем, что кормило народ, – огородами.

Невысокого роста худенький паренек уже с час сидел на лавке возле приземистого, отмеченного временем дома и выстругивал свежее удилище. Старое тоже еще сгодилось бы, но батька намедни посмеялся:

– Скоро пескарь размером с мизинец, Толя, твое удилище сломает!

Обидно, когда высмеивают. Пусть и отец.

Солнце клонилось к закату. Мошкара бойкими стайками дрожала в теплом воздухе и норовила то попасть в ноздри, то залететь в рот. Иногда небезуспешно. И тогда одновременно рука отмахивалась, рот отплевывался, а горло выражало недовольство коротким:

– Пшли!

«Эх, с погодой бы на завтра повезло!» – мысль эта снова и снова возвращалась к юному рыбаку под чирканье ножа. С утра собирались с батькой на Березину.

– Вот надоедные! Пшли! – рука его очередной раз отогнала вьющихся мошек.

«Воскресенье провели с отцом на реке, и завтра с утра батька порыбачит, а там и на работу ему пора. Оставит лодку, придется мне справляться в одиночестве. Будет ли улов?» – в голове роились обрывки недавних событий и забота о завтрашнем дне.

Паренек переживал, как бы чего из виду не упустить, не сплоховать бы без батьки, а то отец опять смеяться станет. В минувшую пятницу была оставлена в воде оборвавшаяся леска. «Вот так рыбак!» – воскликнул, узнав о пропаже, отец. Обидно. Что поделаешь, если крючок зацепился за подводную корягу, а плавать и тем более нырять Толик еще не научился.

Река с рыбалкой манила с самой ранней весны. Рыбных мест на Березине хватало, не беда, что река в полутора километрах от города.

С батькой весело, даже на рыбалке без шутки да припевки не обходилось.

– Человек из еды живет. Каков ни есть, а хочет есть, – смеялся отец, насаживая червяка на крючок.

Наловленная рыба уже вялилась на бечеве в ограде.

– На зиму все сгодится, – сказала мать, прибирая улов, – лишний запас семье не помешает.

Ничем примечательным, кроме рыбалки, уходящее воскресенье двадцать второго июня сорок первого года Толику не запомнилось. О заполыхавшей с утра войне он ничего не знал, как, впрочем, и многие новоборисовцы. На весь город не было ни одного общего радиотранслятора. Если и говорили взрослые где-то о беде, то на стороне, не в его доме. Ему, двенадцатилетнему, думалось о том, что надо выстругать новое удилище. Из-за погоды волновался – не подвела бы утром.

Ночью приснилась дорога среди высокой колючей травы. Куда Толик по ней спешил, узнать не успел, отец похлопал по плечу:

– Вставай!

До восхода солнца под звенящий комариный писк рыбаки спускались к берегу Березины. Батька выглядел не то понурым, не то озабоченным. Сыну сказал коротко:

– Не все ладно на границе. Кажись, немчура решила нашу оборону пощупать. Говорят, самолеты с крестами над границей летали. Неужели?..

Если бы Толик мог предвидеть будущее, он бы не пропустил сказанное мимо ушей. Но что граница?.. Его ли мальчишечья забота знать о делах на ней? И оружия-то в руках не держал никогда за все годы. Рыбы наловить бы, лодку без отца не упустить да леску бы очередной раз в реке не оставить. Это заботило.

Клевало дружно, но батька под поднявшееся ввысь солнце погнал лодку к берегу.

– Побежал я на пилораму, сынок. Давай, хозяйничай без меня, – бросив свою удочку на днище лодки, отец попрощался. – Лодку после не забудь привязать, чтобы течением не унесло. Ломоть хлеба положи себе в карман. Улов матери отдашь, выпотрошит. Да по хозяйству ей помоги.

Сказал и исчез, будто его и не было. С лодкой Толик управился легко: привязал веревку с кормы к ивовым кустам, и лодка, покачиваясь на воде по всей длине веревки, оставалась недалеко от берега.

«Щелк-щелк-прищелк», – песни соловьев разливались над Березиной. Скучно без батьки, но под переливчатое пощелкивание на сердце приходили любимые слова. Вместе с птицами запел и Толик. Сколько он знал разных напевов и как же любил их вытягивать:

 
В той степи-и глухой за-амерзал ямщик…
 

Старые куплеты звучали один за другим. Рыбак, что сидел поодаль, кулаком не грозил и рукой не махал: «Чего ты там, парень, разгорланился? Помолчи-ка!»

Улов прибавлялся. Леска пока целой в воду уходила. Вот и ломоть хлеба исчез – за голодом держать его в кармане не было сил.

Солнце поднялось еще выше и высветило яркой полосой прибрежный кустарник, что высился из воды чуть ниже по течению. После очередной снятой с крючка рыбины взгляд Толика скользнул по этим зарослям. Что-то привлекло внимание: среди веток в воде будто лоскут какой краснел. Зацепился ли чей-то платок или чья-то рубаха при стирке уплыла?

Нет, вплавь не бросишься и не проверишь – плавать не научился. Сквозь густые ветки на лодке не пробраться. Толик огляделся. Ни одной лодки поблизости – полезь он в воду, и спасти будет некому. И все же… Что такое зацепилось? «Эх, была не была», – мальчик положил удочку на лавку и осторожно перелез за борт.

С испугу ли, от холода ли, показалось, что сердце выскочило из груди. Цепляясь за заросли, Толик пробирался внутрь кустарника к таинственной находке. Хлебнул пару раз речной воды, закашлялся – сразу захотелось вернуться! – но руки… руки почти дотянулись до красной ткани. Осторожно повел ее за край влево, вправо. Подалась. Еще чуть-чуть. Через мгновение пальцы вцепились в полотно, и Толик двинулся в обратный путь, не менее сложный и каверзный, чем путь вперед. Одна рука тащила находку, вторая перебирала ветки кустарника. За тканью по воде плыл какой-то обломок палки. У лодки, где водная гладь позволила растянуть ткань по поверхности, стало понятно, за чем отважный мальчишка спускался в воду, едва не утонув. Красный флаг с пятиконечной звездой и с вышитой на нем бело-желтой надписью: «22 стрелковая бригада» колыхался на волнах. Флаг крепился к обломку древка. Смотри-ка, удивительно!

Забросив флаг в лодку, следом забрался сам. Находку закрыл одеждой и взялся за удочку, но рыбалка потеряла значение. Наш флаг, коли красный… Откуда он появился в Березине? И куда его деть?

Вскоре Толик решил: с рыбалкой закончено. Пора домой. Удивление не отпускало: просто так флаги по рекам не плавают! Мамке отдать?.. Она, пожалуй, сошьет отцу рубаху. Жалко, такой красивый флаг распорет на куски. С отцом поговорить? Он-то знает, наверно, куда флаги с надписями следует передать. А как сам батька отдаст флаг матери для пошива той же рубахи?

Перво-наперво надо бы флаг высушить, припрятать, а потом и с отцом поговорить. Может, кроется за всем какая-то тайна? Сушить так сушить! Расстелив полотнище на дне лодки, размотал леску обратно и забросил крючок с насадкой в воду. Клюнуло. Вытащенная плотва выскользнула из рук и плюхнулась на днище, прямо на подсохшую ткань флага. По слову «бригада» расползлась полоской сырая слизь.

– Эх!.. – огорченно воскликнул юный рыбак.

Пришлось полоскать в реке нижнюю половину полотнища.

Только Толик разложил флаг досушиваться на днище, как где-то неподалеку странно затарахтела машина. Откуда она взялась? Потом раздалась барабанная дробь, совсем как у них на школьном празднике. По реке зашлепали фонтанчики воды, приближаясь к лодке. Забавно. Кто бы мог так диковинно разбросать «блинчики» из камней, да еще у самой лодки? Рыбаки так не делают!

Прямо по флагу мелькнула тень, отброшенная пролетевшим самолетом.

Толик и не понял, что по нему стреляли с высоты. Кто так пошутил? Опасность осознал, когда увидел заходящий для повторной атаки самолет. Руки бросились отвязывать веревку, но удалось лишь подтянуть лодку к кустарнику. «Та-та-та», – простучало с небес. «Шлеп-шлеп-шлеп», – раздалось слева от лодки.

Леска, будь она неладна, во время опрометчивого движения лодки зацепилась-таки за ивовую вицу. Пришлось рвать, спешно грести к берегу и выбрасывать на берег и флаг, и одежду, и рыбацкие принадлежности. Но самолет больше не вернулся. Зачем он стрелял по реке?

По дороге, придя в себя после пережитого волнения, Толик решил флаг родителям не отдавать. Пусть останется на память о том, что пришлось испытать.

Неожиданно в голове мелькнуло: «А если стреляли по флагу? Тогда, выходит, стрелял немецкий самолет… Откуда же он здесь?»

Домой пришел после полудня. Высушенный флаг Толик еще на берегу завернул в дерюжку, валявшуюся на днище лодки, и, подойдя к дому, сунул находку в поленницу.

– Ты где пропал? Вся за тебя испереживалась. Говорят, какой-то самолет с крестами над рекой летал и стрелял, – тревожно проговорила мать.

– Не видел я никакого самолета, мама. Рыбачил. Клев хороший шел. Возьми рыбу, отец просил прибрать.

Мать успокоилась:

– Воды принесу, а ты пока ведро с уловом в тень прибери.

Мать занялась рыбой и больше ни о чем не спрашивала.

Выйдя во двор, Толик обошел дом. Вот здесь, за углом, на пустыре огорода, он, пожалуй, выроет яму и спрячет в нее флаг. Отец придет поздно, мать занята, сестра возится со своими куклами. Время есть.

В сарайчике нашелся небольшой белый бачок с треснувшим дном. В него Толик нагреб сухие опилки, в которые уложил свернутое красное полотнище. Можно было бы отдать флаг и родителям, но неясное чувство тревоги не покидало: «Не по флагу ли стрелял тот самолет?»

Едва успел закопать бачок на пустыре, как во дворе появился отец, что-то шепнул вышедшей на крыльцо матери. Оба поспешили вернуться в дом. Толик заторопился следом за ними. Странным показалось то, что в рабочий день отец вернулся с пилорамы задолго до вечера.

Присев на лавку, глава семейства осмотрел по очереди домочадцев.

Произнес, обращаясь почему-то к сыну:

– То, о чем тебе говорил утром, Толя, случилось. Немец нагрянул войной. Я прибежал, чтобы вещи кое-какие собрать. Уезжаю.

Из рук матери, присевшей на стул, выскользнул нож в рыбьей чешуе. Толик вцепился руками в скатерку: как «уезжаю»? Обещал до конца лета остаться и на свои озера ехать лишь по началу сентября.

Младшая сестра заплакала от гнетущего напряжения. Вряд ли она понимала, о чем шла речь, – мала!

Через час пошли на городскую площадь провожать батьку, уезжавшего к месту основной работы на Большое озеро. В Минск отправлялась одна из грузовых машин, и батька прямиком направился к ней. Некоторые мужики, приписанные к столичному военкомату, торопились попасть в Минск с целью прояснить для себя, не случилась ли мобилизация по их годам.

Впервые после майских праздников народ собрался в центре едва ли не всем городом. На площади тихо переговаривались. Кто-то поминал сообщение Молотова, кто-то рассказывал, как чужой самолет расстреливал на реке рыбаков. Пискнув, где-то с краю толпы смолкла гармошка. Женщины жались к уезжавшим мужьям, а те чуть ли не впервые после отзвеневших давно свадебных песен с сердечным трепетом вдруг начали вглядываться в лица жен и гладить по головам детей.

Толик держал батьку за руку В голове не укладывалось: за каких-то полдня жизнь перевернулась с ног на голову – флаг, самолет, уезжающий отец… Может, сказать ему о флаге-то? По всему видно, отцу не до него. Пусть лежит флаг. Закопан и закопан.

Минуло три беспокойных дня. Город все это время шумел, а в четверг будто вымер.

Днем по улицам Новоборисова прострекотали первые мотоциклетки с немцами в пыльной серой форме. Затем их повалило, словно саранчи. Шли и ехали, кричали гортанно на всем протяжении улиц, по которым двигались. Захлопали калитки, затрещали изгороди. Не слышно стало ни птичьего пения, ни криков петухов. Громкий лай собак сменялся редкими выстрелами и последующим хохотом оккупантов. К вечеру ни одна собака не тявкала. Незваные гости размещались по домам и квартирам. До самой ночи.

В родительский дом Толика тоже зашел какой-то чин и громко крикнул:

– Здесь есть кто-то болеть?

Мать кивнула, показывая на кровать, куда незадолго до прихода немца положила дочь, попросив стонать погромче:

– Дите болеет…

– Чума? Тиф? – опять закричал фашист.

– Кто его знает? Может, тиф, а может, и чума, – ответила мать.

Немец тут же развернулся и вышел. Война только началась. Никто из захватчиков, из немецкого начальства еще не знал, как вести себя в случаях выявления заразных заболеваний среди населения. Это через полгода фашисты принялись сжигать опасные дома вместе с обитателями, но двадцать шестого июня тысяча девятьсот сорок первого года гитлеровцы пометили дом номер тридцать девять как непригодный для жительства и больше в нем не появлялись.

Потянулись долгие дни оккупации. Они складывались в недели, месяцы, годы…

Бывало такое, что семья не ела днями. Сестра исхудала и словно светилась от падавшего на нее света. Мать едва держалась на ногах. От отца помощи ждать не приходилось, он партизанил где-то далеко от родных краев.

Флаг оставался там, куда его спрятал Толик, но найди немцы бачок, и тогда смерть от голода стала бы предпочтительней, чем смерть от пыток. Паренек уже понимал, чем рисковал, держа красное полотнище в своем огороде. Каждую неделю прямо у стены бывшего городского клуба фашисты казнили выявленных подпольщиков и задержанных партизан.

– Так будет с каждым противником режима! – комментировал переводчик.

Переживания за флаг смешивались с горькими мыслями о родных. Мать еще ходила, а сестра к весне слегла и больше не вставала. Чем помочь?

«Я за реченьку гляжу в голубую даль», – напевал Толик едва слышно, ползая на коленках по весеннему огороду в поисках молодой крапивы. Сил на песни оставалось немного.

– Что делать русский мальчик? – раздалось так близко и громко, что Толик вздрогнул.

Два немца со свисавшими с плеч автоматами пристально рассматривали огород.

– Ты есть прятать…

«Неужели прознали?» – страшная мысль лишила сил. Толик сел на едва проклюнувшуюся траву.

– Ты есть прятать золото свой земля от немецкий зольдат? – фрицы загоготали и двинулись дальше, оглядываясь на побелевшее лицо паренька.

– М-м-м, – всхлипы рвались из его груди, но остались внутри, где-то рядом с сердцем. Жарко… Сухие глаза горели. «Зачем сижу я здесь, рядом с закопанным бачком?» – память отказывала. Толик забыл, что дома его заждались. Мать хотела сварить нарванную сыном крапиву и похлебкой покормить детей. Время шло, сын не возвращался.

Женщина выглянула из дверей дома. Мальчик безмолвно сидел на траве.

– Толя, ты не уснул там? У меня вода кипит, – негромкие слова матери подняли его с земли.

У всего бывает концовка. В июле сорок четвертого года город охватила хаотичная стрельба: пулеметы, автоматы, винтовки… Примешивались лязг гусениц и залпы танковых пушек – краснозвездные тридцатьчетверки несли свободу, мысли о которой ни на минуту не оставляли жителей белорусского городка. За полдня город очистили от тех, кто считал себя высшей нацией. Не успевшие бежать носители черных и серых мундиров дружно сдавались в плен.

В ста метрах от родительского дома на время небольшого отдыха перед очередным наступлением разместился танковый батальон тридцатьчетверок. Экипажи занимались подготовкой машин к новым походам.

– Пойдемте-ка, дяденька. Покажу вам одно дело, – взволнованный То лик дергал за рукав пыльного комбинезона молоденького совсем танкиста.

– Чего тебе? – удивился тот.

– Пойдемте, – Толик продолжал тянуть бойца за рукав.

– Далеко?

– Нет, рядышком тут.

– Ну, пошли, босоногий, – рассмеялся танкист.

Усмешка с его лица сползла сразу, стоило увидеть развернутый на пустыре флаг.

– Откуда у тебя знамя? – перебирая руками красную материю, спросил танкист.

– С Березины. В воде нашел, – ответил Толик. – Стрелял немецкий самолет, когда я флаг в лодке сушил, не попал. Высушил и вот… храню третий год.

– Молодец! Братец, да ты настоящий герой! Знамя я забираю, – танкист хлопнул Толика по плечу и принялся сворачивать полотнище.

– Нет, просто так не отдам, – в словах паренька прозвучало не упрямство, а что-то иное. – Возьмите меня к себе в танк. Воевать пойду. Мать поднимет мою сестру, а двоих нас ей тяжело прокормить. Нечего в городе есть. Мне уже пятнадцать. Возьмите!

– Братец, в армию тебе все одно рановато. Впрочем… – танкист замялся. – Бери знамя, пошли.

В штабе танкового полка рассказ Толика повторился. Хмурый полковник оглядел мальчишку: щуплый, невысокий, но глаза, глаза! Лицо почти как у взрослого – уже с морщинами у губ. Знамя сохранил, честь полегшего в сорок первом войскового соединения спас. За одно это можно в полк взять. И просится не на блины.

– Мать приведи сюда, – попросил полковник. – Послушаю, что она скажет.

Плечи женщины задрожали, стоило ей услышать, зачем зовут ее в штаб.

– Ты же, милый, не вояка, – простонала она. – Откажись!

– Нет, мама, не откажусь! – Толик не знал, какие слова могли бы объяснить матери то, чем загорелась душа. Глаза его сверкали. – Пойдем, ждут!

Сутки спустя сын полка из Новоборисова пристроился на броне танка между опытных бойцов. За спиной болтался вещмешок с нехитрыми пожитками, на голове ладно сидел черный танковый шлем. Сердце ликовало: добился своего! Как пригодился спасенный флаг!

И потянулись долгие дни и бессонные ночи войны. Километры бездорожья привели к вымощенным брусчаткой немецким улочкам. В боях юный солдат научился многому, главное – научился воевать.

Восьмого мая тысяча девятьсот сорок пятого года в Берлине раздавались еще выстрелы, но поверженный рейхстаг уже чернел руинами. Рядовой Анатолий Русаков чистил от нагара ствол танковой пушки, когда прозвучала команда на построение. Личный состав полка ровными шеренгами встал перед тридцатьчетверками.

– Полк, слушай приказ! – командир и замполит стояли напротив шеренг. Последовал текст приказа о награждении бойцов наградами, как вдруг раздалось: – За проявленное мужество при спасении боевого знамени стрелковой части гвардии рядовой Русаков награжден орденом Боевого Красного Знамени!

Ноги дрогнули в коленках и стали ватными. Анатолий насилу заставил себя выйти из строя и, как учили, подошел к старшим офицерам. Те улыбались. Полковник держал в руках награду:

– Давай, сынок, к медали рядышком тебе орден прицеплю. Поздравляю!

– Служу трудовому народу! – произнести слова получилось лучше, чем пройти строевым шагом.

– Хватит, наслужился, – рассмеялся полковник. – Гвардии рядовой Толя Русаков, боевой наш товарищ, собирай вещи! Завтра отправляешься домой. В Минск уходит эшелон, и ты поедешь с ним.

Домой! И чего тут думать – очень хотелось к матери, к сестре! Анатолий счастливо улыбнулся:

– Есть собирать вещи!

– Встать в строй! – козырнул полковник.

– Есть встать в строй!

Десятого мая, осилив пешком от станции сорок километров, к Новоборисову подходил шестнадцатилетний солдат Анатолий Русаков. Впереди предстояла долгая жизнь. Нет. Еще предстоит, поскольку Анатолий Викторович Русаков и сейчас живет. Правда, не в Новоборисове, не в Белоруссии, а на Урале, в Перми. Он все также весел, любит петь и часто поет те песни, что напевал в молодости на Березине, и те, что связывают его с далекой боевой юностью.

Пермь 2012 г.

ХОДИКИ
Рассказ

Над передовой занимался серый рассвет. Тусклый, промозглый. «Что принесет новый день? Нашел о чем думать. Дожить еще надо. Командир не дожил…» – Прокопий ткнул от досады стволом ТТ[7]7
  Пистолет Тульский Токарева (ТТ), разработанный в 1930 году советским конструктором Федором Васильевичем Токаревым. Состоял на вооружении Красной армии (с 1946 года – Советской армии) до начала 1950-х.


[Закрыть]в ползущего рядом пленного. Тот втянул голову в плечи. Эх, потерять такого парня ради пленного гауптштурмфюрера! Больно высока цена… Шепнул фрицу на ухо: «Слышишь, гад, из-за тебя Сашку неживым тащим». Немец поморщился, дернулся, но ответить из-за кляпа во рту не мог.

Группа армейских разведчиков возвращалась из прифронтового немецкого тыла в расположение своей части. Осталось миновать разбитую сорокапятку, как покажется линия долгожданных окопов, в которых свои. Там группу ждали. Из пятерых возвращались четверо, пятый, гауптштурмфюрер, не в счет. Командира разведгруппы Сашку Минкина тащили на плащ-палатке по заведенному правилу «пятеро ушли – пятеро вернулись». Живыми, не живыми – отношения к правилу не имеет.

В ближнем тылу немецкой передовой Сашка «брал» курившего возле блиндажа фрица, когда рядом появилась фигура второго курильщика. Тот сразу поспешил на помощь своему и успел нажать на курок. Пришлось группе ликвидировать и подмогу, и тех, кто находился в блиндаже. Сашкиного немца, оглушенного, потащили в темноту, унося и бездыханное тело командира.

Разбитая сорокапятка на нейтралке оставалась при возвращении «оттуда» знаковым рубежом. От нее меньше сотни метров до своих. Эти последние метры решали все, отчего и не торопились их преодолеть. Вроде бы рядом, да не встанешь, не пойдешь. Каждый пятачок земли пристрелян. Фить! – и зря гауптштурмфюрера брали. Еще обиднее будет за Сашку: за что погиб парень? Поэтому замерли в воронке под изуроченной пушкой, которая прикрывала их своим мятым железом не в первый раз.

– Тихо? – спросил Прокопий, не надеясь на собственный слух. В ушах от тишины и пережитого напряжения звенело кузнечиками, хотя… какие в четыре утра кузнечики.

– Тихо, – прозвучало в ответ от соседа.

– Андрюха, пойдешь первым. Я следом за тобой поползу рядом с немцем. Кирилл за нами тащит Сашку, а ты, Вень, прикрывай, – отдал распоряжение Прокопий. Без командира он, оговорено было заранее, становился старшим.

– Т-с-с…

Рядом зашуршало.

Прокопий осторожно подполз к краю воронки и чуть поднял голову. Серые, едва видимые тени стелились на земле метрах в пяти от сорокапятки. Почти бесшумно они двигались в сторону немцев. Словно темная вода в рассветных сумерках струилась по чернеющей земле.

Тихий вздох Прокопия не услышал никто. Было от чего вздыхать: немецкая разведгруппа возвращалась с передовой советской части. Наверно, взяли кого-то в плен, тащат на загривке у самого сильного немца, и также торчит кляп во рту зазевавшегося возле сортира красноармейца. Может, офицера. Война жестока, и в ней случались такие закавыки. Не один раз приходилось встречаться злейшим врагам на нейтральной полосе, и как-то даже рассматривали друг друга: Прокопий – немца, тот – Прокопия. У каждого свой страх, свой долг. Молча разминулись. Главное, и тому, и другому надо было без шума добраться в расположение своих.

Тени чужих исчезли.

В голове у Прокопия продолжали стрекотать кузнечики, но он знал, как их обхитрить. Положил голову на землю и прислушался одним, а потом другим ухом к ее дыханию. Тихо.

– Приготовиться. Андрюха, пошел…

Вернулись без осложнений. Днем похоронили с почестями старшину Минкина.

Вечером за поминальной чаркой разговорились о жизни.

– Скажи, Прокопий, чем заниматься после войны будешь? – поинтересовался Андрюха.

Сложный вопрос. Другого бытия пока не предвиделось, но захотелось сказать ребятам что-нибудь такое, чтобы жить захотелось. И не просто жить, а с музыкой!

– Клад искать начну, – усмехнулся Прокопий.

Товарищи поперхнулись, допивая очередную чарку.

– Ты же коммунист! – упрекнул Вениамин, вытирая ладошкой подбородок. – Твоя задача – пример другим подавать. А клад – это, брат, мещанство какое-то.

– Одно другому не мешает, – ответил Прокопий.

– Клад чей? – поинтересовался Андрей, вытирая рукавом сырую чуху.

– Деда моего. В революцию испугался он, что отберут накопления. Со слов отца, добрую кучу золотых монет дед куда-то засунул. Богатый был, лавку держал, да, выходит, не принесло ему богатство долгожданного счастья. Одни заботы. Отец потом нюхался по постройкам, в погребе стены щупом протыкал. Бесполезно. Не нашел.

– Зачем тебе, Прокопий, деньги? – задал вопрос Андрей.

– Живым вернусь, а в колхозе ни скотины, ни техники. Государству отдам, оно нам поможет на ноги встать, – просто объяснил Прокопий.

И ребята ему поверили. Не мог коммунист Оськин на себя золото потратить. Закалка не кулацкая. Поговорили и забыли. «Золото, серебро – не главное… Эх, только бы вернуться!» – одна мечта оставалась у бойцов из разведгруппы старшины Оськина.

* * *

Август на удивление распалил воздух. Дверь открывать не пришлось, по летней жаре она оставалась распахнутой настежь. И на входе никого. «Доброе начало, – подумал Дмитрий Тимофеевич Оськин, музыкант по образованию, ресторатор по профессии. – Не придется объяснять охране, что принес документы на оформление земельного участка в собственность».

На стенах длинного коридора городской администрации висели фотографии местного фотохудожника Стрекалова. Наконец-то убрали надоевшую мазню заезжих проходимцев. В прошлые заходы в глаза бросались аляповатые «шедевры» малоизвестных мастеров кисти из далекого Житомира. Что делали здесь, в центре России, украинские «маляры» – а именно так их и прозвали все, кто хоть раз видел «произведения» житомирцев в простых деревянных рамках, – толком никто понять не мог. На выставку, по слухам, потрачены были немалые средства, коих местные творцы не видали годами. Злые языки поговаривали, что по окончании международного культурного мероприятия приезжим горе-художникам был выплачен немалый гонорар, а в качестве духовного поощрения они получили в красивых коробочках нагрудные знаки «За вклад в культуру города Топинска». «Бог им судья! – Оськин махнул рукой. – Документы бы сдать».

Оськин принес в администрацию дополнительные справки по выделению ему земли в количестве десяти соток в деревне Бритвино. Получался то ли пятый, то ли шестой его заход в администрацию, и он отчаянно надеялся, что последний. Зря надеялся.

В кабинете на втором этаже милая девушка с постным выражением лица, едва взглянув в бумаги, заметила:

– Печати не хватает на второй странице.

Бывший музыкант, вспомнив, как эта же самая девушка заверяла его, Оськина, в том, что на дополнительных справках печати не нужны, чуть не взял самые низкие тона в протяжном «а-а-а». Не она ли успокаивала: «Вы нам любую справку от топинских энергетиков покажите. Можно и без печати. Для вашей же подстраховки надо. Мало ли, по будущему землеотводу кабель у них бросить запланировано». Здравствуйте! Опять двадцать пять: печати не хватает на второй странице.

Если бы земельный участок, на который претендовал Дмитрий, не был когда-то родовым гнездом семейства Оськиных, давно бы махнул рукой: «Ну его, участок этот!» Проблемы с бумажками прямо-таки подталкивали отказаться от затеи. Но манило к бритвинской земле, да так манило, что, по его же признанию, раз за разом «взбирался на эшафот с гильотиной» в лице бюрократии. Получал порцию чиновничьих указаний, материл «советчиков» в душе и уходил, чтобы вернуться. Зачем? Может быть, семье хотелось подарок сделать – построить небольшую дачу среди рощ, полей и лугов. Может, что называется, хотелось долг воздать памяти предков. Оськин даже продумал, из чего дешевле будет домик скатать. Не забыл он и про городскую свалку, где в одном из углов частенько сваливались в большую груду стройотходы из щитов, остатки панелей. Не хватало главного – оформить пакет документов на землю.

День, когда это свершилось, Дмитрий запомнит навсегда. Ровно через двенадцать месяцев после начала хождений по инстанциям ему выдали на руки разрешение на право пользования землей в деревне Бритвино.

Последние числа июня выдались жаркими, семья просилась на природу, и как тут было не совместить приятное с полезным.

– Завтра утром едем в усадьбу, – гордо объявил Оськин семейщикам накануне поездки. – Бутерброды не помешают. Питья возьмите побольше.

– Свершилось! – только и нашлась что сказать супруга Дарья, тридцативосьмилетняя красавица, которой в очередях нередко советовали «сначала достичь совершеннолетия, а потом рассуждать».

Годы ее действительно не брали, что не без удовольствия отмечал и Дмитрий.

– Ура! Обзавелись загородной недвижимостью, – рассмеялась восемнадцатилетняя дочь Галина, поворошив шевелюру с чередующимися выкрашенными прядями – рыжей, черной, рыжей, черной…

– Еще только собираемся обзавестись, рысенок, – буркнул Оськин дочери.

Ночью прошел дождь. Легковая машина бойко бежала по сырой дороге, отчего пассажиры то и дело с опаской посматривали по сторонам на мелькавшие мимо сосны.

– И надо так гнать? – поинтересовалась дочь.

– Тороплюсь, рысенок, на свидание с поместьем, – ответил отец.

Дочь на прозвище не обижалась. Иногда даже подыгрывала, показывая длинные ногти.

Оськин смотрел на дорогу, ловко крутил руль, работал педалями, а голова размышляла. Было о чем. В собственности появился участок земли, где когда-то стоял дом деда Прокопия. Сорок лет назад усадьба оказалась заброшена, и никто там не жил, не строился, землю не трогал. Хозяйство, по воспоминаниям матушки Дмитрия, запустело, чему помогли местные жители. Кто бревнышко из стены вытащил, кто скобы сорвал, кто чем смог, в общем, тем и поживился. Усадьба быстро заросла черемухами, рябинами, и в конечном итоге время спрятало под зеленым покровом места прежних построек. А так хотелось поставить небольшой домик именно там, где располагалась пятистенка деда, что значило бы преемственность. Но как воссоздать планировку, о которой Дмитрий слышал немногое от матери? Ее, увы, в живых не было десять лет. Сама деревня захирела, порасспросить в ней стало некого. Расположение избы, конюшни и огорода Оськин помнить не мог. Дед-фронтовик ушел из жизни, когда Дмитрию исполнился год. Отвоевав в Великую Отечественную, дед Прокопий вытащил колхоз на своих плечах. По рассказам матушки, коммунистом всю жизнь оставался, но нет-нет вспоминал о каких-то богатствах, спрятанных предками еще в революцию. Жалел, что колхозу не помог этими сокровищами. Смешно, право… О себе деды не думали.

И вот едет Оськин на смотрины родового гнезда, да придется, пожалуй, лишь подышать там свежим воздухом. Смотреть пока не на что.

– Обзаведемся дачкой, сарай возведем, чтобы инструмент держать, а то и машину под крышу ставить. Без бани дача не дача. Появится со временем и банька. Красоту тебе, Даша, наводить. Клумбы там, грядки, цветники всякие разобьешь. Да хорошо бы в прежнюю планировку хоть немного вписаться. Беда, не знаю, где что располагалось. Представляете, как славно было бы…

Дочь прервала:

– Ничего, говоришь, папуля, об усадьбе не знаешь. А ты повспоминай бабушкины рассказы о деревне. Может, зацепка какая-то появится.

– Какая зацепка, рысенок?

– Ну, деревья высокие перед окнами росли, например, – уточнила дочь.

– Да все там по высоте, Галина, выровнялось, – хмыкнул отец. – Старые деревья сейчас ниже новых. Сама скоро все увидишь.