Текст книги "Шутка с ядом пополам"

Автор книги: Александра Авророва

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

– В принципе, да, она ответственно подходит к своим словам, но в данном случае она ведь явно пристрастна.

– Тем более! – решительно сообщила Вика.

Талызин лишь махнул рукой.

– Да не ломись ты в открытую дверь. Разумеется, я сделаю, что могу. Но имею же я право хотя бы поворчать?

У Вики отлегло от сердца. Если этим займется ее муж, успех обеспечен. И она, не стерпев, поделилась впечатлениями.

– Ты знаешь, вот когда она сказала, что любила его без памяти, у меня прямо внутри что-то от неожиданности оборвалось. Вот в жизни бы не догадаться, правда?

– Да нет, – явно думая о другом, автоматически возразил Игорь Витальевич, – я сразу это заподозрил.

– Ты? Почему это?

– Именно потому, что она ответственно относится к своим словам. Если подобная женщина уверяет, будто знает до тонкостей характер какого-то мужчины, значит, она как минимум была с ним близка.

– Ты хочешь сказать, – недоверчиво осведомилась Вика, – что вот так с первых слов взял и все понял?

– Заподозрил. А дальнейшие ее слова эту мысль подтверждали. Ну, откуда просто коллеге знать, что, болея, человек ложится в кровать и задергивает шторы? Тише, она идет! Мариночка, ну, неужели вы считали, я способен отказать вам в таком деле? Но мне нужно побольше сведений. Прежде всего, я так и не понял, зачем Бекетову было грозить самоубийством, если девочка и без того была его любовницей. Кроме того, вы ведь наверняка кого-то подозреваете? Все-таки мысли о преступлении возникают не просто так.

– Я подозреваю, Игорь Витальевич, – покусав губы, ответила Марина, – кого-то из тех, кто слышал его фразу о самоубийстве. В записке она процитирована совершенно точно. То есть либо тех, кто был на дне рождения, либо их близких знакомых. Хотя, конечно, с уверенностью утверждать не берусь.

Вика с торжеством глянула на мужа. Убедился, что Маринка не бросает слов на ветер?

– И кто же там был? На этой фотографии вы все? – уточнил Талызин.

– Да. Компания собралась из ряда вон выходящая. У Володи неортодоксальное чувство юмора. Он собрал любимых учеников и… скажем – любимых женщин.

– А Аня… его жена… она не возражала? – изумилась Вика.

– А ее, полагаю, никто не спрашивал. Аня… я часто смотрю на нее и думаю: «Слава богу, что меня миновала чаша сия». Хотя, возможно, она воспринимает многие вещи легче. По крайней мере, внешне неудовольствия не проявляет.

– Маринка, так все эти женщины… они что, его любовницы? Например, вот эта вульгарная старая баба… правда, костюмчик у нее – высший класс. Стоит, наверное, немеряно. Только кто ж под него носит такую нелепую блузку? А если камушки на пальцах натуральные, так это целое состояние.

– Скорее всего, натуральные. Это Лидия Петровна Дудко. Она старше Володи лет на пять, то есть сейчас ей около пятидесяти пяти. Когда я была студенткой, нас с подругами очень интересовало, женат ли Бекетов. Одна моя однокурсница даже выяснила по горсправке его адрес и время от времени караулила под окном. И вот однажды она прибегает на занятия и трагическим тоном заявляет: «Представляете, в восемь вечера к нему вошла облезлая мымра, похожая на буфетчицу, причем так и не вышла обратно!» Эта фраза – про облезлую мымру, похожую на буфетчицу – безумно меня тогда задела. Я бы стерпела роскошную кинозвезду, но никак не такое. Хотя она ведь была немногим старше, чем я сейчас. Правильно, мне было восемнадцать, ему тридцать три, а ей тридцать восемь. Ее первый муж был директором овощебазы, потом погиб – как выражается Лидия Петровна, по пьяни. Но обеспечить жену успел на многие годы вперед. Детей у них не было. Сама Лидия Петровна тоже работала на овощебазе, по-моему, кладовщицей. Когда умерла Володина мама – ему было тогда тридцать – он остался один с только что защищенной докторской, кучей научных идей и полным нежеланием тратить время на быт. Тогда они и познакомились. Лидия Петровна приезжала к нему пару раз в неделю, готовила, убирала. Она очень практичная и хозяйственная женщина. Весьма, кстати, неглупая, хотя совершенно бескультурная. Когда мы с Володей, – Марина поискала нужное слово, – когда мы сблизились, я про нее спросила. Он ответил, что между ними были чисто прагматические, ни к чему не обязывающие отношения, основанные исключительно на физиологии и быте. Реально это вряд ли было так. Пару раз она устраивала мне совершенно безобразные сцены – правда, всегда в его отсутствие. Потом вроде бы смирилась и даже стала давать советы по хозяйству. Хотя на самом деле, наверное, не смирилась, а просто поняла, что я – явление временное и он скоро вернется обратно.

– Да почему, черт возьми! – вскипела Вика. – Чем это ты его не устраивала? Молодая, красивая – не какая-то там облезлая мымра!

Если б не красные пятна на бледном Маринином лице, никто бы не заподозрил, что она только что плакала. Ее слова звучали чуть отстраненно, с легким налетом юмора, словно речь шла не о личном, а, например, разбирались взаимоотношения героев любимой книги.

– Во-первых, я была избалованной маменькиной дочкой, имеющей весьма смутное представление о ведении дома. Я, конечно, старалась, но обеспечить Володе привычный комфорт не могла. То что-то подгорит, то пол забуду вымыть. К тому же я тогда только начала работать в школе, и это отнимало уйму сил. Я всегда серьезно относилась к работе и ничего не могу с этим поделать.

– А с этим надо что-то делать? – удивился Талызин.

– Володю раздражает, если его женщина относится серьезно к чему-либо, кроме него самого. Уж на что Аня жизни не представляла себе без медицины, а стала жить с ним – сразу уволилась.

– Она медик?

– Врач-кардиолог. Короче говоря, я никак не могла смириться с положением кошки, и у нас с Володей начались конфликты. Мы разошлись, и он возобновил отношения с Лидией Петровной еще года на три. Потом они расстались. Лидия Петровна сейчас снова замужем, муж отставник. Похоже, успешно раскрутился в каком-то там бизнесе.

Вика в очередной раз глянула на фотографию. Итак, молодящаяся особа в мини-юбке – нынешняя жена Бекетова Аня, юная красотка – лаборантка Кристина, пожилая вульгарная баба – первая пассия Лидия Петровна. Есть еще Маринка в шикарном черном платье и замотанная женщина без грамма косметики на лице. Остальные на снимке – мужчины.

– А вот от этой у него дочь, – сообразила Вика, ткнув острым ногтем в изображение изможденной женщины, чей затрапезный внешний вид резко контрастировал с окружением. Остальные дамы явно были при полном параде – как каждая из них таковой парад себе представляла, – она же словно в чем стояла у плиты, в том и явилась.

– Методом дедукции ты владеешь исключительно, – похвалила Марина. – Муж явно должен привлекать тебя к расследованиям. Это Таня, Татьяна Ивановна Брыль. Ее – то есть их с Володей – девочке сейчас десять. Он сразу признал Машку своей. Таня никогда раньше не была замужем. Она библиотекарь. Они прожили с Володей лет пять, до того момента, когда Аня родила ему сына. Он всегда хотел сына, а девочек воспринимал как ошибку природы.

– Мда, – мрачно заметил Талызин, – не день рождения, а цветник. Удивительно, что ни одна не отказалась – все пришли.

– Я ведь говорила, что он необычайно умен не только в науке, – напомнила Марина. – Раз он захотел собрать нас вместе, значит, собрал. Хотя идея, конечно, странная. Он сказал, что в день такого юбилея хочет освежить в памяти различные этапы своей жизни. Удивительно, что эти этапы ассоциируются у него с женщинами, а не только с учениками. По большому счету, мы должны гордиться.

– То есть все мужчины – ученики? – снова проявила догадливость польщенная Вика.

– Да. Вот это – Николай Павлович Панин. Он первый, кто защитился под Володиным руководством. Между ними разница всего шесть лет, представляете? Вика, изучив унылого потертого типа в мешковатом костюме, подозрительно осведомилась:

– И в какую сторону?

– О господи! Разумеется, Володя старше. Хотя да, по виду не скажешь. Я ведь сама училась у Николая Павловича в студенческие годы, он и тогда выглядел не лучшим образом. А вообще Панин – грамотный ученый и очень добросовестный преподаватель, хотя и несколько занудный. Кстати, Аня – его бывшая жена.

– Вот как? – заинтересовался Игорь Витальевич.

– Да, они прожили вместе около десяти лет. Я хорошо ее помню еще с той поры, и даже не догадывалась, что когда-нибудь она станет женой Володи. Для меня это было большое потрясение.

– А для Панина?

– Тоже, разумеется. Хотя он типичный интроверт и мало кто знает, что у него на душе. Мне очень его жаль. Даже не только и не столько из-за Ани, просто он – стопроцентный неудачник. Под неудачником я подразумеваю того, кто не реализует свой жизненный потенциал. Потенциал у него огромный, а на выходе почти ничего нет. В личной жизни, например, он явно создан быть отцом – а реально быть им не может.

– Не может – физически? – прервала Вика.

– По крайней мере, так уверяет Аня. Она развелась с ним, когда забеременела, поскольку твердо знала, что отец ребенка – не он. Что касается работы… для преподавания Панин слишком замкнут на себя, а в науке… Хотя Владимир Дмитриевич ценил его и поддерживал, но не смог добиться от него весомых результатов. Володю это страшно огорчало. Он был уверен, что Панин по-настоящему талантлив. Бог с ней, с докторской, это такая морока, что десять раз подумаешь, прежде чем браться, но все исследования Панина… они профессиональны, и не более. Мне кажется, вид Панина всегда пробуждал в Володе укоры совести.

– Из-за жены?

– Да что ты, Вичка, подобная ерунда его не смущала. Из-за того, что не сумел вывести его на самостоятельную научную стезю. Другое дело – Сережка Некипелов, вот он, видишь? Новоиспеченный доктор наук. Он старше меня на три года, и в былые дни мы с ним страшно враждовали, – последние слова Марина произнесла с нескрываемым удовольствием.

Некипеловым оказался тот, кого Вика сперва приняла за Бекетова – симпатичный, хотя и несколько лощеный тип, смахивающий на прибалта. —

Почему враждовали? На тебя не похоже.

– Потому что имели конфликт интересов, – улыбнулась Марина. – Представь себе такую картину… Я, робкая второкурсница, подкарауливаю под дверью аудитории профессора Бекетова, чтобы уточнить у него кое-какие детали своей курсовой работы. Но в решающий момент как из-под земли появляется нахальный пятикурсник и перехватывает Бекетова прямо у меня из-под носа. А бывает, что и пропустит меня вперед, снисходительно заметив: «Спрашивай, детка. Тебе ведь ненадолго, а у нас разговор серьезный». И я, сгорая со стыда, задаю при нем свои наивные вопросы, а он усмехается. Дальше – лучше. Он – любимый аспирант, а я – всего лишь студентка, но научный руководитель у нас один, и мы вечно сталкиваемся, его ожидая. Как-то раз я сдуру решила выяснить у Некипелова кое-какие моменты по его собственной статье (он начал публиковаться еще студентом). Никогда не забуду, каким презрением он меня облил за непонимание элементарных вещей. Кстати, полная противоположность подходу Владимира Дмитриевича – тот всегда приветствовал задаваемые вопросы и потрясающе понятно разъяснял самые темные места.

– Этот Некипелов и на вид довольно ехидный, – констатировала Вика, снова вглядевшись в фотографию.

– Да нет, он неплохой. Просто мы оба были молодые и глупые. Вот Некипелов, кстати, типичный удачник. Правда, он развелся с первой женой, но мирно, и она ему позволяет сколько угодно видеться с сыном. А нынешняя его жена очень милая. Конечно, Сережка не гений, но талантлив. Его докторская прошла на ура, его уважают студенты. Он регулярно ездит за границу и получает за это хорошие деньги. А скоро поедет с лекциями по различным университетам США, это очень почетное приглашение. Не просто где-то там поработать, а поделиться своими достижениями с коллегами из Штатов, чтобы повысить их научный уровень. Наши исследования, слава богу, не закрытые. И Бекетов, и Панин – все они реально живут за счет поездок за границу.

– А почему не ездишь ты?

Марина пожала плечами:

– А я преподаю и пишу пьесы. С моими весьма средними способностями, чтобы добиться действительно интересных результатов, надо отдаваться науке целиком. Володя часто говорит, что я распыляюсь. Сперва боролся с этим, теперь махнул рукой. Никто, говорит, не поможет человеку, пока он сам этого не захочет. Если предпочитаешь тратить свои силы на посредственностей и зарывать талант в землю, бог тебе судья.

Вика вдруг поняла, почему Маринка с непривычной словоохотливостью так подробно обо всем рассказывает. Пока она делает это, Бекетов для нее жив. Вот закончит, вернется домой – и снова вспомнит о его смерти, а сейчас словно забыла. И Вика живо поинтересовалась:

– На каких еще посредственностей?

– У нас с Владимиром Дмитриевичем принципиально разный подход к преподаванию. Когда я сама училась, он вел у нас занятия на младших курсах, и я тогда еще обратила внимание… Студенты, не склонные к науке, для него не существуют. Он абсолютно не стремится чему-либо их обучить, автоматически проставляет зачеты и тройки, а общается исключительно с несколькими самыми умными, зато общается на равных. А я считаю, не всем же двигать науку, правда? Физика ведь имеет и прикладной аспект, а чтобы быть инженером, не надо быть семи пядей во лбу. Я стараюсь, чтобы каждый, кто хочет обучиться, имел такую возможность – если, разумеется, он не непроходимо глуп.

– И правильно!

– А Владимир Дмитриевич полагает, я трачу впустую время и силы. Правда, теперь он перестал вести общий поток, а занимается только с теми, кто выбрал его специализацию, так что его подход себя оправдывает. А я читаю лекции на младших курсах, и мой подход тоже себя оправдывает. В конце концов, именно я обнаружила и прислала ему и Андрея, и Женю! Кстати, Володя очень мне за них обоих благодарен. Вот они, видишь?

Марина указала на фотографию. Неопознанными там оставались два совсем молоденьких парня, лет по восемнадцать. Один – вылитый Леонард Ди Каприо, обаятельный и голубоглазый. Второй менее симпатичный, слишком уж чернявый да носатый.

– Вот этот красавчик – Андрей или Женя? Он и в жизни такой обаяшка?

– В жизни он гораздо обаятельней. Это Андрей Петренко. Сейчас он – лучший Бекетовский аспирант, а на первом и втором курсах учился у меня. Ему двадцать пять.

– Серьезно? Я бы дала меньше.

– Да, у него такой имидж – милого бесхитростного подростка. На самом деле он отнюдь не бесхитростен. Непростой, очень непростой мальчик. Я в свое время с ним намучилась, – и Марина улыбнулась так радостно, словно повествовала о самых светлых мгновениях жизни. – Способности есть, а заниматься не хочет. Надеется, стоит глянуть на преподавательницу невинными голубыми глазками – и получишь пятерку даром. Потом, правда, понял, что у такого монстра, как я, даром ничего не получишь. Вынужден был начать серьезно учиться – и увлекся. Ну, а уж как попал к Бекетову, тут проявил себя с самой лучшей стороны. Кстати, только что отучился год в США, там защитился, а теперь будет защищаться у нас. А ведь, если б не Бекетов, наверняка уже давно жил бы в Штатах и работал программистом, а замечательные научные способности пропали бы даром. Он на первом курсе явно был настроен на нечто подобное.

– Удивительно, что передумал, – с уважением констатировала Вика.

– А это Женя Гуревич, – Марина указала на оставшегося парня и почти с восторгом добавила: – Характер – не приведи господь. Заканчивает первый курс, а гонору на десять академиков. Я его до сих пор вынуждена иногда демонстративно проворачивать через мясорубку. Я этого не люблю, но ему полезно.

– В каком смысле – проворачивать через мясорубку?

– А делать из него котлету. Понимаешь, у него ситуация противоположна Андрюшиной. Андрюша ладит с людьми слишком хорошо, а Женька слишком плохо. Андрюша пытался схалтурить по лени, а Женька по самоуверенности. Ему кажется, он может спокойно пропустить все основы и сразу приступить к великим открытиям. Да, с его способностями он действительно может пронестись по основам галопом, но совсем без них обойтись нереально. А ему мнится, общий курс физики он еще в своей физ-мат школе изучил вдоль и поперек, пусть дураки тратят на него время, а он и так умнее всех. И вот вызываешь этого юного гения к доске и даешь ему простенькую на вид задачу – но требующую знания определенных методик. Он тыркается туда-сюда – все без толку. А группа смотрит, хихикает – при его самолюбии это нож острый. Потом вызываешь к доске крепкого середнячка, который зато дал себе труд сделать домашнее задание, и этот середнячок спокойно все решает. Тут уж бедный Женька просто кипит от ярости: какой-то идиот справился, а я нет? И на некоторое время до него доходит, что фундаментальная методическая подготовка тоже необходима. Да, стандартные методы и воззрения можно в определенной ситуации отвергнуть – но для этого как минимум их надо знать. Месяцок он учится, как надо – а потом характер снова берет свое. К сожалению, у Женьки довольно плохие взаимоотношения с группой. С ним умеет ладить одна Кристинка, но она отчислилась, и теперь он остался в полной изоляции.

– У них с Кристинкой был роман? – неожиданно вмешался Талызин.

– Ну… до романа дело, мне кажется, не дошло. Хотя точно не знаю. Но не в этом дело! Володя говорил мне, что Женька – самый талантливый ученик, какой у него когда-либо был. А учтите, он всего-навсего первокурсник! Володя был просто счастлив, когда я их свела. Они последние месяцы очень интенсивно работали.

Марина неожиданно осеклась, глянула на фотографию и упавшим голосом сообщила:

– Все. Больше никого нет.

– Вы прекрасно всех описали, Мариночка, – поощрительно кивнул Игорь Витальевич. – А теперь – все-таки об угрозе самоубийства. При чем здесь Кристина?

Его собеседница опустила голову, и недавняя сцена, как наяву, встала у нее перед глазами.

День рождения Бекетова давался Марине тяжело. Встреча со старыми знакомыми, особенно с Лидией Петровной, больно разбередила душу. Хотелось хоть ненадолго остаться одной. Поэтому Марина тихонько отошла за перегородку, разделяющую помещение кафедры надвое, распахнула окно, села на стул и задумалась. Трудно судить, сколько она так просидела, когда чья-то рука легла ей на плечо. Впрочем, что значит – чья-то? Это мог сделать лишь один человек.

– И вы здесь, Владимир Дмитриевич? В той половине очень душно. Жаркая погода для мая.

– Итак, мы теперь на «вы» и беседуем о погоде? – улыбнулся Бекетов. – Мы ж сейчас не при студентах, Мариша, этикет ни к чему. Я понимаю, зачем ты сюда удрала. Не хочешь вспоминать прошлое?

– А кому охота бессмысленно бередить себе душу? – откровенно высказалась Марина. – Тебе развлечение, а для остальных – игра на нервах.

– А кто мешает вам всем тоже развлекаться? Не волнуйся, Мариша. Скандала не будет, я этого тоже не люблю. У девочек есть сейчас заботы поважнее.

– Убеждать тебя, что твой интеллект ничуть не пострадал к пятидесяти годам? – съязвила Марина. – Что альтернатива – смириться с деградацией или уйти из жизни – относится к кому угодно, только не к тебе, любимому?

– Так и знал, – с глубоким удовлетворением констатировал Владимир Дмитриевич, – что ты – самая рассудочная и бесчувственная из женщин. Ты ехидничаешь, зато остальные, – он хмыкнул, – каждая из них повторила то же самое на полном серьезе. Почти дословно! Потом Танечка схватила пробирку, дабы выкинуть ее от греха подальше в окно, а милая Лида добавила, что она лично не ощущает утраты интеллекта, наоборот, с каждым годом становится все умнее. Вот как ведут себя истинные женщины – учись, пока не поздно!

– Не будешь же ты утверждать, что произносил этот тост на полном серьезе?

– А, все-таки немного волнуешься? Я рад. Можешь быть спокойна, Мариша. Я собираюсь дожить до девяноста, причем в здравом уме и твердой памяти.

Марина, и впрямь до того слегка волновавшаяся, моментально разозлилась.

– То есть ты бросаешься подобными заявлениями, чтобы мы все не ссорились между собой, а дружно утешали тебя? А ты подумал, что та же Кристинка по молодости примет это по-настоящему близко к сердцу?

– А мне и нужно, – задумчиво произнес Бекетов, – чтобы она приняла это близко к сердцу. Надеюсь, это заставит ее действовать.

– Неужели есть что-то, на что она для тебя еще не готова? – иронически спросила Марина.

– Она слишком романтическая девочка, а моя Анюта слишком привыкла подавлять самолюбие. Боюсь, даже если я заведу гарем, она не сочтет это достойным поводом для того, чтобы меня бросить.

– А тебе этого хочется?

– Если честно, я от нее устал, и чем дальше, тем больше. Мужчина берет женщину в дом, чтобы она освободила ему время для творчества, а не становилась помехой. Конечно, у нас сын… Так возьми Сережку Некипелова – он и после развода прекрасно общается со своим сыном.

– А дочь в расчет не принимаешь?

– Дочерей должны воспитывать матери.

Марина, из последних сил стараясь не терять спокойствия, холодно осведомилась:

– Значит, решил выгнать Аню ради Кристинки?

– Обижаешь, Мариша! – весело возмутился Бекетов. – Я ни разу не выгонял женщину из своего дома, а в моем возрасте поздно менять привычки. Предпочитаю, чтобы дамы уходили сами.

– Не вижу связи…

– Очень просто. Кристинка вбила себе в голову, что должна проявить благородство и не разрушать семью. Ей, понимаешь ли, достаточно моей любви, проза жизни пусть достается Ане. При подобном поведении Аня может делать вид, что не воспринимает наши отношения всерьез. А теперь Кристинка в ужасе: я, оказывается, считаю себя стариком и размышляю о смерти. Почему? Да потому, что живу с постылой старухой. Юные особы, они склонны судить весьма категорично. Значит, надо срочно меня спасать. Пускай попортит Ане нервы, это обеим пойдет на пользу.

– Все равно не понимаю, – упрямо сообщила Марина. – Почему бы тебе прямо не объяснить Кристинке, чего от нее хочешь? – То есть сказать ей: «Детка, я не люблю склок, поэтому обязанность довести Анюту до нужной кондиции возьмешь на себя ты»?

– Жаль лишать девочку иллюзий. К тому же она много о себе возомнит, а мне это ни к чему.

– В любом случае подобные опыты лучше проводить наедине, а не публично.

– Зачем же? Хочется дать Ане возможность сохранить лицо. Пускай имеет повод, ссылаясь на свидетелей, утверждать, будто ушла не потому, что ее довела моя юная любовница, а ради сохранения драгоценной жизни выжившего из ума муженька.

Марина покачала головой:

– Не ты ли меня учил, что слишком сложные решения обычно неверны?

Бекетов пожал плечами и вдруг совсем другим тоном, уже без следа ерничанья, добавил:

– А если честно, меня просто понесло. У меня сегодня тяжелый день, Мариша. Тебе не понять. Тридцать пять – это еще терпимо, я помню, каким юным был в тридцать пять. А мне пятьдесят. Страшно представить.

– А ты не представляй. Ты прекрасно сохранился, и умственно, и физически.

– Да, я не чувствую прожитых лет, – не стал спорить с очевидным собеседник, – но тем не менее я их прожил. Откуда я знаю, когда они дадут о себе знать? Господи, – он сжал кулаки, – еще бы лет… хоть лет десять активной умственной жизни… на десять лет я рассчитываю твердо. Знаешь, мне уникально повезло с Женькой – он настолько неординарно мыслит, что и я, общаясь с ним, начинаю выдвигать самые безумные идеи. И пока что в этом от него не отстаю – даже опережаю. Но это не будет длиться вечно. Я буду счастлив, когда он пойдет дальше меня – но за счет своего развития, а не моей деградации, понимаешь? Видимо, подсознательно мне сегодня захотелось, чтобы все вы горячо и нежно уверили меня, будто я молод. Кстати, типичный старческий синдром. Наверное, и роман с Кристинкой объясняется тем же самым. Идиотским желанием хоть на короткое время стать моложе, чем ты есть. Кристинка чем-то похожа на тебя, какой ты была когда-то. Я часто вспоминаю то время. Очередной признак старости – оглядываться назад, а не смотреть вперед.

– Почему бы и не оглянуться? Тебе можно только позавидовать. Иногда мне кажется, – Марина задумчиво улыбнулась, – наверное, ты – единственный человек, кому никогда и ни в чем не пришлось себя ломать. Удивительно!

– А ты? Если б ты это умела, все у нас пошло бы по-другому. Но ты не умеешь и даже не пытаешься.

– Возможно, но мне приходится за это платить. В личной жизни – одиночеством. В работе – мизерной зарплатой и конфликтами с начальством. В литературе – проблемами с издателями. А ты, не ломая себя, имеешь все, что тебе нужно.

– Женщине всегда приходится платить за то, что мужчинам дается бесплатно, – спокойно сообщил Бекетов.

– В таком случае остается надеяться, – сама не зная, язвит или серьезна, заметила Марина, – что Кристинка умеет поступиться собой, не слишком при этом страдая.

– Ну, за нее можешь не беспокоиться. У нынешнего поколения нет такого понятия, как чувство собственного достоинства. Зато она по-детски ревнива, так что при необходимости повод для расставания найти будет несложно.

Всплывший в памяти эпизод неожиданно закончился, словно оборвалась кинопленка. Дальше Марина вспоминать не хотела, но и этого было достаточно.

– Я пересказала почти дословно, Игорь Витальевич. С точки зрения логики все действительно выглядит нелепо, но я… я ведь знаю этого человека! Я знаю, когда он искренен, а когда нет. Да, он был в тот день на себя не похож, в каком-то странном нервном напряжении, но убивать себя не собирался.

– Я полагаю, – хмуро уточнил Талызин, – вы, Марина, вряд ли видели, как кто-то из гостей с вороватым видом совал в карман роковой пузырек?

– Я сама об этом думала, – вздохнула Марина. – Я точно помню, что, вернувшись к гостям, посмотрела, стоит ли он на месте. Да, стоял. Но больше я на него не обращала внимания.

– Я вообще не понимаю, почему это у вас в лаборатории так беспечно бросают яды. Кто угодно, приходи и бери?

– Игорь Витальевич! А вас не удивляют, что то же самое происходит в любом хозяйственном магазине? Продается полно ядов – плати и бери.

– Ты имеешь в виду, против тараканов? – заинтересовалась Вика.

– Я имею в виду какой-нибудь «Комет» для борьбы со ржавчиной. Он у меня чуть в раковине дыру не прожег – представляешь, что бы он сделал с желудком! Но никто не воспринимает его как яд, он предназначен для другого. Так же и в нашей лаборатории. Если уж на то пошло, можно утверждать, что у нас там полно аппаратуры для убийства. Любой электрический прибор, употребленный не по назначению, – это именно оно.

– Хочется верить, вы никогда не возьметесь за убийства, Марина, – с некоторым почтением заметил следователь.

– Да не отвлекайтесь на ерунду! Итак, Бекетов собирался бросить жену, – многозначительно произнесла Вика. – А она об этом знала? Марина, она не могла вас подслушать?

– Подслушать? – изумилась Марина. – Я не знаю. Перегородка там тонкая. Кто угодно, если бы подошел близко…

– Вот именно! Она подошла, услышала и его отравила. Все ясно.

– Да, – констатировал Талызин, – слава богу, ты не прокурор, а то полетели бы головы! А вам, Марина, тоже все ясно?

Гостья неуверенно пожала плечами.

– Я бы ни рискнула обвинить кого-то конкретно. У Ани действительно есть мотив… даже если она ничего не слышала, она не могла не знать о… Но мотив – это еще не значит… В конце концов, все мы в той или иной степени ревновали – кроме Кристинки, наверное. Да, есть еще Панин! Конечно, Аня ушла от него пять лет назад, но он до сих пор ее любит.

– Быть того не может, – энергично возразила Вика. – Тем более, она стала такая толстая.

– Любит, – твердо сообщила Марина. – Я вижу, как он на нее смотрит. А такие вот выдержанные, они могут очень удивить. В общем, я не уверена в том, кто именно это сделал.

– К тому же, – хладнокровно напомнил Талызин, – версия о самоубийстве впрямую ничем еще не опровергнута.

– Игорь Витальевич! – горячо воскликнула Марина. – Хорошо. Если вы мне скажете: «Марина, я убежден, что это самоубийство». Как только вы мне это скажете, я попытаюсь выбросить все из головы. Не знаю, сумею ли, но вас беспокоить больше не стану.

Она, вздернув подбородок, прямо и выжидательно взглянула собеседнику в глаза.

– Значит, дело ведет Богданов? – вздохнул тот. – Ладно, могло быть и хуже. Он, по крайней мере, мужик без гонора. Завтра… короче, завтра посмотрим.