Текст книги "Шутка с ядом пополам"

Автор книги: Александра Авророва

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

– А если такой нет? Или она любит другого?

И тут же перевел разговор в иное русло (хотя ему оно не казалось иным):

– А вы не боитесь, что Лидия Петровна оскорбит Марину? Она ведь ненавидела ее со страшной силой. Я хорошо помню тот период. – Да, но в результате поле брани осталось за Лидой, так что она имела основания успокоиться. Скорее ей впору оскорблять Таню, но с Таней у них прочный мир. Кстати, тебе не кажется, что Кристинка чем-то на Марину похожа?

– Внешне? Что-то есть. Я имею в виду, от Марины той поры.

– Разумеется, внешне. Внутренне она совсем другая, тем и интересна. Хотя и тут есть нечто общее.

– Что же?

– Возможно, дело в возрасте, но Кристинка пока совершенно естественна. Много ли ты знаешь подобных женщин? Ведь они по природе актрисы. Нет, не волнуйся, оскорбить Маришу я Лиде не дам. Мариша – создание хрупкое.

– Мне так не кажется. У нее весьма твердый характер.

– Одно другому не мешает. Твердое-то как раз и бывает хрупким.

– А, раз вы считаете ее хрупкой, – сказал Сергей, чувствуя, как бешено бьется сердце, – отпустите ее.

– Ну, нет! – улыбнулся Бекетов. – Ты многого хочешь от жизни, Сережа. Даже тебе не все должно даваться даром. Борись, если для тебя это важно.

– С вами? Думаете, есть смысл? – попытался съязвить Некипелов.

– Решай сам. А то ишь – выбрал себе женщину, каких и на свете не бывает, да хочешь, чтобы ее тебе преподнесли на блюдечке?

– Но вам ведь она не нужна.

– Ошибаешься. Мариша для меня – это отдушина. Мне легче оттого, что я знаю: в любой момент я могу вернуться к ней. Эта мысль утешает в самые тяжелые минуты.

– Вы забыли про ее характер. Дольше трех месяцев вам вместе не выдержать.

– Про ее характер забыть трудно, Сережа. Да, он у нее нелегкий. Наверное, почти так же отвратителен, как мой, а в чем-то даже похлеще.

– Это в чем же, интересно?

– Мариша защищает свое человеческое достоинство, как немного помешавшаяся на материнстве кошка любимых котят. А, возможно, на котят вовсе и не покушались, а просто шли мимо. Психика женщины должна быть гибче. Женщина по природе своей должна легко ко всему приспосабливаться. Но, с другой стороны, ценя Маришку за отсутствие у нее типично женских недостатков, трудно надеяться, что она не приобретет взамен другие. Зато я твердо знаю, что могу ей доверять. Если она любит, то любит, верно и постоянно. Кто ж тебе такую отдаст?

– …Теперь ты знаешь, как он к тебе относился, – мрачно сообщил Марине Сергей. – Держал про запас, на всякий случай. Это, по-твоему, порядочно по отношению к тебе?

– Погоди! – прервала его Марина. – Значит, ты поехал к нему в среду, потому что…

– Потому что все это не давало мне покоя. Я хотел договорить с ним.

– Но почему ты решил говорить с ним, а не со мной?

– Я же объяснял тебе! – горячо воскликнул Сергей. – Неужели ты не понимаешь?

– А во сколько ты там был?

– Чуть позже двенадцати. Я поехал не сразу, сперва немного поколебался. И назад вернулся не сразу. Мне было не по себе, и я немного помотался по городу.

– Хорошо. А почему ты не сказал никому, что был в тот день у Володи? Следователю, например? Он ведь спрашивал тебя.

Некипелов кивнул.

– Да, я сглупил. Так уж получилось. Когда я зашел туда и увидел… увидел тело и прочел записку… я был уверен, что это самоубийство.

– А как ты зашел?

– Дверь была отперта. Я толкнул ее, и она поддалась.

– А это не навело тебя на какие-нибудь подозрения? – поинтересовалась Марина.

– Нет. Володя подобных вещей не боится, мог и не закрыть. Я про другое. Я был уверен, что это самоубийство, понимаешь?

– Да.

– Ну, вот. Он был мертв, совершенно определенно мертв, и оттого, что я нашел бы его на пару часов раньше, чем Аня, ему не стало бы лучше. Для него это было уже все равно, понимаешь?

– Для него – да.

– А для меня нет. Ты же знаешь, мне скоро ехать в Америку, на три месяца, поездка по университетским городам. У меня еще никогда не было такого шанса! Подобные приглашения не повторяют. Я не собираюсь там оставаться, я не ненормальный, я понимаю, что куда большего добьюсь здесь, но эта поездка решит мои проблемы раз и навсегда. Я войду в элиту, мне будут открыты любые возможности, я буду получать любые гранты. Разве я не заслуживаю этого? А ты помнишь, сколько я намучился, пока мне дали визу? Помнишь, да? Американцы, они дают эти визы крайне неохотно. Просто все жилы в консульстве вытянут, пока согласятся. Там даже надпись висит: «Каждый русский хочет получить визу в США, чтобы нелегально остаться там жить. Ваша цель – доказать, что в вашем случае это неверно».

– Да, я это знаю.

– И вот представь себе… я нахожу тело… начинается расследование, и я оказываюсь главным свидетелем. Что, если с меня потребуют подписку о невыезде? Все насмарку? Это было бы глупо. Володя и сам не хотел бы этого. Он очень ценил успехи своих учеников.

– Если это самоубийство, – медленно произнесла Марина, – вряд ли тебя бы из-за него задержали.

– Возможно, но я не хотел рисковать. Просто не видел в этом смысла. Если б это могло помочь Володе, неужели ты думаешь, я бы не сделал все, что угодно? Но ему это уже не помогло бы, а мне повредило. Вот и все мои грехи.

– А если его еще можно было спасти? Сделать промывание желудка? Ты был у Володи сразу после двенадцати, а записка напечатана на компьютере в одиннадцать сорок шесть. Всего-то четверть часа… – Нет, Мариша. Он был мертв окончательно и бесповоротно. Думаю, прошло все же больше четверти часа.

– Хорошо. Но потом выяснилось, что это убийство. Почему ты тогда не сказал правду? Возможно, это помогло бы в расследовании.

– Ну, неужели ты не понимаешь, Мариша? – ласково спросил Сергей. – Раз я уже сказал следователю, что там не был, то не мог изменить своих показаний. Это было бы вдвойне подозрительно. Если бы я сразу понял, что это убийство, я бы сразу во всем признался, уверяю тебя, а теперь у меня не оставалось выбора. Надо всегда держаться первоначальных показаний, это самая умная тактика. Тем более, меня вряд ли в среду мог кто-то заметить, время было дневное, все на работе. Но ведь тебе в такую минуту я не захотел соврать! Рискуя навлечь на себя подозрения, рискуя, что мне закроют визу, я сказал тебе правду. Потому что я люблю тебя, Мариша.

Он прикоснулся к Марининой руке, и тут она закричала:

– Не смей называть меня Мариша!

И выскочила в коридор. Точнее, попыталась выскочить. С больной ногой это получилось куда медленнее, чем ей хотелось. Конечно, Сергей с легкостью мог бы ее догнать, но он лишь молча смотрел вслед. Викина машина давно стояла у входа в корпус.

– А я уже хотела идти тебя искать, – сообщила Вика. – Только не знала, где.

– Прости, Вика. Слушай, нужно срочно позвонить Игорю Витальевичу.

– Сейчас наберу тебе номер.

Талызин в это время ехал домой, решив, что на сегодня с него хватит. Он с удовлетворением представлял горячий ужин, когда мобильник противно и настойчиво запикал.

– Игорь, привет! Тебе Марина что-то хочет сказать. Срочно.

– Добрый вечер, Игорь Витальевич. Я не оправдала вашего доверия. Спросила у Некипелова, где он был в среду с половины двенадцатого до часу. Он ответил, что ездил к Бекетову. Приехал вскоре после двенадцати, дверь была не заперта, он зашел и увидел его уже мертвым. Он решил не говорить никому об этом, поскольку не захотел лишних проблем, но уверяет, что теперь говорит чистую правду. Я почти убеждена, что это действительно так.

– Почти?

– Чужая душа потемки, Игорь Витальевич. Насколько я могу быть убеждена в правдивости другого человека, настолько убеждена.

– Ясно, – вздохнул Талызин. – Значит, еду к вдове.

Горячий ужин откладывался на неопределенный срок. Анна Николаевна явно не ожидала визита. Сегодня она была одета в просторный затрапезный халат, сильно меняющий ее облик. Вместо манерной дамочки – домашняя хозяйка, мать семейства. Семейство было тут как тут. Шустрый мальчик лет пяти и младенец в кроватке. Мальчик поражал своим сходством с отцом, которого следователь, правда, видел лишь на фотографии. Что касается младенца, все они казались Игорю Витальевичу на одно лицо.

– Я хотел бы задать вам несколько вопросов, Анна Николаевна.

– Задавайте. Юра, иди к себе.

Тот безропотно подчинился.

– Анна Николаевна, давайте начнем все с начала. Будем считать, что на некоторые вопросы вы мне пока не отвечали. Скажите, когда вы пришли в среду домой, дверь была заперта?

– Нет, она была прикрыта, но отперта.

– Вас это удивило?

– Да, но не особенно. Володя вполне мог забыть ее закрыть.

– А то, что он покончил с собой, удивило?

– Да. Но мне было не до того, чтобы раздумывать.

Она вдруг прямо взглянула собеседнику в лицо и попросила:

– Это не для протокола. Хорошо?

– Хорошо.

– Если предположить, – не без удовольствия произнесла Анна Николаевна, – что Володю отравили, чтобы отомстить за меня, неужели вы думаете, я стала бы докладывать об этом вам? Теперь я знаю, что это не так. Поверьте, я сама тоже его не убивала. Я бы еще поборолась, можете не сомневаться. Я не из тех, кто заранее опускает руки. Кто его убил, не знаю, но почти наверняка это был мужчина.

– А женщина, из ревности?

– Ни у одной из любящих его женщин он не развеивал до конца надежду. Лучше прижмите парней. Тот же Гуревич… совершенно неуправляемый тип. Некипелов… тот прагматик, а Володя одним своим существованием закрывал ему дорогу.

– А Петренко?

– Андрюша? Да вряд ли. Он слишком мягкий. Правда, Володя со мной был не согласен, но женщины разбираются в людях тоньше.

– А что думал о нем Владимир Дмитриевич?

– Что Андрей совсем не такой, каким выглядит. Впрочем, ему это нравилось.

– Скажите, а в последние дни своей жизни ваш муж садился за компьютер?

– Конечно. А, да, мне Коля что-то говорил. Куда-то делись файлы, да? Я, по крайней мере, их не трогала. У меня других забот хватало.

Девочка в кроватке проснулась и захныкала. Анна Николаевна нежно взяла ее на руки. Следователь понял, что пора уходить. Дома его ждал горячий ужин – и не менее горячее нетерпение дам.

Впрочем, он начал атаку первым.

– Марина, а почему вы уверены, что Некипелов сказал вам правду?

– Я не уверена, я почти уверена. Потому, что… что разговор происходил в обстановке полной откровенности. Сережа мог бы вообще ни в чем не признаваться, но он разоткровенничался и признался. Если бы он убил, он бы этого не сделал. Придумал бы что-нибудь. Мол, ездил в консульство за визой или что-нибудь еще. Ну, не знаю.

– Все-таки странно, что он не признался раньше. Как-никак, погиб любимый учитель.

– Да, – кивнула Марина, – но на другой чаше весов – ты сам, куда более любимый. Сережа скоро едет в Штаты. Турне с лекциями по университетским городам. Он очень добивался этой поездки. Нет, в каких-то университетах он бывал и раньше, работал по контракту, но это совсем другое. Это уже придает тебе статус маститого ученого и неимоверно расширяет связи. А Сережа безупречно говорит по-английски и умеет ладить с нужными людьми, так он за эту поездку сделает себе имя на всю оставшуюся жизнь. Не сомневаюсь, когда он пытался убедить вас, что Володя совершил самоубийство, он еще больше пытался убедить в этом себя. Чтобы совесть успокоить. Совесть у него, я полагаю, все-таки есть.

– А что сказала Анна Николаевна? – жадно поинтересовалась Вика.

– Что нашла дверь открытой.

– А Кристинкина подружка? А Лидия Петровна?

Талызин полагал, что начинать скрытничать, пожалуй, поздновато, к тому же ему требовалась консультация Марины. Поэтому он честно сообщил:

– Девочка подтвердила догадку, что Кристина была в среду в Бекетовском дворе и кого-то видела. Скорее всего, мужчину, хотя не наверняка. А Лидия Петровна поведала, что тоже была в среду у Бекетова, но якобы ушла еще до одиннадцати. И он признался ей, что на днях сделал выдающееся открытие. Не рядовое, а выдающееся. Что-то о статистических законах турбулентных течений.

Марина вздрогнула, глаза ее загорелись.

– Это серьезно? А подробнее она не сказала?

– Если не выдумала, то серьезно. А что, название похоже на правду?

– Ну, – засмеялась Марина, – эта тема будет будоражить физиков до скончания веков. И, кстати, не только физиков. Течение воды в бурной реке, воздуха при неблагоприятных погодных условиях или нефти в трубопроводе – они как раз турбулентны. Другой вопрос, что эта тема очень обширна, ее можно исследовать с разных сторон. Чем и занимается наша кафедра и уйма других людей во всем мире. Конечно, название Лидия Петровна не выдумала, тут можете не сомневаться. Игорь Витальевич, давайте я сейчас позвоню Панину. Если это правда, то все должно быть у Володи в компьютере, а этим занялся Панин, да? Удивительно, что он никому ничего не сказал, ведь это была бы бомба! Если уж Володя говорит, что открытие выдающееся, значит, оно гениальное!

– Панин утверждает, Мариночка, что в Бекетовском компьютере полностью отсутствуют файлы за последние дни его жизни. Кроме пресловутой предсмертной записки.

– Как отсутствуют? Не может быть.

– Тем не менее он так говорит.

– Может, их Аня почему-то уничтожила?

– Уверяет, что нет.

Марина помрачнела, затем медленно произнесла:

– Когда вы меня спрашивали, имеет ли наша работа практическую ценность, я отвечала, что вряд ли. Это действительно так. То есть имеет, но весьма опосредованную. Предположим, в авиаконструкторском бюро есть люди, которые следят за публикациями, и если наткнутся на какую-то полезную формулу, могут попытаться ее применить. И вот уже их работа, она будет иметь практическую ценность. Но это не относится к глобальным открытиям. Вернее, относится, но… Понимаете, то, чем мы занимаемся – это не разработка технологий, которые можно запатентовать, это попытка объяснить реальные свойства материи. Если Бор выдвинул свою квантовую теорию строения атома и все убедились, что она справедлива, он же не будет брать деньги с каждого, кто станет работать в русле его теории, правда? Но зато любой научный центр заплатит автору подобной теории любые деньги, чтобы тот в дальнейшем в своих статьях делал сноски: «Эта работа создана при содействии такого-то университета.» Или при содействии компании Майкрософот, или нефтедобывающего концерна. Я говорю к примеру.

– То есть, – уточнил Талызин, – на таком открытии можно очень хорошо заработать и добиться славы?

– Да. Господи, неужели оно утеряно? Это было бы… вы даже представить себе не можете…

Марина нервно всплеснула руками, на щеках ее пылали пятна.

– Почему утеряно? Если оно и впрямь имелось, а не является отвлекающим маневром Лидии Петровны, так теперь эти файлы у убийцы.

– У Андрея? – вырвалось у Марины.

– Почему именно у него?

– А у кого еще? У Сережки? Он же ученый, прежде всего ученый. Если б ему в руки попало открытие подобного ранга, он не мог бы удержаться и обязательно рассказал о нем. Пускай выдал за свое, но рассказал бы обязательно!

– Это навело бы на подозрения. Едва погибает Бекетов, как его коллега делает гениальное открытие.

– Ну и что! Потом, можно не выдавать результат целиком, а просто говорить о своей работе в этом направлении и постепенно, понемногу сообщать… А совсем удержаться – это свыше Сережиных сил. Его интерес к науке истинный, неподдельный, непреодолимый. К тому же он помешан на экспериментальной части, а Володя наоборот. Узнав по-настоящему интересную теорию, Сережа не смог бы сомкнуть глаз ни на минуту, пока не провел экспериментов, подтверждающих ее или опровергающих. Но ничего подобного он последнюю неделю не делал, я точно знаю. Это не он!

– Вы убеждены? – удивился подобной горячности Игорь Витальевич.

– На сто процентов. Уж в этом-то отношении я знаю его, как облупленного. Мы же работаем вместе много лет! Нет, это не Сережа. А у Панина безупречное алиби, а Женьку Гуревича подозревать смешно. Это Андрей, больше некому. К тому же все совпадает. Кристина не заподозрила бы ничего плохого, увидев его в Володином дворе. Он по своей привычке быстро ее обаял, и между ними были прекрасные отношения.

– Предположим. Но почему никто не знал об открытии Бекетова, а Петренко якобы знал? И вообще, почему Бекетов не сообщил об открытии всем, а лишь такому неподходящему субъекту, как Лидия Петровна?

Марина улыбнулась.

– Было бы не очень логично сперва известить гостей о своем гениальном открытии, а затем – о резком ослаблении интеллекта. К тому же Володя предпочитал выносить свои мысли на суд публики уже совершенно отшлифованными, в красивой форме, а на это требуется время. Но если открытие действительно замечательное, трудно удержаться… пусть случайно, а с языка что-нибудь сорвется. Вот и сказал Лидии Петровне, а до этого – Андрею. Они встречались с Андреем в понедельник вечером в лаборатории, я видела. Если Володю как раз тогда осенило, он мог в упоении поделиться, но, опомнившись, попросить никому пока не рассказывать. Это похоже на правду. И потом, Игорь Витальевич, Петренко, он… ему подходит это убийство. Вот Ане не подходило, а ему подходит.

– Ей, кажется, не подходило, поскольку она не умеет быстро действовать по обстановке? А он умеет?

– Да. Он привык, что ему везет, поэтому часто действует наудачу.

– Некипелов, по вашим словам, тоже из удачников, – заметил Талызин.

– Да, он из удачников, но не из халявщиков. Расчет на халяву – это уже привычка нынешнего поколения, которое ни разу не слышало, что счастье в труде. А нам вбили этот лозунг с младых ногтей, и доставшееся даром нам представляется менее ценным, чем честно заслуженное. Что вам приятнее – получить Нобелевскую премию или выиграть ту же сумму в лотерею?

– Нобелевская премия – это еще и слава, Мариночка.

– Большой выигрыш в наше время тоже может принести славу. Поймите, Игорь Витальевич, я хорошо знаю Сережу и не менее хорошо Андрея. Сереже необходимо самому верить, что он умнее других, а Андрею достаточно, чтобы в это верили окружающие. Вот так приехать и отравить учителя, чтобы на халяву воспользоваться результатом его озарения… да Сережино чувство собственного достоинства не позволило бы ему этого! А Андрей этого чувства лишен. Вспомните их обоих и сравните, Игорь Витальевич. И потом, Сережа уже фактически сделал себе международное имя. Осталось съездить в турне по Штатам, и его акции взлетят к небесам. Зачем ему похищать чужое открытие и всю жизнь потом знать, что возвеличен не по заслугам, если остался один шаг до возвеличивания честным путем?

– Но вы сами говорили – несмотря ни на что, возглавить научную школу где-нибудь за границей Некипелову не светит. А после гениального открытия, наверное, светит?

– Не знаю, Игорь Витальевич. Научная школа создается годами. Здесь у Сережи уже есть серьезный задел, а там, с нуля, да еще с тамошними прагматиками… Зачем ему это? Вот Володя мог бы, и никаких открытий ему для этого не требовалось, но у Володи другой характер.

И Марина, горько вздохнув, добавила:

– Вот и понятно, почему Володя вел себя так странно. Откуда эта нервозность в день юбилея, откуда тот дурацкий тост. Я еще думала – вот он говорит про ослабление интеллекта, неужели не боится сглазить? Не боялся. Был настолько в себе уверен, что не боялся ничего, и настолько опьянен счастьем открытия, что ни на что не обращал внимания. Даже на то, что достаточно близкий ему человек решился на преступление. В нормальном состоянии наверняка почувствовал бы что-то, но не тогда.

Она смолкла, и Талызин стал размышлять. Приходится отвлечься от образа милого непосредственного паренька, а принимать в расчет только факты… К тому же сам Бекетов считал паренька не таким уж непосредственным, да и Марина тоже. Итак, в понедельник вечером Петренко, беседуя с Бекетовым, узнает о замечательном открытии, а также о том, что ближайшие дни ученый не намерен его обнародовать. Во вторник он слышит пресловутый тост, и его осеняет мысль совершить убийство. Он забирает яд. На следующий день он идет в читальный зал, но тихо сбегает оттуда и едет к своему учителю домой. Кстати, не исключено, в библиотеке отмечено, кто еще находился в читальном зале в среду. Кто-то из этих людей может подтвердить алиби Петренко или опровергнуть его. Пусть этим завтра обязательно займутся. Итак, Андрей приходит к Бекетову, они пьют кофе, и верный ученик подливает в кофе яд. Потом переписывает себе на дискету все новые файлы, уничтожает оригиналы и печатает якобы предсмертную записку. Мотивы тут ясны. Петренко проучился год в Америке, в восторге от тамошней жизни, но понимает, что остаться там – значит обречь себя вечно прозябать на вторых ролях. Об этом упоминали и Марина, и Некипелов. Парень неглуп, он и сам это осознает. Однако совсем другое – жить в США, будучи автором гениального открытия. Тут тебе и слава, и огромные деньги – все на свете. Только самому ему подобного открытия не сделать нипочем. Как утверждает Марина, способности есть, но необходимая увлеченность отсутствует. Зато именно отсутствие увлеченности поможет Петренко терпеливо выждать и лишь потом постепенно, по кусочкам, от своего имени выдавать похищенную часть Бекетовского наследия. То есть осуществить то, что якобы органически не в силах сделать истинный ученый вроде Некипелова. Пока все сходится.

Теперь предположим, что в среду Кристина увидела именно Петренко заходящим в подъезд Бекетова около половины двенадцатого. Увидела – но не заподозрила ничего плохого. Ведь у Андрюши такие честные голубые глаза и такие непосредственные манеры! К тому же на роль убийцы идеально подходит отвратительная соперница Марина Олеговна. Однако лучшая Кристинина подруга Ира не только обеспечила Марине алиби, она еще заставила задуматься – почему это честный и непосредственный паренек никому не признался, что был у учителя? Кристинка хочет разобраться в ситуации и беседует с Петренко по телефону. Он обещает объяснить все при личной встрече, в воскресенье подсаживает ее к себе в автомобиль, привозит на пустырь и доводит до смерти. Мотив и возможность действительно есть, но улики… ни одной. Улики имеются против Некипелова и Лидии Петровны. Кстати, у каждого из этой парочки имеются также возможность с мотивом. Правда, Марина убеждена, что Некипелов исключается по психологическим соображениям, но психологию к делу не подошьешь.

Очевидно, мысли Марины шли параллельным путем.

– Неужели Володины соседи никого не видели? – со вздохом спросила она.

– Увы. Дневное время, все на работе. Хотя, наверное, оперативники опросили не каждого в доме, а лишь ближайших соседей.

– Погодите… интересно, живы ли старушки с первого этажа? Хоть одна из них?

– Какие старушки?

– О, – улыбнулась Марина, – это великие сыщики. Правда, я жила в Володином доме тринадцать лет назад, но помню их до сих пор. Они не только знали, кто, во сколько и на сколько к нему приходит, не сомневаюсь, они сосчитали каждый волос на моей голове. Я просто цепенела под их взглядами. Если старушек не было на скамеечке, то они наблюдали из окон. Угловой подъезд, первый этаж – это окно было самым страшным. Оттуда иной раз высовывались по пояс, дабы сообщить мне о слабости моих моральных устоев. И в других подъездах в основном первый или второй этажи. Только эти бабушки уже тогда были старенькие, так что не знаю, что с ними теперь.

Тем не менее Талыизин решил срочно осчастливить информацией Щербакова.

– Угловой подъезд, первый этаж, – повторил тот в телефонную трубку. – А также фирма «Труссарди» и читальный зал. Завтра же утром ребята все сделают.

Оставалось ждать завтрашнего утра.