Текст книги "Звонница (Повести и рассказы)"

Автор книги: Алексей Дубровин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)

– Так, а фундамент у дома какой был? – не унималась дотошная студентка политеха.

– Откуда я знаю. Наверно, бревна были да сплыли. Полвека деревья место осваивали, вот и подъели корневища и фундамент, и остатки стен. Ничего там не опознать.

– Бабушка, может, про колодец рассказывала? Или ямы выкопаны были. Мусор-то куда выбрасывали? – поинтересовалась дочь. – Давай от мусора плясать начнем.

– Не знаю, не знаю. Какой там мусор отыщется после стольких лет? – пробормотал Оськин.

В голове его из глубин памяти вдруг всплыли воспоминания матери о том, как она закопала под окнами в палисаднике сломанные ходики. На вопрос, зачем часы было в землю зарывать, ответила, что в деревенской школе ботаничка научила. Дескать, зарытое в землю железо приводит к усиленному росту растений и кустарников. Ничего в доме не найдя, матушка, в то время пятиклассница, обратила внимание на валявшиеся в углу сарая сломанные ходики. Стрелки, механизм, гири – все у них сделано было из железа, из-за чего жалели, наверно, выкинуть. «Зарою, никто не хватится!» – подумала тогда школьница.

Оставшись в доме одна, забралась с лопатой в палисадник. В нескольких метрах от стены избы выкопала в клумбе ямку, уложила туда ходики, присадила саженец сирени и все аккуратно зарыла. Удивительно, но с рук сошло. Со временем любовалась подрастающая девочка на дивные, как ей казалось, результаты эксперимента. Куст прижился, пышно цвел и был, пожалуй, чуть выше соседних.

Вот она, зацепка!

– Рысенок, железные ходики там где-то зарыты. Может, поищем? – спросил Оськин у дочери.

– Металлоискатель нужен, – прозвучало в ответ.

– Где его взять? – удивился Дмитрий довольно толковому замечанию.

Машина подъезжала к деревне.

– Попрошу у знакомых ребят. Будет тебе металлоискатель на следующий заезд, – обрадовала обещанием дочь.

Смотрины прошли быстро. Любоваться было не на что. Заросший деревьями и кустарниками пустырь даже обойти не удалось. Где тут стояли постройки, где располагались входы-выходы, в жизнь не догадаться.

– Джунгли, – коротко подытожила супруга.

– И металлоискатель не поможет. Не пройти тут с ним, папуля, – добавила Галина.

– Участок наш. Начну приводить его в порядок, – успокоил не то семейщиков, не то себя Дмитрий. – Дела надо доводить до конца.

После недолгого обеда на природе, «как вы, дорогие, и просили», Оськин засобирался в обратный путь. Предстояло проехать по летней дороге те же самые пятнадцать километров. «Если пилить, корчевать собираюсь, то завтра поутру созову ребят на помощь. Приедем на полдня. Вечером ресторан должен принимать посетителей, значит, в три дня, как штыки, должны быть на работе. Послезавтра снова сюда возвращаюсь, и так до победного конца», – определился с планами Оськин.

Через неделю он привез семейщиков на адрес «деревня Бритвино, улица Первая, дом один», что на деле означало деревенский пустырь. В этот приезд участок кардинально изменился. По краям его остались стоять три сосны, две черемухи и несколько кустов рябины. Стволы, ветки и корневища спиленных деревьев сгрудились в стороне и ждали своего приговора.

Увидев результаты ежедневных поездок отца, дочь воскликнула:

– Папуля, ты превзошел все мои ожидания!

Оськин махнул рукой:

– Не надо лишних слов, рысёнок! Аппарат заряжен?

Дочь кивнула:

– Техника к бою готова! Находим все – от гвоздей до бриллиантов. Вперед!

Галина методично обходила участок с металлоискателем в руках, повторяя движения косаря, но в особой замедленной манере. Нашла три гвоздя, подкову, несчетное количество каких-то ржавых болтов, лемех от плуга, монетку тысяча девятьсот тридцать третьего года. Но намеков на закопанные часы не было. Между тем ходики играли главнейшую роль в определении границы «дом – палисадник». Оськин сжигал ветки, корни, отмахивался от назойливых паутов – даже дым докучливым не помеха! – и в ожидании посматривал на дочь. Та как истинный патриот родовой усадьбы ходила и ходила кругами по только ей понятному маршруту. «Откуда в дочери такая выносливость?» – удивлялся Дмитрий.

К вечеру раздался сигнал об обнаружении металла. Сотый по счету, не иначе. Галина навела аппарат так, что он пищал не переставая. Саперной лопаткой девушка подцепила слой земли, раскрошила в руках. Ничего. Копнула снова. И опять в мелкой земляной крошке ничего не обнаружилось. На пятый раз лопатка ударилась в железо. Гирька от часов!

– Папуля, нашла! – закричала Галина.

Отец уже подбегал. Подходила и мама.

– А-ха-ха! Получите ваши ходики, – веселилась Галина. – Правда, что-то не идут. Может, масла капнуть?

Из земли она осторожно доставала деталь за деталью. Вытащила ржавую цепь, а вот и сам механизм в прогнившей коробке.

У Дмитрия затряслись руки. Его глазам явился привет из прошлого.

Восхитился мастерством дочери:

– Галина, ты у меня заправский следопыт! Даш, ты знала о таланте дочери? Знала и молчала? Вы мои разведчицы…

– Не надо лишних слов, папуля! Помоги материально.

– Столик в ресторане будет заказан, – пообещал Дмитрий. – Извольте назвать дату.

– Ловлю на слове. Количество персон, как я понимаю, предполагается двое – я и мама, – рассмеялась дочь. – Кажется, дальше копать нечего. Знаете, дом стоял, наверно, окнами на юг, по такой линии. Вон север, в ту сторону – юг.

Девушка поднялась с земли, отряхивая одежду. Покрутила головой: «Ага!» – и прочертила ногой воображаемую линию-стену. Взяв в руки металлоискатель, собралась отнести его к машине. Пискнуло опять, видимо, от лежавших на земле частей от ходиков. Галина вздохнула: «Дела надо доводить до конца!» – осторожно сдвинула железки в сторону и навела прибор на яму. Запищало. Странно. Наверно, какая-то проволока от часов осталась в глубине. Лопата врезалась в дно ямы, оставшейся от вырытых ходиков. Удар в почву отозвался звуком хрустнувшей жести. Раз за разом вонзала Галина лопатку в яму, пока не показался край рыже-черного ящичка.

Оськин растерянно смотрел, как дочь осторожно освобождала из земляного плена железный ящик, местами прогнивший. Он пролежал десятилетия прямо под ходиками. И как матушка его не обнаружила в детстве? Оставалось-то копнуть разок…

И вот ржавая, приличных размеров коробка оказалась на поверхности.

– Примите клад в дополнение к часам, – пошутила дочь.

Ладони Оськина скользили по крышке, очищая находку от прилипшей почвы. На крышке со следами зеленой краски виднелись какие-то красные полустертые буквы.

– Открывать? – спросила Галина.

Не дожидаясь ответа, со скрежетом подняла крышку. Внутри, пересыпанные землей, блеснули желтым блеском монеты. Дарья ахнула. Галина сосредоточенно вглядывалась в коробку. Что говорить? Похоже, и в самом деле что-то ценное вытащила.

Оськин нервно рассмеялся. Вытер мятым носовым платком вспотевший лоб и произнес с необычной хрипотцой:

– Клад, о котором горевал дед Прокопий, оказывается, не выдумка.

Руки новоиспеченного наследника клада коснулись еще одного привета из прошлого. Монеты были теплыми. Может, показалось. «Надо же, царские золотые червонцы. Кто же профиль Николая Второго не знает? Не сон ли?» – мелькнуло в голове Дмитрия. Счастливо вздохнув, он вдруг расхохотался:

– Галка, разорила ты меня! С меня столик на пять вечеров подряд. Зови кого хочешь.

– Папуля, мне и одного вечера хватит. Успокойся, тебе еще баранку крутить. Одно теперь мне ясно: неслучайно тебя усадьба манила. Прадед с небес выбирал, кому отдать. Радуйся, тебя выбрал. Не зря ты пороги обивал в городской администрации.

Домой возвращались, рассуждая о том, ставить ли в усадьбе дом одноэтажный, но приличной площади, или двухэтажный с мансардой. Дорога вилась среди ярко-рыжих сосен, окрашенных заходящим за горизонт золотистым шаром. Оськин поглядывал в его сторону и посмеивался над собой: «Не царский ли профиль на солнце высматриваю?»

Пермь 2014 г.

ПЕРЕБРАНКА
Рассказ

Голубая гладь заводи уже не расплывалась кругами от играющей рыбы. Видимо, дневная жара брала свое, и рыба ушла на глубину Клевать перестало. Оводы одолевали. В желудке рыбака, кроме кружки кваса, с утра ничего не было. «Все одно к одному», – решил Силантий и принялся сматывать леску на удочку.

Под ногами радостно закрутился заскучавший Шарик. Псу давно надоели и река, и рыбалка, и даже хозяин, замолчавший сразу, как только забросил в воду какую-то штучку с червяком. В деревне можно хотя бы за кошками погоняться, с соседской собачонкой поиграть.

– Пошли, пошли, – улыбнулся рыбак, – вижу, устал ждать.

Возвращаясь в деревню, он посмеивался сквозь выгоревшие от табачного дыма усы: поворчит Силишна, скажет, три окуня не улов, нечего и ходить было, время терять.

– Да кто ж виноват, Шарик, что июльская жара рыбу утомила, – принялся оправдываться хозяин, словно искал поддержки у верного пса.

Перед самым заходом в деревню Силантий присел на травянистый бугорок, вынул из кармана кисет, насыпал в заготовленный на такой случай газетный клочок махорку и, поплевав на пальцы, принялся сворачивать самокрутку. Пыхнул, и сразу горло продрало, словно напильником. Прилегший рядом пес отвернул голову. Не спасло, чихнул. С укором взглянул на человека: надо ли так чадить! Усы Силантия расползлись в улыбке: «Терпи, друг». Оба они были рыжими – человек и собака, но усы хозяина давно выгорели от едкого дыма, превратившись из ярко-рыжих в невесть что белесое. Э, не волновало: красив не красив. В молодости, конечно, выделялся и ростом, и цветом ярко-рыжей копны волос, а что сейчас, в тридцать лет, об этом задумываться.

В деревне кукарекали петухи, кое-где по дворам лаяли собаки, в близком поле проревел теленок. Пора к дому.

Не успели пройти по деревне и часть пути, как пес повел носом и стремглав бросился в лопухи, где тут же заорала кошка. Двор встретил хозяина молчанием. «Хорошо, если Силишна куда-то отправилась. Молчание – золото», – хотел порадоваться Силантий. Не успел. Огородная калитка скрипнула, и появилась хозяйка с хорошей охапкой свежей травы в руках. Видно, для кур нарвала.

Силишна искоса взглянула на мужа:

– Нашатался, рыбак… Рыбы, наверно, немеряно принес?

– В тазик бросил. Почисти или кошке отдай. Сама решишь, – устало проговорил Силантий.

Он и вправду что-то притомился. Знал заранее все упреки, почему и хотелось увильнуть от лишних бабьих пересудов. Силишна посмотрела в тазик, стоявший на крыльце:

– И это улов? Три окуня. Нечего и ходить было, время терять.

Силантий отмахнулся:

– Слушай, не заводись ты с утра. Ну, дай в воскресенье продыху. Неужели раз в неделю не смею на берегу посидеть?

– А курятник мне кто обещал отремонтировать? Смотри, залезет лис через гнилые доски на крыше, останемся без кур, – досадовала Силишна. – Ты на неделе талдычил, что в выходной свежих досок на крышу настелешь. И где они? Рыбалка могла бы и подождать. Ради трех окуней полдня коту под хвост.

– Помолчи! Твою медь…

Уж лучше бы жена затихла. Но Силишне, как говорится, только дай разойтись. Не остановится, пока не выговорится. Силантия ворчливость жены донимала хуже некуда. Он опять махнул рукой и направился на выход со двора.

– Куда тебя лешак понес? – раздалось вслед.

– Куда, куда, на кудыкины горы, – сквозь зубы пробормотал Силантий. – Ить, – махнул рукой, – отцепись…

Отправился прямиком к соседу Федоту Еремееву.

Федот сидел на завалинке возле избы. У его ног в траве стоял кувшин и лежал ковш. Увидев Силантия, приветственно махнул рукой:

– Присоседивайся. Брагу пить станешь?

– Стану.

Присев рядом с Федотом, неудачливый рыбак продолжил вздыхать: вот разворчалась! Силантий понимал, что жена ему уход не простит, как не простит и то, что не выслушал все ее упреки. Устали оба. Восемь лет вместе прожили, двоих детишек родили, сами не состарились, а такое чувство, будто сто лет рядом провели.

– Хороша бражка, – крякнул Силантий и вытер тыльной стороной ладони усы.

– Как поживаешь? – поинтересовался Федот.

– Ha-ко, держи, – Силантий протянул соседу газетный клочок, затем вынул из кармана кисет.

Затянулись. Едкий дым окутал обоих почти с ног до головы.

– Как поживаю? Выживаю. Поедом Силишна ест. С утра на реку сходил, так сейчас устроила мне сражение.

– Значит, рыбы мало принес, – рассмеялся Федот. – А может, воли ей много даешь. Моя не шибко говорливая. Знает, чуть что наперекор, поленом по заду. И весь разговор.

Рассмеялись. Бражка успокоила грудь. Силантий принялся рассказывать про дела в бригаде. Федот внимательно слушал, кивая головой. До чего же сосед задушевный человек! Мало того что угостил от сердца, а и выслушал, и головой в согласии покивал. На прощание Силантий обнял Федота и, чуть покачиваясь, побрел к дому. Голод почти не донимал, брага заполнила желудок.

Во дворе, как будто никуда и не уходила, все также возле огородной калитки стояла Силишна. Увидев мужа, подбоченила руки:

– Явился, пьяница! Ах ты, рожа ты бессовестная! И кто мне обещал курятник в выходной перекрыть?! С Федотом небось снюхался…

– Помолчи… не видишь, муж вернулся. Покорми хоть, что ли, – проговорил, запинаясь, Силантий.

– Лезь на курятник! Потом поешь, – зло бросила жена, проходя мимо. – Навязался, окаянный, на мою шею!

И что нашло на Силантия? Может, слова Федота про полено вспомнил. Рванул доску из крылечной оградки и с размаху приложился почерневшей плашкой к широкой спине Силишны. Она взвизгнула, бросилась к полуоткрытым воротам. Силантий изловчился и успел огреть жену еще разок.

Надо же так было случиться, что мимо дома в тот момент проезжал на лошади председатель колхоза. Ехал, наверно, осматривать покосы.

– Ты, Силантий, не с ума ли сошел? – спрыгнув с лошади, закричал председатель и бросился к Силишне, раскинув руки.

Силишна заскочила за спину председателя и заголосила:

– Убить меня, паразит, вознамерился.

Председатель обернулся и обнял Силишну за плечи:

– Да ну! Не боись, не с таких я спесь сбивал!

В груди Силантия взыграла ревность:

– Ты ехал, Митрич, себе и ехал бы дальше! Не ровен час тебе перепадет!

– Не грози. Завтра на трезвую голову объясню, как советский колхозник должен себя вести на работе и в быту.

Силантий бросился к председателю, замахиваясь все той же доской:

– Счас увидишь колхозника в быту, за-араза!

Председатель ловко отпрыгнул в сторону и бросился к лошади. Вскочив в седло, двинул лошадь прямо на Силантия:

– Но, пошла! Затопчу!

В ноги лошади кинулся невесть откуда взявшийся Шарик. Лошадь поднялась на дыбы, огласив округу звучным ржанием. Крики Силишны, председателя, испуганное ржание разнеслись по всему концу деревни. Сбежались люди, оттащили Силантия в сторону, усадили на траву. Пар вышел. Ругаться и спорить уже никому не хотелось. День закончился в тишине. Молчал Силантий, молчала и Силишна. Спать легли по разным углам избы. Детей на летнюю пору давно отдали родителям Силантия в соседнюю деревню. Ладно, они не увидели, не услышали отца и мать в этот день.

Утро не предвещало ничего особенного. Супруга хмуро замешивала корм для скотины. Силантий выпил стакан молока и отправился в бригаду. Шла пора заготовки сена, и колхозники по разнарядке с литовками на плечах потопали на отведенные покосы на Пронькины угоры. В десять утра к поляне, где махал литовкой Силантий, подъехал верховой в форменной одежде. Спешился. Подошел к одному косарю, к другому, пока не остановился возле Силантия. Оказалось, незнакомый милиционер из поселка явился не запылился.

– Шестаков? – настороженно разглядывая косаря, спросил служивый.

– Он самый, – ответил с усмешкой Силантий.

– Пошли за мной.

– Куда?

– Куда надо, – сдвинув брови, произнес милиционер.

Передав литовку приятелю по бригаде, Силантий отправился вслед за верховым. Попросился, пока топал по деревне, зайти домой:

– Портянки посвежее бы намотать.

– Тебе скоро без разницы будет, в каких ходить, – ответил милиционер.

– Объясните, куда ведете, – поинтересовался Силантий.

– В отдел. Заявление на тебя от председателя поступило. Станем разбираться, враг ты народа или распоясавшийся пьяный дебошир, – сказал верховой.

– Любого спросите из деревни. Я не враг и не пьяный дебошир. Маленько…

– Иди, помалкивай. Разберемся.

Рядом пристроился Шарик, казалось, понимавший, что с хозяином стряслось что-то неладное.

– Давай, милый, домой! – махнул Силантий псу рукой. – Домой! Курятник там сторожи. Силишну оберегай. Скоро вернусь.

На выделенной в правлении подводе Силантия увезли в поселок в отдел милиции. В тот же вечер допросили в комнате следователя:

– Советскую власть клял? – спросил молодой сотрудник со знаками в петлицах, значение которых было задержанному непонятно.

– Нет, – ответил опешивший Силантий.

– В заявлении написано, что ты грубо отзывался о председателе колхоза, а он представитель власти. Так получается, что ты в его лице власть хаял?

– Пусть под руку не лезет. С женой у нас перебранка случилась, а тут он подвернулся. Нет, никогда я власти не ругал.

– А вот посмотри-ка! Видишь, вторая бумага на тебя лежит у меня на столе. Счетовод Корытов тоже пишет, что ты – враг народа, – закричал следователь.

– Да Корытов-то – кум председательский. Разве не напишет он, что ему сродственник продиктует?! – тоже закричал Силантий.

Удар в лицо опрокинул Силантия с табурета. Не помнил, когда бить перестали, как в камере оказался. Все лицо было в кровоподтеках. Болело в боку.

Сокамерник в очках с одним уцелевшим в оправе стеклом оторвал рукав от своей рубахи, плеснул на обрывок из кружки воды:

– Оботрись, да знакомы будем. Зиновий Березка.

Силантий протянул руку:

– Спасибо, Зиновий. Силантием меня зовут.

Помолчали.

– Слышь, Силантий, не бери на себя то, чего не делал. Бить будут, не бери грех на душу, – шепнул сокамерник, усаживая избитого на койку. – Не верь никому. Отсюда две дороги: одна – на кладбище, вторая – на лесоповал. Думай, прежде чем говорить.

Силантий кивнул. Опять замолчали. «Твою медь… Как же это так случилось? Колхозника-передовика искатали по полу. И кто они после этого?» – удивлялся про себя Силантий.

Назавтра допросы продолжились. Продолжились они и послезавтра. Подозреваемый так и не признался в контрреволюционной деятельности. Следователю пришлось писать постановление о прекращении уголовного дела по статье 58 и оставить лишь статью об угрозах убийством колхознице Шестаковой Евдокии Романовне. Приговор огласили через три недели после задержания дебошира Шестакова: пять лет лагерей. Свидания с женой не разрешили, а сразу после приговора под стражей увезли осужденного и еще двоих в область на этап. Заканчивался июль сорокового года.

* * *

Война докатилась до Сталинграда и забуксовала. Семнадцатого июля 1942 года войска 62-й и 64-й армий Сталинградского фронта вступили в боевое столкновение с войсками 6-й немецкой армии. Колоссальные потери, понесенные обеими сторонами, заставляли каждую искать резервы.

К той поре Силантий отбыл два года из пяти, назначенных по приговору. Валил лес на севере страны, помогая государству посильным трудовым участием. Перевоспитание лагерем никак не сказалось на характере заключенного Шестакова, остался он все таким же покладистым, не вредным, не злобливым, но «подверженным затяжной тоске по дому». Холод, голод и переживания перекрасили не только усы заключенного, но и волосы. Поседел.

Второго августа Силантия вызвали к начальнику лагеря Сверчкову. Худой же был этот Сверчков, словно сам елки валил и не пил при этом и не ел последние полгода.

– Разрешите войти, гражданин начальник, – спросил разрешения Силантий.

– Входи, Шестаков. Слушай, тебе несказанно в жизни везет. С политической статьи твое дело переквалифицировали на бытовую. А ведь твои косточки могли бы уже сгнить. Ты, как видишь, жив, здоров. Говорят, нормы выработки хорошие даешь. Да… везет тебе, Шестаков. Родина предлагает искупить вину на фронте. Там порядки другие: повоюешь, заслужишь искупление вины – значит, досрочно с тебя снимут обвинение. Глядишь, и награду получишь. Вот зачем я тебя вызвал. Выбирай: лес валить еще три года или на фронт отправляться в роту штрафников, и через полгода, если не убьют, свободен.

– На фронт.

– Ступай. Завтра отправишься с командой, – улыбнулся начальник лагеря.

Как же не быть довольным – получив согласие лагерного заключенного Шестакова, начальник полностью укомплектовал по спущенному сверху нормативу группу для отправки на фронт.

* * *

Разрыв мины заставил Силантия прыгнуть в ближнюю воронку. Бежал к полуразрушенному дому, где только что обосновались свои ребята из второй штрафной роты 117-го стрелкового полка. Бежал, да не добежал. В утренней атаке не отстал, а вот при полуденной перегруппировке замешкался, пока бинт перематывал на своей голове. Оглох еще неделю назад, а тут бинт этот… Не расслышал приказа. Только увидев проскочившего мимо приятеля Зиновия, понял, что ребята с места снялись. По мелькнувшему белому вещмешку Березки заметил, в который дом они забежали.

Свалившись в воронку, сначала вздохнул облегченно: «Все же не зацепило. До своих обязательно добраться надо, а коли ранят в руку-ногу, то беда. Сам Господь Бог не подсобит». Похлопал себя по бокам, вроде бы болью нигде не отозвалось. Повернул голову – вот угораздило попасть! Из земли рядышком торчало хвостатое оперение мины. Неразорвавшейся. И не выпрыгнешь из воронки. Рядом ложились такие же плюхи, только те взрывались, а эта решила в земле отдохнуть. Твою медь!

Силантий, кося глазами на «соседку», решил не испытывать судьбу и пополз вверх. Кажется, там поутихло. Не успел добраться до края воронки, как услышал скрежет гусеницы. Выглянув, обомлел: на удалении десяти метров от воронки стоял немецкий танк. Без прикрытия пехоты. Башня танка повернулась, и сразу прогремело звонкое «гах!». Танк стрелял в сторону дома, куда всего минуту назад спешил Силантий.

– По нашим лупит, – прошептал вслух.

От дома полетели обломки.

– Твою медь! – крикнул боец страдальчески. – Ни гранаты, ни пэтээра…

Ствол танка качнулся от второго выстрела. В клубах пыли от стен дома отвалился угол и на глазах Силантия начал рассыпаться по земле. Там, в полуразрушенной кирпичной коробке, оставались еще те, кто выжил после атаки: Зиновий Березка, Левка Шепулов, Семка Кайгородов, майор-штрафник Горелин, заместитель его – Брусков.

Взгляд Силантия застыл на мине, торчавшей на дне воронки:

– Оп!

Отбросив винтовку, он подполз к «соседке» и осторожно дотронулся до поблескивающих металлом боков. Сверху раздалось знакомое уже танковое «гах!». Руки принялись отгребать землю от мины, пока та не обнажилась почти полностью. Жадно схватив боеприпас, пробормотал: «Сгодится». Оставалось добросить гостинец до танка.

Вытолкнув мину на край воронки, Силантий приготовился бросить орудие возмездия, но понял, что не докинет. Далековато. Сил не хватит. Что делать? До крови закусил нижнюю губу – придется тащить в руках, а там… там, как повернется. Ребят надо спасать. Вскочил, что теперь было ежиться-то, бережно прижав мину к боку, побежал эти десять метров перепаханной снарядами земли. Выдохнул лишь тогда, когда коснулся чужой танковой брони. Наметил срез основания башни. Мелькнуло перед глазами лицо Силишны: «Не обессудь, родная!»

От раздавшегося взрыва танк вздрогнул всем корпусом так, что башню повело в сторону…

* * *

Возле раскуроченного немецкого танка остановились двое – командир второй штрафной роты, разжалованный до лейтенанта майор Горелин и его заместитель, младший лейтенант Брусков.

– Младший лейтенант, пиши представление на Шестакова. На «Красную Звезду» пиши. И доложи, что погиб как герой. Судимость снимут.

– Я считаю, командир, не заслуживает Шестаков награды. Он должником был перед Родиной, и ему дали возможность искупить вину. Штрафник ее искупил. Судимость снимут. Этого достаточно. Ничего особенного он не сделал.

– Он отдал все, что у него было. Благодаря ему ты сейчас живым стоишь. Пиши представление, не пререкайся. Я хоть и лейтенант, но мое настоящее звание ты знаешь. И характер тоже… Разговор окончен.

Очёр – Пермь 2012–2014 гг.