Текст книги "Шутка с ядом пополам"

Автор книги: Александра Авророва

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

– Вика! – возмутилась Марина. – Ничего подобного! Расскажу все, что нужно, не слушайте ее, Игорь Витальевич.

– А ты молчи, ты не умеешь обращаться с людьми. Молчи и учись, пока я жива. Ну, что скажешь, великий сыщик?

Игорь Витальевич наблюдал за развитием событий с большим интересом. Его жена распоряжалась с апломбом опытного полководца, глаза ее сверкали энтузиазмом. Этот открытый, искренний энтузиазм, столь противоположный его собственной флегме, одновременно привлекал его и смешил. А ведь по большому счету, она совершенно права. Талызин был глубоко убежден, что Марина не убийца и что ее алиби истинно. Он знал, что, в отличие от большинства женщин, она умеет молчать и ей можно многое доверить. И, наконец, она действительно в курсе взаимоотношений, сложившихся вокруг Бекетова, и способна прояснить различные важные моменты.

– Так что скажешь, великий сыщик?

– Вьешь ты из меня веревки, вот что скажу.

Вика радостно подпрыгнула, чмокнула мужа в щеку, потом скороговоркой спросила:

– Что мне тебе за это хорошего сделать? Ну, хочешь, я… ладно, потом придумаю, ну, говори же, говори! Ты всех видел или нет? У кого из них есть алиби? Правда, жена самая подозрительная? Очень противная, да? А почему ты поверил, что его убили? А эта девочка, она сильно переживает? Ну, что молчишь?

– Поскольку ты не даешь ему возможности вставить слово… – улыбнулась Марина. – Игорь Витальевич, а почему вы решили, что это не самоубийство?

– Голову на отсечение я бы не дал, – уточнил осторожный следователь. – Однако склоняюсь к данной мысли, склоняюсь. Во-первых, предсмертная записка не от руки. Как бы человек ни привык к компьютеру, все же подозрительно. Во-вторых, отпечатки пальцев на пузырьке.

– Чьи? – жадно встряла Вика.

– Бекетова.

– А, – она разочарованно хмыкнула.

– Только его? – это уже Марина.

– Да. Причем довольно странные – без большого пальца. Я бы так ничего наливать не стал.

Талызин продемонстрировал, как именно, и выжидающе глянул на Марину.

– И он бы не стал, – подтвердила та. – Ничего плохого с руками у него не было. И непонятно, куда делись отпечатки Татьяны Ивановны. Она накануне хватала пузырек, точно помню. Зачем их стирать?

– Именно. Это момент фактический, но есть еще психологический. Я склонен согласиться с вами, Марина. Бекетов был не в том настрое, чтобы всерьез думать о самоубийстве. В конце концов, человек, который собирается отравиться, не станет прикладывать усилий, чтобы расстаться с постылой женой. Его это вряд ли будет сильно волновать. Да и что касается интеллекта… Все уверяют, что последнее время активнее всего Бекетов работал с Гуревичем, а Гуревич говорит, никакой деградации в помине не было. Правда, он совсем мальчишка, однако то же самое подтверждаете вы. Да и по всем параметрам Бекетов не должен быть склонен к суициду. Активный, психически и физически крепкий мужчина. А вот на потенциальную жертву он очень даже похож.

– Никогда не думала о нем как о потенциальной жертве.

– Понимаете, Мариночка, вот иногда изучаешь жизнь какого-нибудь типа и с тоскою думаешь: «Ну, кто ж тебя, такого серого, захотел прикончить? Кому ты, бедняга, мог помешать?» В данном случае подобным вопросом не задаешься. Кстати, вы знаете, что Гуревич требовал у Богданова подробного расследования, поскольку считает, что покончить с собой Бекетов не мог?

Марина вскинула изумленные глаза, и следователь кивнул:

– Так что вы, Мариночка, не одиноки. Не представляю, как вы с ним ладите? В жизни не видал подобного юнца.

– И не увидите. Женька – уникум. Я сегодня все утро о нем думала. Вот вы познакомились с ним, Игорь Витальевич, и теперь понимаете сами, легко ли найти ученого, который согласится с ним работать. Но как представлю, что такие способности пропадут даром, просто сердце болит! Та сволочь, которая убила Володю… не исключаю, что одновременно она загубила жизнь Женьке.

«Примерно то же говорил Петренко, – вспомнил Игорь Витальевич. – Не зря он показался мне искренним».

– Гуревич очень уважает вас, Марина. И Петренко вас уважает. Но вот признайтесь, за что вас так невзлюбила Кристина? Я был просто поражен.

Марина вздохнула.

– Ох, Игорь Витальевич, я сама во всем виновата… Вы ведь тоже работаете с людьми. Есть законы психологии, они не менее верны, чем законы физики, да? Один из них – не просят, так не лезь с советами. И вот вроде бы прекрасно все это знаешь и понимаешь, а иногда не в силах удержаться. Потом коришь себя, да дело сделано.

– И что ты ей посоветовала? – заинтересовалась Вика.

– Понимаешь, Вичка, я ведь сама влюбилась в Володю в Кристинкины годы и много перемучилась, пока поняла свои ошибки. Мне казалось – вот перестану быть студенткой, барьеры между нами рухнут, и я буду счастлива. А на деле оказалось наоборот. Пока между нами были барьеры, я была ему интересна, а стоило мне превратиться в элемент быта, как и требования ко мне стали соответствующие. А Кристинка, она мало того, что собиралась бросить учебу, так еще и поступала лаборанткой к Володе на кафедру. Я хотя бы ухватила свои пять лет романтических отношений, а она… ладно, я еще понимаю, почему она ушла из университета – он бы не стал спать со своей студенткой, а ей, видимо, не терпелось. Но мелькать перед ним целыми днями на работе просто глупо! Тем быстрее она бы ему надоела. Кстати, я до сих пор уверена, что права. Права, разумеется, не в том, что пыталась ее отговаривать, а в том, что она совершала большую ошибку.

– Так ты ей рассказала, что ты… что вы с ним…

– Да нет, разумеется. И вообще, я, конечно, не говорила – ты ему надоешь, и он тебя бросит. Я старалась выражаться аккуратно. И тем не менее, нечего мне было лезть. Если уж родители не смогли ее убедить, кто такая я? Да, Игорь Витальевич, надеюсь, у нее с алиби нормально? В среду в двенадцать она должна была сидеть в лаборатории.

– Не знаю, – пожал плечами следователь.

– А почему не знаешь? – насторожилась жена.

– Ну, – несколько смущенно сообщил он, – когда я спросил про алиби, ей стало плохо. У нее же астма! А повторять вопрос я побоялся.

– Надо же, – искренне удивилась Вика, – а ты, оказывается, падок на молодых девиц. В жизни б не подумала!

– При чем здесь это? У девочки случился приступ, и я отвез ее домой. Что я, по-твоему, садист?

– А ты знаешь, что астма – болезнь в большой степени нервная? Почему эта девица так разнервничалась от вопроса про алиби? И вообще, приступ астмы очень легко подделать.

– Ты бы уж решила – или она разнервничалась, или притворялась. Чего придираешься к девчонке?

– А нечего ей злобствовать на Маринку. Это подозрительно.

– А ей не нужно алиби, – вдруг вмешалась Марина. – У нее же нет мотива! На тот момент Володя принадлежал ей – или должен был принадлежать в ближайшем будущем.

Вика кивнула:

– Тогда перво-наперво расскажи нам про Анну Николаевну. Она действительно была в среду у матери или врет?

– С нею я еще не беседовал.

– И зря! Поговорил бы с нею, глядишь, другие б тебе и не понадобились. Ну, не дуйся! А с кем ты еще беседовал, кроме этой юной фифы?

– С Гуревичем, Некипеловым, Петренко и Паниным. Если краткое общение с последним можно назвать беседой.

– Это как? – уточнила Марина.

– Стоило мне представиться, как он заорал, что я хочу пытать его в застенке, однако по причине демократического времени этот номер у меня не пройдет. Пока я приходил в себя от подобного заявления, он сбежал. Скажите, Мариночка, он вообще адекватен?

– Вполне. Вы меня просто поразили, Игорь Витальевич. Николай Павлович тихий, спокойный человек. Воды не замутит! То есть что у него внутри, я не знаю, но внешнее поведение такое. Да я ни разу в жизни не слышала, чтобы он повысил голос! Он действительно на вас кричал?

– Еще как.

– С ума сойти! Я ничего плохого про него не думала, но теперь… Может, у него запоздалая ревность? Хотя ничего себе запоздалая – на пять лет. Пять лет ожидал удобного момента, и наконец дождался. Бред!

– Слушай, – вмешалась Вика, – ты вроде говорила, он свою Аню до сих пор любит? Может, они действовали сообща?

– И как ты себе это представляешь, Вичка? Для надежности лили яд в четыре руки? Отравление – не тот вид преступления, где требуются сообщники. Скорее уж можно предположить, что он сам… понял, что его драгоценную Анечку бросают, обиделся и…

Талызин встрепенулся.

– А разве его это не обрадовало бы, Мариночка? Аня вернулась бы к нему.

– Не думаю, что обрадовало бы. Он неудачник, и любил он ее, как неудачник. Конечно, ее уход был для него ударом, но он даже не пытался бороться. Он всегда был у нее под каблуком и хотел ровно того же, чего она. И, если уж на то пошло, отравление – преступление как раз в его духе. Без прямого физического контакта. Только… он человек непростой, и его странное поведение с вами… оно может объясняться какими-то другими, неизвестными мне и совершенно безобидными причинами. Мне трудно представить его убийцей.

– А кого легко?

Вместо ответа Марина спросила:

– А как дела с алиби у остальных? Может, кого-то можно сразу отмести? Я, например, знаю, что у Панина в среду выходной, а Сережка Некипелов загружен с утра до вечера. Женька Гуревич должен был учиться, а Андрей Петренко работать над диссертацией.

– Да, он говорит, что сидел в читальном зале, и даже ссылался на библиотекаршу. Оттуда можно незаметно уйти?

– Думаю, да. Оставляешь книги на столе и уходишь. Мы в студенческие годы в буфет так ходили. А уж заметят твое отсутствие или нет… как повезет. Что еще вам сказал Андрюша?

– Очень славный парень, и говорил совершенно откровенно.

– Неужели? – весьма ехидно осведомилась Марина.

– А почему нет? Правда, был не вполне логичен. Похоже, никак не решит для себя, убийство это или самоубийство. То ему кажется, что тост произносился всерьез, то начинает подозревать Анну Николаевну из-за ее ревности. Но это как раз подтверждает его непричастность. Преступники, если они не круглые дураки, стараются не противоречить сами себе.

– Пожалуй. Так что он сказал?

– В основном повторил то, что мне говорили вы, а из нового… Пока вы с Бекетовым беседовали за перегородкой, между Анной Николаевной и Кристиной разразился скандал. Анна Николаевна кричала, что не допустит, чтобы ее муж достался этой шлюхе, а Кристинка парировала, что он живет с женой из жалости, а не по любви.

Вика многозначительно произнесла:

– Ага!

Марина же осведомилась:

– А Некипелов про этот скандал рассказывал?

– Нет. Он вообще показался мне не вполне откровенным.

– Сомневаюсь, что он вполне откровенен даже с собственной женой, – заметила Марина. – Это не в его характере. Но врать впрямую без необходимости не стал бы.

– Скажите, Мариночка, а он что-нибудь выиграл от смерти Бекетова?

– Ну… вы так ставите вопрос… он ведь в двенадцать был на занятиях, да?

– А оттуда можно незаметно уйти?

Собеседница засмеялась.

– Незаметно для студентов – вряд ли. Такое счастье они не упустят!

– Это я уточню. Но вы не ответили.

– Что считать выигрышем, Игорь Витальевич. Теперь Сережа возглавит данное научное направление, создаст собственную школу, а при Володе он не имел ни малейших шансов. Не только он – никто.

– А для него это важно?

– Да, конечно. Он очень самолюбив. Карьера для него важнее денег. Талызин вспомнил обсуждение пресловутого серендипити и кивнул. Да, Некипелов самолюбив, и успехи Бекетова его раздражали. Только достаточно ли этого, чтобы решиться на убийство?

Марина словно подслушала его мысли.

– Сережа очень практичен, а преступление – вещь опасная. Не думаю, что он стал бы рисковать.

– Но если он хотел возглавить научную школу… другой выход у него был?

– Разве что уехать за границу. Володя бы никогда не уехал, это точно, а Сережа теперь мог бы.

– Почему теперь?

– За последние годы он очень укрепил свои позиции. Я, по-моему, говорила, его даже пригласили в турне по университетским городам США. Так что ему вполне могут предложить там достойное место работы, хотя, конечно, возглавить что-либо за границей ему не светит.

– Почему?

– Он же русский, а везде продвигают своих.

– Значит, – предположил Талызин, – поэтому Бекетов и не уехал бы никогда?

– Ну, Бекетов – тот и в Африке Бекетов. У него даже каннибалы превратились бы в фанатиков науки. Я имею в виду обычного человека, вроде Сережи.

– Значит, Некипелову крупно повезло? Произошло то единственное, что позволяет ему добиться лидерства?

– А ему вообще везет, к тому же он никогда не делает глупостей. Если б он совершил преступление, то только умное и безопасное, и вы бы его не раскрыли.

– Игорь раскрыл бы, – недовольно пробурчала Вика. – Сравнила его с каким-то там Некипеловым! Сама только что сказала, он – полный ноль.

– Ничего подобного я не говорила. Он очень умный и довольно талантливый человек. А главное, удачливый. Игорь Витальевич правильно отметил – произошло то единственное, что позволяет ему добиться цели. И с ним так всегда. А вот с Паниным наоборот. Наверняка со смертью Володи он должен в чем-нибудь проиграть.

– В чем, например?

– Например, если бы Володе удалось заставить Аню уйти, рано или поздно она могла бы вернуться к первому мужу. А теперь, когда она не брошенная жена, а безутешная вдова, вернется вряд ли. Нет, я не утверждаю, что это так, просто слишком хорошо знаю бедного Николая Павловича.

Неожиданно следователь произнес:

– Все подозреваемые были с Бекетовым в дружеских или еще более близких отношениях. А скажите, Марина, есть среди них кто-нибудь, в чьем хорошем к нему отношении вы настолько уверены, что для себя полагаете: этот человек не мог бы его убить?

– Женька, – не задумываясь, ответила Марина.

– И все?

– Не знаю. У остальных мужчин я не исключаю оттенка зависти, а у женщин – ревности. Хотя все они в той или иной мере Володю любят.

– Зачем вы усложняете? – удивилась Вика. – Его убила жена. Она знала, что он ее бросит.

– И другие знали, – заметила Марина. – Знали, что, даже если заподозрят неладное, первый кандидат в убийцы – именно она. Это очень всем удобно. Нет, не буду врать, мне самой кажется, что она виновата, но нельзя обвинять человека, пока не отсечешь все остальные варианты.

– Значит, вам кажется – виновата она? – уточнил Талызин.

– Да, но учтите – я очень ее недолюбливаю и поэтому вряд ли объективна.

«Крайне необычное заявление, – подумал Игорь Витальевич, – притом типичное для Марины».

А она между тем продолжала:

– Я ее недолюбливала еще до того, как она родила от Володи. Я знала ее в качестве жены Николая Павловича, и ее манеры всегда казались мне жутко неестественными. А меня, как ни странно, притворство часто раздражает на чисто физическом уровне. Как скрип железа по стеклу. И все равно я до конца не уверена, что… что это сделала она. Для меня тут кое-что не состыковывается.

– Что именно?

– Это чисто психологический момент и, возможно, полная глупость, но… Пусть я знаю Аню поверхностно, зато давно. Можно сказать, полжизни. Мы ровесницы, а она вышла за Николая Павловича еще студенткой. Действовать по обстановке – это не ее девиз. Ее девиз – семь раз отмерь, один отрежь. Я ни разу не видела, чтобы она приняла скоропалительное решение. Ее нервирует одна мысль о том, что решать надо быстро. Вот составить план заранее и терпеливо выжидать удобного случая – это вполне в ее духе.

– Правильно, – кивнула Вика. – Вот она и выждала.

Марина отрицательно покачала головой.

– Как я себе представляю ситуацию? Кто-то услышал дурацкий Володин тост, и это навело его на мысль о безопасном убийстве. Времени мешкать и обдумывать у преступника не было. В тот же вечер он уносит с собой пузырек – значит, уже успел составить план. Выполнение плана он тоже не откладывает в долгий ящик – назавтра же приходит и убивает. А Аня, например, вопрос о том, куда поехать в летний отпуск, всегда начинает решать зимой. Такой у нее характер.

– Может быть, – не отступала Вика, – она давно задумала убить своего мужа. Как узнала, что у него есть Кристинка, так и задумала. Проблема была только в том, чтобы выбрать подходящий способ. Она решила терпеливо ждать, пока подвернется удобный случай, и дождалась. Как тебе?

Ее подруга неуверенно пожала плечами.

– А Панин? – поинтересовался следователь. – Он мог решиться быстро?

– Ох, – вздохнула Марина, – еще вчера я ответила бы – нет, но раз он на вас накричал… Показатель того, что мое мнение о характере человека ничего не стоит. Если Панин, оказывается, способен накричать, так я не знаю, на что еще он может быть способен. Одно скажу точно – если он принял скоропалительное решение, то это для него не норма, а жест крайнего отчаяния. Считается же, что даже кошка в состоянии стресса способна прогнать собаку.

– А для кого скоропалительные решения – норма?

– Для везунчиков, вроде Андрея Петренко или Сережки Некипелова. Они привыкли, что обстоятельства вечно складываются в их пользу, главное – не упустить шанс. Им не приходится заранее планировать, что-то предпринимать, удача подваливает к ним сама, а они быстренько хватают ее за хвост. Еще на скоропалительные решения способна Кристинка – по своей эмоциональности и нежеланию смотреть вперед и хоть немного предугадывать последствия собственных поступков. А Лидию Петровну с Татьяной Ивановной я знаю плохо.

– А не может оказаться, что убийство вызвано внеличными мотивами? – полюбопытствовал Талызин.

– Это как?

– Например, кто-то захотел завладеть научным наследием Бекетова. Этот мотив реален?

Марина пожала плечами.

– Могли ли убить Пушкина, чтобы завладеть его черновиками? Сомневаюсь.

«Надо же, – удивился Талызин, – второй раз сегодня всплыл Пушкин. Совсем недавно его упоминала Кристинка». Вслух же сказал:

– Жаль. Я, грешник, люблю работать над преступлениями, имеющими корыстные мотивы, с ними все гораздо проще. Значит, больших денег это никому бы не принесло?

– Ну, тот же Панин, например, мог бы постепенно разбирать материалы, публикуя их под своей фамилией. Этого ему хватило бы на всю жизнь. Но зачем ему это? Он любит заниматься наукой и способен писать статьи сам, а честолюбия полностью лишен. К тому же у Володи свой стиль, от которого нелегко избавиться, некая парадоксальность мышления, и, если кто-нибудь догадается… Позор на весь научный мир! А уж Некипелова, выдающего чужие результаты за свои, я вообще не представляю. Он слишком себя для этого уважает. А Андрей, тот не сможет в этих результатах самостоятельно разобраться. Боюсь, Игорь Витальевич, тут тупик.

– Да Игорь и сам в это не верит. Просто ему не хочется завтра разговаривать аж с тремя овдовевшими дамами, – ехидно предположила Вика. И, что интересно, была совершенно права.

День 3. Суббота

Назавтра Игорь Витальевич, верный себе, решил наиболее вероятную кандидатку в преступницы оставить на десерт. Разумеется, то была Анна Николаевна. Хотя врожденная добросовестность заставляла следователя, по выражению Марины, «отсекать остальные варианты», он изначально склонялся к тому, что преступление совершила жена. Во-первых, такова статистика – чаще всего, как ни странно, убивают членов собственной семьи. Во-вторых, у нее имелся наиболее очевидный мотив. Скорее всего, она знала, что муж (который даже не был ей официальным мужем) собирается ее бросить. Знала наверняка! На этом настаивает Гуревич, и его слова подтверждаются рассказом Петренко о ссоре Анны Николаевны с Кристиной. Итак, отец ее детей хочет уйти к другой. Правда, судя по отношениям с Татьяной Ивановной, он продолжал бы помогать материально, однако ей этого казалось недостаточно. Она явно цеплялась за Бекетова всеми возможными средствами – вот и применила средство наиболее радикальное. На дне рождения Анна Николаевна окончательно убедилась в том, что альтернативы нет, к тому же глупый тост навел ее на мысль о более-менее безопасном для нее способе убийства. Действительно, почему возникла необходимость замаскировывать убийство под самоубийство? Потому, что преступник понимал – в случае чего именно он станет первым подозреваемым, значит, следует хорошенько замести следы. Если бы, например, Некипелов задумал под шумок избавиться от своего гениального коллеги, ему не было бы нужды в камуфляже. Милиция, обнаружив преступление, сразу вышла бы на Анну Николаевну, а он остался бы в стороне. Правда, есть одно исключение – Панин. Тот не захотел бы бросать тень на любимую женщину, поэтому тоже был заинтересован в том, чтобы выдать смерть Бекетова за добровольную. Вот он, кандидат номер два.

Однако вернемся к Анне Николаевне. У нее железное алиби – в среду днем она с детьми была у матери. Интересно, много ли на свете матерей, не пожелающих подтвердить слова единственной дочки – вне зависимости от их правдивости? Разумеется, поговорить с мамашей придется, но принимать ее уверения всерьез не стоит. Вот если имеются свидетели из посторонних, тогда другое дело. Вообще-то, при иных обстоятельствах с поисков свидетелей стоило бы начать. Если кто-нибудь из соседей Бекетова видел, как в день убийства туда приходил один из подозреваемых, ситуация сразу упростилась бы. Однако подобный опрос требовал массу времени и был прерогативой оперативников. Типичное задание для мальчишки-практиканта. Но поскольку расследование было неофициальным, привлекать посторонних пока не хотелось. Оставим эту меру на крайний случай. Возможно, дело разрешится чисто логическим путем. Если все будет указывать на Анну Николаевну и ни на кого другого, ее наверняка нетрудно будет вынудить признаться.

Короче, Талызин предпочел начать сегодняшний опрос с Татьяны Ивановны или Лидии Петровны. Лучше с первой – она живет на окраине. Съездить туда, отмучиться – и вернуться в центр.

Дому было лет пятнадцать. Кодовый замок не работал, лифт тоже. Надписи на стенах интриговали. Впрочем, жизненный опыт подсказывал, что наиболее непонятные термины являются названиями современных рок-групп. Хотя рок, кажется, отжил свое? Надо будет уточнить у Лешки. Дверь открыли, даже не поинтересовавшись, кто звонит. На пороге стояла худая и изможденная пожилая женщина. Хотя нет, она же ровесница Вики, ей всего сорок! Да, Татьяна Ивановна Брыль выглядит не лучшим образом. Разумеется, немалую роль в этом играет наряд, чем-то похожий на монашеский – длинная черная юбка, черная кофта, а на голове черный платок. Лицо опухшее, заплаканное, без грамма косметики. Талызин обрадовался, что ему не придется быть дурным вестником – вестник в эту квартиру явно уже прилетал.

– Здравствуйте, Татьяна Ивановна. Меня зовут Игорь Витальевич, я расследую обстоятельства смерти Владимира Дмитриевича Бекетова.

– Проходите, пожалуйста, садитесь. Хотите чаю?

– Неплохо бы.

За чаем женщина будет чувствовать себя менее скованной, да и вообще эта процедура сближает.

– Выражаю вам свои соболезнования, Татьяна Ивановна. Давно вы узнали печальную новость?

– Позавчера. Мне позвонил Сереженька. Сережа Некипелов, очень славный мальчик, Володин ученик. И сегодня звонил, сказал про похороны. Они будут завтра.

– Вы, наверное, были ошеломлены? Или после дня рождения ожидали чего-то подобного?

Татьяна Ивановна вскинула глаза – ввалившиеся, темные, лихорадочно блестевшие.

– Я была ошеломлена. Кто мог этого ожидать?

– Я имел в виду тот тост… вы ведь помните? – осторожно поинтересовался Игорь Витальевич.

– Конечно. Это я запомню на всю жизнь. И почему я не выкинула этот пузырек в окно? Но Володя обещал мне, что не сделает ничего подобного. Я не думала, что он меня обманет.

– Обещал? Когда?

– Сразу после… после этого эпизода. Мы стояли у окна, и я пыталась убедить его, что так нельзя, а он сказал: «Не бойся, Таня, я этого не сделаю».

– Тогда зачем же он всех напугал?

Татьяна Ивановна вздохнула:

– Есть за ним такой грех – суесловие. Что каждому должно быть свято, ему объект для шуток. Я и решила – пошутил. Этот грех еще не смертный.

Талызин незаметно огляделся в поисках иконы. Да, вот она, в красном углу. С убеждениями Татьяны Ивановны все было ясно.

– Значит, признаков депрессии вы у Владимира Дмитриевича не наблюдали?

– Ни малейших. Наоборот. У него все очень хорошо шло с наукой, он сам сказал. Или вот, видите? Пианино Машеньке купил, в воскресенье только привезли. Я не одобряла, но с ним не поспоришь.

Игорь Витальевич искренне удивился.

– А чем пианино плохо?

– Девочка у нас не слишком-то целеустремленная. Сами понимаете, десять лет. Сегодня ей одно подай, завтра другое. Еще неизвестно, научится ли играть, и тратить такие деньги… У Володи ведь еще двое детей, хорошо ли от них отрывать? А он только смеется. Мол, захотела Машка учиться музыке, так имеет право попробовать, а Юрка с Леночкой и так имеют больше, чем нужно. И с Машкой поспорил, что через месяц она не сможет сыграть ему пьеску из «Детского альбома» Чайковского. Если она выиграет, он поведет ее с подружкой в «Макдональдс» и закажет им все, что они только пожелают. Машка три вечера над нотами сидела, я и не ожидала от нее этакой усидчивости! Первую октаву уже выучила назубок.

Татьяна Ивановна вздохнула, и у Талызина защемило сердце. Вот и осталась Машка без отца, а вместе с нею Леночка и Юрка. Ужасно! Человек собирается жить, делать открытия, вести ребенка в «Макдональдс», а ему – раз! – яд в кофе. Хочется верить, это сделал кто угодно, только не измученная, из последних сил держащая себя в руках женщина, тихий вздох которой проник вдруг до самой глубины души.

– Татьяна Ивановна, – извиняющимся тоном произнес следователь, – мне для протокола нужно… Не подскажете, когда вы последний раз видели Бекетова и где вы были в среду около двенадцати?

– Видела во вторник, на дне рождения, а в среду была работе, – удивленно сообщила та. – Я в библиотеке работаю, здесь неподалеку. С одиннадцати и до шести.

«Раз здесь неподалеку, то от университета за тридевять земель», – отметил про себя Игорь Витальевич.

– А почему вы об этом спросили? Он в это время… умер?

– Да, примерно в это время.

Татьяна Ивановна пристально посмотрела на собеседника, ахнула – и в мановение ока потеряла сознание. Пока Талызин вскочил, чтобы ее подхватить, она уже уже упала на пол, опрокинув стул. «Да что я стал такой медведь, черт побери! – выругался он про себя, приводя женщину в чувство. – Одну довел до приступа, другую до обморока. И что я такое ей сказал?»

– Простите, – произнесла Татьяна Ивановна, открывая глаза. – Это нервы. Спасибо!

Она вцепилась следователю в плечо и не отпустила, даже когда он усадил ее на диван. Лихорадочное возбуждение отражалось на ее вмиг раскрасневшемся лице.

– Игорь Витальевич! – воскликнула она. – Не обманывайте меня! Это вопрос жизни и смерти! Это больше, чем вопрос жизни и смерти, гораздо больше! Скажите – он ведь не покончил с собой? Его убили? Скажите мне!

Пальцы женщины так крепко сжались, что следователь вынужден был разжать их силой.

– Может быть, и убили, – согласился он. – Не исключено.

Татьяна Ивановна счастливо рассмеялась, прижала ладони к горящим щекам. – Его убили! Как же я сама этого не поняла? Он не мог совершить смертного греха! Никогда, ни за что! Он не будет гореть в аду! Я, наверное, буду, а он никогда! Я отмолю его! Вы ведь знаете, – она ласково улыбнулась собеседнику, – самоубийцу не спасут никакие молитвы. Нет греха страшнее! Его нельзя отпевать и хоронить в освященной земле. Мы совершали страшный грех, обманывая церковь. Я была готова взять грех на себя, но бога ведь не обманешь. Если б вы знали, какой груз сняли вы с моей души! Если б вы знали!

– Я не очень понял, – уточнил следователь, – кто и как обманывает церковь.

– Завтра его будут отпевать. Я обязана была пойти к священнику и предупредить его, что Володя – самоубийца, и священник отказался бы от него. Только я бы не сделала этого и навеки погубила свою душу, а душу Володи не спасла бы. Но теперь все прекрасно. Его душа спасется.

– Он был верующим?

– Не так, как мне хотелось бы, – немного помрачнела Татьяна Ивановна. – Ему не хватало простодушия. Веру, ее грешно поверять логикой. Он часто пренебрегал обрядовой стороной. Говорил: «Танечка, неужели ты веришь, что Господь Бог – формалист?» Этими вещами не стоит шутить, но такой уж у него характер. И все-таки он был православным человеком и понимал, что есть смертный грех.

Смутившись и отведя взгляд, она добавила:

– Вот вы, наверное, думаете – какой же он православный, если всю жизнь живет с женщинами в грехе? Только тут мало его вины, тут вина наша. Я, например… Не знаю, простит ли меня Господь, но жалеть о прошлом не могу. Когда умерла моя мама – она долго и тяжело болела, лежала парализованная, и я ухаживала за ней, – так вот, мамочка умерла, когда мне было тридцать. До тридцати я жила по Божьим заповедям, а тут бес начал искушать. Покоя себя не находила, горем маялась, все было не в радость. Церковь забросила. Потом поняла – одиночество меня мучает. Ребеночка захотелось. Так захотелось – сильнее рая. А легко сказать? Красоты Бог не дал, от мужчин шарахалась, да и не знала их почти – где мне, такой, найти себе мужа? Вот и решила – лишь бы дитя родилось, а без мужа обойдусь. И сразу про Володю вспомнила. Так и встал перед глазами!

– Вы уже были знакомы?

– Так, видела два раза. У тети Лиды. Дудко Лидия Петровна, она моей маме двоюродная. Только я мало в те годы понимала. Мне и в голову не приходило, что между ними… Ей сорок пять было, ему сорок, но на вид он был не старше меня, честное слово! Я думала, он ей просто знакомый. Короче, отыскала я его и все, как есть, рассказала. Что ничего мне от него не нужно, все беру на себя, только бы ребенка родить. А откажет – с тоски помру. И померла бы, поверьте! – Она, помолчав, задумчиво добавила: – Иногда удивляюсь – за что мне, грешнице, такое счастье? Машка красавица растет – будто и не моя вовсе. И первая в классе ученица. Все ей легко дается.

Татьяна Ивановна снова помолчала, затем нервно, словно в полубреду, продолжила:

– Я тогда как все это представляла? Встретились и разошлись. Так и обещала Володе, да не выдержала характера. Стала к нему захаживать. Еще объясняла для себя – живет, мол, мужчина один, нуждается в женском пригляде. Обед приготовить, в квартире убрать. Прихожу – а он не гонит. Наоборот, ласковый такой, добрый. Я и верить не могла в такое счастье.

– А как же Лидия Петровна? – вырвалось у удивленного Талызина.

– А тетя Лида сама передала мне его из рук в руки, представляете? Все рассказала – какую еду любит, какие у него привычки. Я только тогда поняла, что между ними было. Тетя Лида – очень мудрая женщина, хотя в ее мудрости много цинизма. Сказала: «Мне сорок пять, пора и о старости подумать. Если сейчас не найду себе хорошего мужа, потом будет сложнее. А ты еще молодая, поживи в свое удовольствие». А через год они расписались с Борисом Васильевичем. Очень порядочный человек, вдовец, из военных. Живут душа в душу. А мне Володя взял и предложил переехать к нему. Мог бы забыть и про меня, и про будущего ребенка, а он нет, не забыл. Хотя имел полное право – весь грех был мой, и ответственность вся была на мне. Потом Машка родилась. Он-то мальчика хотел, но и ей был рад. Пять лет мы вместе прожили. Для меня это были годы счастья. Но я знала, что это временно. Незаконное счастье, понимаете? Незаслуженное. Я словно одолжила его у той женщины, которая была Володе суждена от Бога, а не пришла бы к нему сама.