Текст книги "Звонница (Повести и рассказы)"

Автор книги: Алексей Дубровин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

Так шел год за годом. Мы не забывали Ленинград, но постепенно привыкали к новому месту жительства. В то же время в сердце оставалась какая-то раздвоенность: дом здесь, но это был какой-то необычный дом, временный. Мы все жили ожиданием чего-то. В нашем же здании отвели комнаты для обслуживающего персонала. Уборщицей здесь работала тетя Люба, муж у нее был дядя Гриша. 9 мая 1945 года они зашли в наши помещения и закричали: “Война закончилась!” Мы запрыгали на кроватях, тоже закричали. Пошли завтракать, и каково же было наше разочарование: в честь окончания войны мы не увидели на столах жареной картошки. Это искренне опечалило нас всех.

В Очёр начали поступать вызовы из Ленинграда на эвакуированных детей. На меня и мою Валю, как и на Краснову Люсю, Краснову Женю, Гусеву Женю, вызовы не пришли. Нас никто не искал, мы не могли собираться домой, в Ленинград. Это означало лишь то, что искать нас было некому. А наших подруг и друзей в один из дней повезли в Верещагино для отправки поездом домой. Я бежала за ними по дороге почти до Лужково и кричала страшным криком. У ремонтно-строительных мастерских меня кто-то удержал, схватил. Вся в слезах я вернулась в пустые комнаты.

Так из Очёра был вывезен Ленинградский детский дом № 14. Нас, оставшихся, перевели в здешний детдом. Мы переживали, места себе не находили. Очевидно, это сказалось на том, что после окончания шестого класса я сбежала из детдома и поехала в Ленинград, а приехала… в Ярославль. Там училась в седьмом классе, потом в техникуме. Приехавшие агитировать молодежь учиться Старостина Мария Степановна и Каганович Мария Марковна (жены партийных руководителей страны) узнали, что я не бросила учебы, пригласили на беседу, и я пришла к ним босиком. После встречи они выделили мне 120 рублей. Мы с подругой купили на эти деньги себе туфли. Между тем Валя, окончив в Перми ремесленное училище, выслала мне денег на билет и попросила вернуться в Очёр, в детдом. (Валя всю жизнь проработала в Перми на Пермском моторном заводе, где делают авиадвигатели, и умерла в 1998 году).

В Очёре директор детдома Нохрин Константин Иванович встретил меня, привел в столовую, сел рядом и, пока я ела, молчал. Он помог мне с работой, дав возможность зарабатывать на жизнь в то время шитьем платьев. Добрейшей души был человек! В 1949 году я и Люся Краснова поступили в Очёрское педагогическое училище. Константин Иванович при этом сказал: “Учитесь там, а есть приходите в детдом”. Так мы учились в педучилище, а кушать ходили в детдом в течение трех лет, пока не поставили нового директора Козлову, которая в категоричной форме запретила нам там появляться. Это было жестоко. Детдом стал нам родным, он вселял в нас чувство хоть какой-то устроенности, уверенности в себе. По сути ближе, роднее, кроме Вали и детдома, в то время в жизни у меня лично никого не было.

Чем нам запомнилось педучилище? Это был очень яркий период в моей жизни. Прекрасный преподавательский состав, глубокие лекции по методике преподавания дисциплин. В частности, интереснейшие уроки проводила по методике преподавания русского языка Корякина Мария Степановна, живо и запоминающе вела физику наш классный руководитель Нина Александровна (отдельные фамилии педагогов не помню), математику – Соседова Мария Сергеевна, очень нравились наши учителя музыки Алексей Вениаминович (скрипка) и Колодкин Степан Демидович (аккордеон). Прекрасно вел историю Агафон Акимович, позднее работавший в Пермском обкоме партии. Другой историк, Лунев Иван Саввинович, тоже остался в памяти как удивительный педагог, которого мы все любили.

Физкультуру проводил молодой преподаватель, который увлек нас многими видами спорта: мы ходили на каток, играли в волейбол, иногда до позднего вечера, пока техничка, которой надоест ждать, не зайдет и не выплеснет ведро воды на пол. Несомненно, обладал учительским талантом Евгений Фадеевич, преподававший литературу. Мы ходили к нему в кружок художественного чтения и драматический. Директором педучилища была Чернецкая Нина Георгиевна. По расписанию в день ставили нам по три-четыре пары, а потом мы бежали на соревнования по волейболу (я была капитаном команды). Занимались музыкой, общественной работой. Лежать в общежитии на кровати было некогда. Меня избрали председателем профкома учащихся, где мы помогали бедным студентам. Но в то время были бедны почти все. Стипендия в 120 рублей уходила быстро, мы не умели правильно распорядиться деньгами. Только получим стипендию, тут же спорим, кто может больше конфет съесть. Покупали сладости, тонкие чулки. Мы стремились выглядеть красиво. В педучилище меня прозвали Звонком за мою фамилию Бринькова (“бринь-бринь”). Но с семнадцати лет я уже была Зинаида Антоновна, поскольку мы начали проходить практику в школах района.

Вы спрашиваете, ощущали ли мы себя полнокровными очёрцами? Наверно, нет. Бывали моменты, когда местные получали все, что полагалось студентам педучилища, а нам, детдомовским, приходилось это просить. Когда Козлова запретила нам ходить в детдом и заставила нас сдать личные вещи, то мы растерялись. На четвертом курсе наступала пора выпускных экзаменов, мы же остались практически без средств к существованию. Конечно, мы чувствовали себя иногда обделенными. Нет дома, куда можно было пойти, нет близких, родных. Знакомые помогали как могли. Меня, в частности, устроили работать диктором на очёрское радио, потому что у меня была хорошая дикция. Этим я зарабатывала на жизнь, пока доучивалась в педучилище. Мы сдали выпускные экзамены, нас выселили из общежития, и в детдом пойти уже было нельзя. Как жить? Нас с Люсей поселили в тир, о чем позаботилось руководство педучилища.

В августе 1953 года я поступила на историко-филологический факультет Пермского госуниверситета. По окончании его вышла замуж. Пять лет отработали с мужем в школе в Соликамске, потом столько же лет в вечерней школе Перми я работала историком. Затем четыре года была директором школы № 4 (Орджоникидзевский район). Избрали меня секретарем райкома КПСС по идеологии, потом был Пермский облисполком, где трудилась уже до пенсии. Работа с людьми приносила удовлетворение, многим помогли. В том же райкоме партии решала квартирные вопросы со строителями, и народ это видел, понимал, верил. Часто шли именно ко мне. Выросли у меня две дочери, одна окончила институт культуры, другая – мединститут.

Мы искали своих родителей, свои корни. Валя, будучи взрослой, нашла через горсправку в Ленинграде наших родственников. Возможно, что кто-то искал нас, но ведь мы уехали совсем маленькими, без документов. Даже даты рождения себе сочиняли сами, о чем я рассказала в начале повествования. Очёр я не забуду. Навсегда светлым, ярким событием в моей памяти останется местное педагогическое училище».

Записано со слов Зинаиды Антоновны Мальцевой (Бриньковой) в апреле 2008 г., опубликовано в издании «Свет очёрских лампад» в 2009 г.

* * *

Софья Филипповна Малкова (Краснощекова) – прекрасная дочь чудесных родителей: Филиппа Михайловича Малкова и Клавдии Федоровны Малковой (Мощениковой), учителей Очёрской средней школы № 1. Софья Филипповна – заслуженный учитель РСФСР; всю жизнь она отдала детям. Ее и сегодня вспоминают ученики, звонят, пишут, беспокоятся о здоровье, интересуются, чем помочь. Военное детство навсегда врезалось в память Софьи Филипповны.

КАК ПОТОПАЕШЬ, ТАК И ПОЛОПАЕШЬ

«22 июня 1941 года. Мне одиннадцать лет. Мы с родителями пришли к родственнику – Мощеникову Леониду Федоровичу – на день его рождения. Хорошо накрытый стол, сидели, чаевничали, когда стало известно, что началась война. Именинник так стукнул кулаком по столу, что блюдечки на столе перевернулись. Дядя Леня ушел на фронт, а папу не взяли по возрасту.

Мы все учились в войну с желанием, но все уже было по-другому. Встать надо было в пять утра, бежать из Зареки в центр поселка, занимать очередь за кирпичиком черного хлеба. Получив его, бежать домой, забирать сумку и к девяти утра успевать в школу. После учебы мы шли в госпиталь, который располагался в здании средней школы. Там лечилось множество раненых. После перевязок оставались окровавленные бинты, которые работниками госпиталя стирались и сушились. Затем в дело вступали мы. Своими детскими ручонками мы сидели и крутили эти высушенные бинты. Из разных собранных кусочков тканей мы шили кисеты, иногда несли их в госпиталь и дарили бойцам, иногда отправляли на фронт с записками. Помню, что когда нам стали выдавать в школе по пятьдесят граммов хлеба, то в обеденный перерыв мы шли в буфет. У каждого была с собой взята из дома кружка. Нам наливали заваренный пихтовый настой и давали эти пятьдесят граммов хлеба. Если кто отказывался пить горький пихтовый чай, тому хлеб не полагался. Стою однажды в очереди, а учитель Дерюшев Константин Григорьевич с прилавка буфета собирает руками крошки от нарезанного хлеба и ест их. Я подумала тогда: “Надо же, как одинаково всем тяжело и голодно”.

Если кто-то по классу назначался дежурным, то в буфете он отвечал за раздачу кусочков хлеба ребятам из своего класса. Не приходит кто-либо в школу, значит, кусочек дежурный мог по праву забрать себе. Дежуришь и думаешь, хоть бы кто-нибудь не пришел. Но оставшийся этот кусочек не ели, несли домой, где все также голодали. Жизнь была настолько трудной, что доучиться до нашего выпуска довелось только двенадцати ученикам. Папа в годы войны заболел крупозным воспалением легких. Лекарств никаких нет. Но он был любим и уважаем в Очёре. Одна из родительниц его ученика, проживавшего где-то у бора, принесла нам в Зареку и просто так отдала маме курицу. Мама кусочками варила эту курицу и поила бульоном папу. Так он выжил. Не будь этой поддержки, кто знает, как сложилась бы судьба нашей семьи. Мы всю жизнь с благодарностью вспоминали поступок этой женщины.

Самым тяжелым был первый год войны. Особенно страшно было, когда Левитан объявлял по радио, что наши войска оставили очередной город. Наш дом стоял почти на окраине, и недалеко в поле был аэродром, куда часто прилетали санитарные самолеты. Мы с ребятами бегали смотреть на них. Иногда там испытывали мины, которые изготовляли на нашем заводе. Соседские мальчишки десятилетние Колчанов и Шардаков нашли одну, каким-то образом оставшуюся на поле. Не знаю, что они с ней делали, но она взорвалась, и оба погибли. Отцы их были на фронте. Вот так, в тылу, мы почувствовали близкое дыхание войны.

Мама научила нас с братом Александром вязать сак, и мы ходили с ним ловить рыбу на реку ниже слива. По весне залазили с мережкой в воду по пояс, ловили до ведра рыбы, что нас часто и спасало от голода. Ходили в лес за грибами и ягодами, в общем, все обеспечение натуральными продуктами было возложено на нас с Шурой. Вот уж где пословица пригодится: “Как потопаешь, так и полопаешь”. Я стирала с раннего детства, носила воду на полив с реки (раз по двадцать в день), брат заготовлял дрова. Электричества еще не было, а керосин сразу из магазинов исчез. Мы не жгли свечи, а брат вместе с папой изготовили электропитание в какой-то квадратной банке под столом, опустили туда цинковые пластинки и протянули над столом тонкий звонковый (как они называли) провод. Крошечная электрическая лампочка от фонарика с ноготок ярко горела над столом. Это было неописуемой радостью. Так всю войну мы и прожили, делали под этот свет уроки, читали, шили.

Власти объявили ночное патрулирование, и нашей семье доставалось дежурить один раз в месяц. Эту миссию мы выполняли с братом. Всю ночь мы бродили по вверенному нам микрорайону, периодически гремя колотушкой. Это было очень ответственно и романтично.

В школе на уроках труда мы шили кисеты для солдат на фронте, шили рукавицы из тряпок, писали неизвестным солдатам письма на фронт. Со второго года войны все как-то втянулись в особый ритм, приспособились, жить стали увереннее и легче. В поле посадили участок картошки. Через год госпиталь перевели в другой город, и нам снова вернули школу, куда я и пошла в пятый класс. У меня появились новые друзья: Зоя Хрущова и Светлана Шилова из Москвы, Римма Левандовская из Днепропетровска. Мы все были очень бедно одеты. По несколько лет носили одну и ту же штопаную-перештопаную одежду. У бабушки нашли клубки суровых ниток, и Шура сделал из них дратву для подшивки обуви. Теперь мы с братом сами подшивали себе валенки толстой суконкой, меняя ее много раз. Шили для себя и родителей рукавицы на зиму.

В школе появилось несколько новых учителей из Днепропетровска. Помню Марию Ивановну Лиховшину, учителя русского языка и литературы, когда она для примера восклицательного предложения несколько раз повторяла с пафосом: “Чуден Днепр при тихой погоде!”

Мы понимали, что она очень тоскует по родным местам. С питанием дома стало стабильнее. Мама научилась выращивать тыкву (медовый сорт), и мы снимали по пятьдесят тыкв за урожай. Делали кашу, тушили, запекали. Конечно, ни масла, ни сахара не было.

Минуло четыре тяжелых года. Я окончила седьмой класс, а брат – девятый. Наступил день окончания войны – Победа! Повсюду шло ликование, занятия в школе отменили. Большинство эвакуированных стали быстро собираться и уезжать к себе на родину. Уехали и мои подруги. Римма уехала с мамой в Днепропетровск, Света и Зоя – в Москву».

Записано со слов Софьи Филипповны Малковой (Краснощёковой) в марте 2008 г., опубликовано в ряде изданий, в том числе в газете «Новый формат», № 10–11 от 26 марта 2009 г.

* * *

Ребенок военной поры. Он впитал в себя память, в которой были голод, холод и безудержное желание прожить детские годы без оглядки на войну. Воспоминания Владимира Савельевича Выголова помогают нам, поколениям, не знавшим «сороковых роковых», понять и прочувствовать, как это было.

«ДЕРЕВЬЯ БЫЛИ ПОКРЫТЫ БЛЕДНО-ЗЕЛЕНЫМ, ВСЕГДА ШЕЛЕСТЯЩИМ КОВРОМ»

«В первый класс я пошел в 1944 году. Наша начальная школа № 1 (базовая) находилась на улице Степана Разина (за нынешней третьей школой). Моей первой учительницей была Попова Надежда Александровна, а директором в школе работала Елизарова Людмила Александровна. Ее дочь Ангелина училась вместе со мной. Наша Надежда Александровна – идеальный человек, учитель, личность. В условиях полного дефицита она нам, первоклассникам, давала возможность учиться и писать на изобретенной ею трафаретной бумаге в косую линейку. Суть изобретения: на ящичек форматом тетрадного листа она сама набивала гвоздики, натягивала нитки, затем валиком покрывала нитки слабым раствором чернил, аккуратно прикладывала чистый листок бумаги, осторожно прижимала, и получалась страница, разлинованная в косую линейку. На такой эксклюзивной бумаге мы писали первые палочки, крючки, затем буквы. Так формировался наш почерк. Опыт Надежды Александровны был известен во всей Молотовской области.

Лучшими человеческими качествами я тоже обязан своей первой учительнице. Мы учились помогать остронуждающимся и бумагой, и карандашами, и, конечно, кусочками хлеба. Например, детям эвакуированных крымских татар писать было не на чем, книг у них, естественно, не было. Жили они на Кукуе. Даже местные дети, которые жили на подсобном хозяйстве (за нынешним кладбищем), были вынуждены писать на старых газетах свекольным рассолом. У меня в зрительной памяти сохранились эти листочки. Чернила были дефицитом. Помню, как мы их делали сами. Аккуратно строгали ножом грифель химического карандаша, а затем растворяли в воде. Чернильницы были далеко не у всех, тем более непроливашки. Многие девочки носили чернила в бутылочках с пробкой, в мешочках. А на партах были специальные круглые углубления, куда помещались чернильницы. Чтобы не макать перо часто, мы под металлическое перо крепили миниатюрную спиральку, которую делали сами из тонкой проволоки.

Надежда Александровна за проступки нас не ругала, а стыдила. А ведь это огромная разница! Пробудившийся стыд намного эффективнее страха наказания. Появлялась совесть, а она лучший контролер в поведении. Умела наша учительница стимулировать и учебный процесс, и поведение. Я с начальных классов на всю жизнь запомнил две ее оценки «5+». Первую из них я получил по рисованию. На рисунке я изобразил столкновение советского и немецкого танков. Мы в то время жили ощущением победы. Вторую “пять с плюсом” я получил по русскому языку. Надо было написать предложение со словом, в котором был бы твердый знак. И я выдал следующее “произведение”: “У подъезда деревья были покрыты бледно-зеленым, всегда шелестящим ковром”. Была бы просто пятерка, то давно бы все забылось, а после “пяти с плюсом” мир стал богаче, интереснее. Появился повод для самоуважения, но, конечно, не для зазнайства. Помочь голодному – это тоже поступок, который формировал социальную функцию личности. И наоборот. Человек во время войны, съедающий втихаря от других пусть даже кусок хлеба, вызывал очень сильное неуважение независимо от возраста. Мы об этом хорошо знали.

Помнится, как у нас ночевали несколько раз воспитанники детского дома. Мы хотели, чтобы они почувствовали семейную обстановку, уют, чтобы получили положительные эмоции. Правда, директор детского дома Попов Павел (кажется, Федорович), отец Поповой Нели Павловны, поругал мою маму. Но потом мне довелось побывать на ежемесячном дне рождения в детдоме, где тоже был праздничный ужин.

Запомнился мне случай, когда воспитанник Ленинградского детского дома Вова Васнецов, замечательный художник, обменял свой рисунок “Осень” (цветной карандаш) на два кусочка черного хлеба. Опавшие осенние листья под деревом и сейчас стоят в глазах. Это было на перемене, и мы, человек пять мальчишек, были свидетелями.

Военные и первые послевоенные годы стали основой интернационального воспитания каждого из нас. И это – на всю жизнь. В наш район были эвакуированы украинцы из Днепропетровска и Бердичева, крымские татары, машиностроители из Баку, воспитанники Ленинградского детского дома. Обычно в классе учились представители пяти-шести национальностей.

После войны мы, школьники, участвовали в реализации сталинского плана преобразования природы. Собирали сосновые шишки, которые затем отправляли в безлесные районы, где создавались лесозащитные полосы, противостоящие ветрам-суховеям. Так вот, победителем в нашей семилетней школе по сбору сосновых шишек стал кореец Саша Жен. Его фотография на сосне была помещена в стенной газете. Уже в этой школе моими преподавателями были Шилова Елизавета Дмитриевна (классный руководитель), Дерюшев Константин Григорьевич (физик). Но он еще любил наш очёрский театр, занимался там. А нас как-то после уроков учил петь хором песню из нескольких слов:

 
Клубок катится,
Нитка тянется,
Клубок дале, дале, дале,
Нитка доле, доле, доле…
 

И все повторялось сначала. Было интересно, зазвучали партии в хоре. Французскому языку учил нас немолодой француз Бери Людвиг Францевич. Это был прекрасный, добрый человек с трудной судьбой репрессированного. Я однажды на его уроке отличился. Он мне поставил оценку не в журнале, а на доске мелом – “0”, то есть “ноль”. Правда, оговорился: “Виголёв, это тебе не за знания, а за внимание”.

Отличился я и на экзамене за седьмой, выпускной класс. 1 июня 1951 года. Выпускной экзамен. Рыбаки знают, что в это время рыба здорово клюет. Я часика в три утра проснулся и убежал на яму, ниже сливного моста. Клевало и в самом деле хорошо. В восьмом часу я был уже дома, а в девять – в школе. Начался экзамен по русскому языку – изложение. Учительница читает текст экзаменационного изложения. Я немного послушал, а потом крепко уснул… Проснулся от громкого хохота ребят. У учительницы глаза круглые. А мне приснилось, что я на рыбалке. Нетрудно себе представить, как я мог написать изложение, если не знал о чем. Дальше рассказывать не хочется. Зато, наверно, этот “подвиг” остался неповторенным.

Моя жизнь выпускника очёрской семилетней школы сложилась очень интересно. Молотовский горный техникум. Когда умер Сталин, я оканчивал первый курс. Получил три подземные специальности, но шахта меня не принимала. На трех практиках неоднократно попадал в аварийные ситуации, настоящее чудо, что остался жив. По просьбе родителей шахтерскую карьеру пришлось прервать. Окончил Верещагинское железнодорожное училище № 1, выучившись на помощника машиниста паровоза в 1957 году. В том же году побывал на Всемирном фестивале молодежи и студентов в Москве. В Верещагине пел на сцене вместе с Екатериной Шавриной.

Три с половиной года отдано армии. У меня над головой сбили американского летчика – шпиона Френсиса Гарри Пауэрса (под Свердловском). После армии была работа в комсомоле, в культуре, в партии. Почти четверть века было отдано партийной работе; более восьми лет являлся редактором газеты в Очёре, более девяти лет – преподавателем общественных наук в колледже.

Широкие международные контакты: 1965 год – международный молодежный лагерь в Чехословакии; 1966 год – поездка в составе молодежной организации СССР в Западную Германию; 1968 год – поездка в Югославию; 1997 год – участие в международной конференции по правам человека в Берлине; 2001 год – участие в первом Гражданском форуме общественных организаций (Москва, Кремль); 2001 и 2007 годы – поездка в Китай. В 1997 году моя фамилия была занесена в Международный регистр граждан мира в Париже. Немецкие строители отметили меня почетным золотым знаком Общества германо-советской дружбы, вымпелом и дипломом. Со сверстниками, одноклассниками всегда в теплых отношениях. За хорошие уроки спасибо школе!»

Подготовлено Владимиром Савельевичем Выголовым в марте 2008 г., опубликовано в издании «Свет очёрских лампад» в 2009 г.

* * *

Этот человек прославил Прикамье не меньше, чем многие именитые граждане края и страны. Но вспоминают о следопыте все реже и реже, хотя находка, сделанная им, заслуживает пристального внимания по сей день. Именно поэтому важно рассказывать, особенно подрастающему поколению, о первооткрывателе минерала волконскоита и о благородном духе познания. Нельзя забывать и о наставнике очёрского ученого-самородка, с помощью которого состоялось значимое открытие. Имена двух Павлов стали символом вечной неуспокоенности и звенящих прорывов в науке о Земле.

ФАНФАРЫ НЕ ЗВУЧАЛИ

«1942 год. Одинаково безжалостно лютуют война, голод, болезни, холод. Только-только окончены семь классов очёрской средней школы (ныне ОСОШ № 1), а пятнадцатилетним подростком Павел просится на фронт. Добровольца не берут, отказывают по ряду причин, одной из которых является вес – парень весит всего 45 килограммов. “Не спеши, подожди, свое наверстаешь”, – твердят ему в военкомате. Тот не хочет ждать и жить будущим, когда в родной стране горит земля. Идет и просится снова. Ему отказывают опять.

Павел подает документы в Очёрское педагогическое училище. К тому времени уже лежат в коробочке на полке деревенского дома странные зеленые камешки, о которых в школе никто ничего не растолковал. Не знали очёрские учителя такого минерала – волконскоита. Не знали из-за его редкой встречаемости в стране, в мире. Возможно, сыграл роль психологический фактор: да могут ли в уральской глубинке запросто встретиться уникальные редкости?

Павел учится в педучилище и… снова просится служить. Его, упрямого, в августе 1944 года призывают, но дают время сдать экзамены в педучилище экстерном. Семнадцатилетнего Павла привозят в Молотовское летное училище, откуда отправляют не на фронт, а на юг, в Бакинское морское училище.

В бревенчатом доме между тем скучают по нему, ждут его возвращения зеленые камешки – то самое будущее, которое юноша буднично подбирал, возвращаясь из поселка. Что с того – никто не рассказал о зеленой глине, собранной возле родных огородов. Сенсации не случилось ни в школе, ни после ее окончания, зато осталось великое любопытство. Но пока мальчишка несет службу в Баку.

Все замечательное происходит чуть позднее. В октябре 1945 года Павла демобилизуют как учителя начальных классов. Он возвращается в Молотов (Пермь), откуда едет в поселок Очёр. Принятых решений не меняет – упрямство его было даже не железным, а стальным: “Буду учиться дальше. Педучилища мало”.

В декабре 1945 года Павел поступает на первый курс Молотовского педагогического института, и в Молотове вокруг тех самых зеленых камешков начинают разворачиваться события, положившие начало эпохальному периоду в истории провинциального Очёра. Прелюдия к сенсации закончилась; началась череда открытий, отцами-основателями коих стали Павел Алексеевич Касьянов и преподаватель из пединститута Павел Моисеевич Рыжков.

Зеленые камни оказались волконскоитом, раскопки которого дали заводскому поселку мировую известность. Здесь, на местах залегания редкого минерала, были обнаружены диковинные кости древних ящеров. Одна кость, вторая… А это что за чудо? Неведомое животное прыгало ли, бегало ли по здешним землям. Да не одно, вот новые доказательства. Ученый мир затаил дыхание. Ефремов, Чудинов, Ожгибесов – будущие светила мировой палеонтологии – признавались в те годы, что вряд ли в ближайшие десятилетия найдется что-то лучшее, чем очёрские (ежовские)[5]5
  Ежово – деревня в окрестностях Очёра (расположена в 5 км от города), на территории которой в 1950-е годы найдено крупнейшее в России кладбище доисторических ящеров.


[Закрыть] раскопки.

В Москве, Ленинграде и Перми об открывателях минерала забыли едва ли не сразу, поскольку волконскоит вывезли весь, найденные кости аккуратно уложили и отправили в столицу. Но по Очёру пошло звучать: “Павлик Касьянов”, “волконскоит”, “ящеры”. Для многих поколений он так и остался Павликом, несмотря на возраст, появившиеся седые волосы и меняющиеся высокие должности. Настоящие ценности трухе не подвержены, а истинное признание не зависит от конъюнктуры и настроений аппарата власти.

Не верится… В сентябре прошлого года родственники и друзья простились с символом первосвященства любознательности. Незадолго до смерти Павла Алексеевича вышла моя книга с воспоминаниями об открытии волконскоита, о переплетении времен. Слава богу, успел рассказать, что глубинка чтит и помнит “Павлика” Касьянова. В церкви на отпевании светила уральской науки в голову приходили вопросы: зачем он собирал те камни, когда другие десятилетиями проходили мимо? Откуда появилась мысль показать минерал в пермском музее и приехать в Ежово с Рыжковым? Почему до последних дней внимательно читал газеты? Он не искал славы, был далек от звука фанфар. Они и не звучали за людской суетой».

Опубликовано в газете «Очёрский край» 1 ноября 2011 г.

* * *

Не секрет, что обороноспособность Советского Союза и современной России тесно связана с ракетно-космической техникой. Творцы космических аппаратов – люди гражданские, но, подобно военным, немногословные. Сказывается привычка серьезно относиться к призывам: «Товарищ, не теряй бдительности!» Тем большая радость распирала меня, когда, выполнив накануне Дня космонавтики задание редакции «“Комсомолки” в Перми», встретился со специалистами, имевшими прямое отношение к старту космических кораблей.

Мне и сегодня, спустя многие годы, вспоминаются глаза этих поклонников Вселенной. Главными богатствами в их семьях оставались автографы Юрия Гагарина, редкие фотографии с Байконура. Уверен, предложи им удобные кабинеты в городских учреждениях вместо работы на стартовых комплексах в степи, они, ни секунды не сомневаясь, отказались бы. Такими людей будущего я увидел, такими они и остались в моей памяти.

«ЮРИЙ ГАГАРИН СКАЗАЛ: ПОЕХАЛИ!»

«“Планета есть колыбель разума, но нельзя же вечно жить в колыбели. Человечество не останется вечно на Земле!” – писал в начале XX века Константин Циолковский. Человечество переступило космическую черту в том же столетии. Мир выдохнул: “Гагарин!” На американца Джона Гленна почти не обратили внимания.

В великом достижении страны Советов есть вклад и пермских конструкторов-ракетчиков. Некоторым из них приходилось готовить старты вместе с первым космонавтом планеты.

Ракетный двигатель – дело наших рук

Противостояние двух держав подталкивало к развитию технической мысли. На всех заводах, связанных с авиацией, началась космическая эра. В Перми в том числе. 8-К-82К – под таким шифром значился ракетный носитель “Протон”, который разрабатывали в Перми на заводе имени Свердлова. Для этого специально создали серийно-конструкторский отдел. Руководитель отдела Юрий Плаксин спустя сорок лет скажет корреспонденту «“КП” в Перми»:

– Горжусь причастностью пермских конструкторов к звездному часу даже не страны. Всего человечества.

Улыбку Гагарина запомнил навсегда

Пермский конструкторский отдел в начале шестидесятых преобразовали в филиал Химкинского завода ракетных двигателей. Юрий Плаксин стал заместителем генерального конструктора Глушко. В Химках впервые встретился с космонавтами.

– В цехе соорудили помост, – вспоминает Ю. Плаксин. – Поднялись Гагарин, Титов, Николаев и Попович. Все симпатичные, одинакового роста, в форме военных летчиков. Запомнилась улыбка Гагарина – широкая, светлая.

Ему несли цветы. Он благодарил, жал руки. Гагарин даже казенные слова: “Благодаря труду инженеров и конструкторов советские космонавты стали первыми!” – сказал нам как-то иначе. Тепло и задушевно. Сколько энтузиазма у каждого из нас вызвали эти простые слова!

Гагарин умел подарить праздник

Приветствовать первого в мире космонавта посчастливилось и пермяку Анатолию Приходько. Студент Ленинградской лесотехнической академии вместе с тысячами жителей северной столицы стоял на Песчаной улице.

– Восторг и гордость переполняли нас, – рассказывает он «“Комсомолке” в Перми». – Тогда всем казалось, что совершен прорыв на новые вершины не только в космосе. Страна словами Гагарина сказала: “Поехали!” Люди были готовы жертвовать собой во имя процветания Отчизны.

С такими мыслями и чувствами мы встречали кортеж Юрия Гагарина. Приблизилась окруженная мотоциклистами “Чайка” с открытым верхом. Крики тысяч людей. Цветы. Гагаринская улыбка. Приветственный взмах рукой. Казалось, остановилось мгновение… Гагарин умел подарить праздник.

“Гагарин? Кто такой? Не слыхал. Не знаю”

Пермские специалисты входили в состав государственных комиссий по приемке ракет-носителей. В состав одной такой был включен и инженер службы эксплуатации Олег Сарачев.

– Во время обсуждения госкомиссией готовности ракеты к старту неоднократно встречался на Байконуре с Юрием Алексеевичем, – рассказал Олег Сарачев «“КП” в Перми». – Что памятно? Никогда не видел первого космонавта в плохом настроении. Всегда улыбчив, прост в общении.

Однажды в 1967 году Гагарин чуть опоздал на заседание госкомиссии. Легковая машина поломалась в дороге. Гагарин подошел к двери зала заседания. У дверей часовой останавливает: “Стой! Кто такой? Куда?” – “Я Гагарин. Мне на заседание”, – ответил Юрий Алексеевич. Часовой, простоватый паренек, огорошил: “Какой Гагарин? Не знаю такого!” Так и не пустил. Другой бы на месте Гагарина плечом подвинул служаку и прошел или скандал закатил… Первый в мире космонавт ушел в буфет пить кофе.