Текст книги "Шутка с ядом пополам"

Автор книги: Александра Авророва

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

Анна Николаевна опешила лишь на миг, а затем тоненьким детским голоском кокетливо спросила:

– Но ты же к ней не вернешься, любимый? Куда тебе эта старуха? Я гораздо лучше!

Она похлопала ресницами, улыбнулась и нежно прижалась к мужу. Женя не знал, куда девать глаза. К тому же он никак не мог решить, искренна она или играет.

– Действительно, что может вызвать у мужчины большее отвращение, чем поблекшая женщина, – неожиданно согласился Бекетов. – Особенно если есть возможность сравнить с молодой – по-настоящему молодой. Обвисшие телеса, морщины, вялая кожа, вены на ногах…

Он произносил это, отстранившись от Анны Николаевны и изучающе на нее глядя. Возможно, он ничего особенного не имел в виду, однако Жене вдруг почудилось, что рядом с его учителем стоит не человек, а анатомическое пособие – вот они, обвисшие телеса, вот морщины, вялая кожа, а все вместе заставляет брезгливо поморщиться. Видимо, Анна Николаевна ощущала то же самое. По крайней мере, каждое новое слово заставляло ее вздрагивать, как от удара. Владимир же Дмитриевич словно ничего не замечал, с явным удовольствием продолжая перечень. Но вдруг она выпрямилась, вскинула голову и, сложив губы кукольным бантиком, нежно просюсюкала:

– Спасибо, родной! Таня по сравнению со мной действительно старуха. Мало того, что она намного старше, она еще совершенно за собою не следит!

– Молодость вряд ли вернешь при помощи косметической маски, – задумчиво заметил Бекетов, взяв с письменного стола фотографию и вертя ее в руках.

Эта фотография Кристины, открыто красующаяся на столе, сразу удивила Женю. Лицо Анны Николаевны дрогнуло, нарочитая детскость исчезла, возникла гримаса ненависти и боли. Взгляд уперся в юное существо на снимке, казалось, готовый прожечь насквозь. Однако ничего не произошло. Женщина повернулась и покинула комнату, аккуратно затворив за собою дверь. Бекетов, чуть приподняв брови, с интересом наблюдал за ее уходом. Ни сочувствия, ни жалости в его глазах Женька не заметил. Зато – удивительное дело – испытывал их сам. Сочувствие и жалость, смешанные с отвращеньем и презреньем. Впрочем, устыдившись неуместной сентиментальности, он быстро вернулся к мыслям о турбулентных потоках. И вот теперь дурацкая сцена встала перед глазами, как живая, и снова вызвала острое желание, чтобы ее никогда не было. Например, чтобы это оказалось сном. Женя вздернул голову и с вызовом произнес:

– Анна Николаевна знала, что Владимир Дмитриевич не хочет с ней больше жить, и знала про Кристинку. Я готов подтвердить это под присягой.

Следующим, кого Талызину удалось подкараулить в университете, был Некипелов. Марина назвала его удачником, а Гуревич сообщил, что тот всегда получает необходимые гранты и не имеет проблем с публикацией научных результатов. Именно таким этот человек и выглядел – спокойный, моложавый, элегантный. Он беседовал с учениками, которые жадно ловили слова учителя и восхищенно смеялись его шуткам. Талызин стоял в сторонке и ждал. Наконец, юноши ушли.

– Я к вам, Сергей Михайлович, – обратился следователь.

– Слушаю вас внимательно.

Сказано предельно вежливо, однако с налетом иронии. Легкая ирония вообще была свойственна манерам Некипелова.

– Вот мое удостоверение.

Сергей Михайлович кинул взгляд на корочки, и брови его взлетели вверх.

– Вот как? Вы – следователь? И вы действительно полагаете, что ваша, не скрою, весьма достойная профессия дает вашему отпрыску привилегии при получении зачета?

Игорь Витальевич опешил. Отпрыск у него и впрямь имелся – дочь от первой, давно умершей жены. Она замужем, работает бухгалтером. Есть еще Лешка – отпрыск Вики.

– Какого отпрыска вы имеете в виду?

– Ну, Талызина, разумеется. Ведь ваша фамилия Талызин?

– Несомненно, – признал Игорь Витальевич.

– Вы ведь по поводу этого вашего разгильдяя? Что ж, он у вас, можете быть уверены, не дурак и в принципе учиться способен. Но для достижения результата требуется прикладывать усилия, иначе не бывает. Делать домашние задания, посещать практические занятия…

– Нет-нет, – прервал Талызин. – Я здесь совершенно по другому поводу. Я по поводу смерти Владимира Дмитриевича Бекетова.

– Погодите, – рука собеседника сделала изящный легкий жест. – Так вы не отец Дениса Талызина?

– Нет.

Некипелов улыбнулся, потом даже засмеялся – весело, однако отнюдь не безудержно.

– Простите, Игорь Витальевич! Сейчас как раз тот период, когда меня особенно атакуют родители нерадивых студиозов. Вот я и принял вас за одного из них. Так чем обязан?

– Я выясняю обстоятельства смерти Бекетова.

– Да? А разве они в чем-нибудь неясны? – изумился Сергей Михайлович.

– Ну… для самоубийства у человека должны быть серьезные причины…

– То есть вы подозреваете убийство? – не стал ходить вокруг да около Некипелов. – Оставьте эту мысль, только зря потратите время. Вы не знаете Владимира Дмитриевича, да и вообще научную среду. Это самоубийство, и причины имелись весьма серьезные.

– Какие же?

Некипелов пожал плечами.

– Да именно те, которые указаны в предсмертной записке. Ослабление интеллектуального потенциала. Понимаю, большинству это покажется бредом, но для настоящего ученого это не так. Интеллектуальные игры – наш наркотик. Привыкнув ежедневно получать соответствующую дозу, без нее уже не выдержишь.

– То есть вы сами тоже собираетесь в определенном возрасте покончить счеты с жизнью? – буднично осведомился Талызин.

– Я? – собеседник хмыкнул. – Вопрос интересный. Пожалуй, нет. Моя жизнь не исчерпывается наукой, и, когда я не смогу ею больше заниматься, то, полагаю, найду… пусть не равноценную, но хоть какую-то замену. Однако думать об этом страшном времени заранее смахивает на мазохизм.

– А жизнь Бекетова исчерпывалась наукой?

– Несомненно. Помните, у Тургенева? «Он поставил всю свою жизнь на одну-единственную карту и, когда эта карта оказалась бита, сломался».

– Вы не слишком-то грустите об этой смерти, – не спросил, а констатировал следователь.

– Ошибаетесь, – спокойно возразил Некипелов. – Я многим обязан Владимиру Дмитриевичу, да и вообще отношусь к нему с огромным уважением. Именно поэтому я уважаю его право самому выбирать свою судьбу. Он-то как раз не сломался, а предпочел иной путь…

– Если он действительно сделал это сам…

– А что, есть причины считать иначе?

Сергей Михайлович выжидающе помолчал и, не дождавшись аргументов, добавил:

– Поговорите с теми, кто хорошо его знает. С коллегами, с женой. Думаю, тогда ваши сомнения рассеются. Пусть они расскажут вам, что он был за человек, и вы получите адекватную картину случившегося. Любой… или почти любой… подтвердит вам, что для Владимира Дмитриевича указанная им причина самоубийства совершенно естественна.

– Вы сказали – почти любой?

– Ох, – вздохнул Некипелов, – это профессиональное – стремление к безусловной точности даже там, где ей не место. Ведь в том, что касается людей, безусловной точности не бывает. Я подразумевал, что если вы случайно попадете на Гуревича – есть такой студент – или, к примеру, на мою коллегу Марину Лазареву, то вряд ли они предоставят вам объективную информацию, но если обратитесь к любому другому…

– А что, эти двое – известные вруны?

– Ну, что вы, – улыбнулся Сергей Михайлович. – Просто их отношение к Владимиру Дмитриевичу далеко от объективности. Только это я и имел в виду.

– А остальные к нему объективны? Жена, например?

– Жена, разумеется, глубоко его любит, но это не мешает ей видеть его таким, каков он есть.

– А Гуревич и Лазарева?

– Вы уверены, что вам это нужно? Я упомянул их совершенно случайно.

– Да, мне это нужно, – подтвердил Талызин.

– Хорошо. Тем более, тут нет никакой тайны. Они оба настолько влюблены в Бекетова, что доверять их суждению о нем я бы не рискнул.

– Оба? – ужаснулся следователь. – И Гуревич?

Некипелов снова сделал изящный жест рукой и легко рассмеялся. – Я вовсе не намекаю, что Владимир Дмитриевич имел гомосексуальные наклонности – упаси боже! В данном вопросе сомнений быть не может. Разумеется, я имел в виду не сексуальную влюбленность, а нечто иное. Гуревичу восемнадцать, он избалован, самоуверен, одинок и чертовски талантлив. Встреча с Бекетовым открыла новый этап его жизни – научной жизни, но он как раз тоже из тех, для кого этим термином исчерпывается все. Он вознес Бекетова на пьедестал – и, кстати, рано или поздно это кончилось бы крахом. Не сотвори себе кумира!

– А Лазарева?

– Мариночка – очаровательное существо, мы все ее обожаем! Сделав столь неожиданное заявление, Сергей Михайлович, снисходительно улыбнувшись, пояснил:

– Женщины в нашей профессии – большая редкость, а привлекательные женщины – редкость вдвойне. Разумеется, никто не требует от них логического мышления и адекватного восприятия действительности. У них другие достоинства! Мариночкина эмоциональность приятно разнообразит скучноватую разумность нашего мужского коллектива. Как там у Чернышевского? «Это словно теин в чаю, букет в благородном вине». Но употреблять неразбавленный теин опасно для жизни.

– Мне бы попроще, без метафор, – буркнул Талызин, сам удивившись, как его задело явно неуважительное отношение к подруге жены.

– Извольте. Хотя Марина Лазарева старше Гуревича почти вдвое, ее отношение к Бекетову не менее восторженное. Она его просто боготворит.

– А разве он этого не заслуживает? Я слышал, он – гений.

– Ну, – пожал плечами Некипелов, – я бы не стал бросаться столь серьезными терминами. Скажем так: Бекетов, несомненно, один из самых талантливых ученых, которых я встречал за свою жизнь – а поездил по свету я немало.

– А чем отличается ламинарный поток от турбулентного? – неожиданно для себя поинтересовался Игорь Витальевич.

– Движение ламинарного четко детерминировано, а турбулентный практически непредсказуем.

– А что такое серендипити?

Сергей Михайлович удивленно поднял брови.

– А вы тщательно подготовились. Но серендипити – это не научный термин, это жаргон. Нечто вроде неожиданной и не до конца оправданной научной удачи.

– Разве научная удача отличается от любой другой?

– Конечно. Найти упавшее тебе на голову яблоко и съесть его способен каждый, а чтобы на основании этого открыть закон всемирного тяготения, надо быть Ньютоном. Правда, данный пример не вполне корректен. Даже если легенда о яблоке достоверна, не сомневаюсь, что Ньютон сделал бы свое открытие и без этого эпизода. Приведу другой пример. Допустим, известно, что определенный эксперимент приводит к определенному результату, и требуется уточнить, какой именно из аспектов является существенным. То есть следует изменить один из, предположим, ста параметров и провести эксперимент заново. Если результат сохраняется, изменяем другой параметр и так далее, пока не наткнемся на нужный – тот, без которого результат изменится. В среднем разумно предположить, что на нужный параметр вы наткнетесь где-нибудь с пятидесятой попытки. Согласны?

– В среднем – конечно.

– Так вот, если раз от разу, год из года нужный параметр вы всегда получаете в первой десятке опытов, вот оно, серендипити. А если в последней – парадокс Панина.

– Что?

– Простите, это я к слову.

– Панин Николай Павлович – ваш коллега и ученик Бекетова, – заметил Талызин. – Вы о нем?

– В некотором роде. Мы на кафедре так шутим. Ему в подобных вещах фатально не везет.

– А вам?

– Можете считать, что мой средний показатель – тридцать пять. Только зачем это вам?

– Вы сами сказали – я недостаточно знаю ученых и научную среду. А Бекетов, значит, обладал этим самым серендипити?

– В полной мере. Однако не склонные к зависти коллеги предпочитают называть это высокоразвитой интуицией. Огромное преимущество Владимира Дмитриевича – и основной его недостаток.

– Преимущество – это ясно, но почему недостаток?

Некипелов задумчиво посмотрел вдаль.

– Физика относится к разряду естественных наук, не так ли? То есть изучающих природу. Даже теоретическая физика – не абстрактная дисциплина, основанная на формальной логике, вроде чистой математики, а наука об основополагающих свойствах реального мира. Подчеркиваю – реального. Поэтому основа ее – эксперимент. На основании набора экспериментов выдвигается теория, единственный способ подтверждения или опровержения которой опять-таки экспериментальный. А Бекетов… он сперва сочинял теорию, а потом искал ее подтверждения.

– Но ведь находил?

– В основном да, однако с методологической точки зрения данный путь порочен. Нельзя надеяться на озарение, рано или поздно удача тебе изменит. Кстати, так оно и произошло. Если б Владимир Дмитриевич послушал меня и сменил методологию, – в голосе ученого впервые зазвучало волнение, – если б он сделал это, так до сих пор был бы жив!

– Вы считаете?

– Конечно. Когда он говорил об ослаблении умственного потенциала, речь не шла дебилизме или чем-то подобном. Он оставался крайне умным человеком, просто озарения его оставили. Так ведь можно работать и без них – но он упрям, как… Ладно, чего уж теперь! Сергей Михайлович раздраженно махнул рукой и с явным усилием возвратился к привычной корректности.

– А мне говорили, общение с Гуревичем вернуло Бекетову научную молодость, – заметил Талызин.

– Неужели? Это вам кто говорил, Гуревич? Учтите – у этого парня мания величия.

– Не только он.

– Да? Будем считать, вашему конфиденту виднее. Однако жизнь подтвердила мою точку зрения. Вы ведь знаете про тост, произнесенный на дне рождения?

– Я не уверен, что он произносился всерьез.

– Да кто ж такими вещами шутит? – поднял брови Некипелов. – Физики – народ суеверный.

– Да, кстати! Вас не удивляет, что столь верующий человек, как Бекетов, покончил с собой?

– Верующий? Да что вы! Я сказал – суеверный, а это совсем другое.

– Но разве он не был верующим?

– Ну… как большинство в наше время. Мне кажется, он был крещеный, возможно даже, иногда заходил в церковь поставить за родителей свечку. Но чтобы догматы той или иной религии казались ему предпочтительней, чтобы православие как набор определенных норм поведения играло действительно существенную роль в его жизни… абсурд!

Игорь Витальевич бросил другой пробный шар.

– А то, что Бекетов до последнего следил за своим здоровьем, занимался спортом? Нехарактерное поведение для самоубийцы.

– Вам, разумеется, виднее, – чуть улыбнулся Сергей Михайлович, – только не уверен, что самоубийство относится к мероприятиям, планируемым на пятилетку вперед. «В третьем квартале покончу с собой, а теперь пущусь во все тяжкие». Полагаю, именно пятидесятилетие – достаточно неприятная дата – навело Владимира Дмитриевича на соответствующую мысль, а до этого он жил по привычной схеме.

– Хорошо, посмотрим на ситуацию с другой стороны, – не стал спорить Талызин. – Вы говорили, Бекетов поставил всю свою жизнь на одну карту – науку. После утраты озарений его жизнь опустела, и он покончил с собой. Но разве для него не было еще одного существенного аспекта, способного сделать жизнь привлекательной? Я подразумеваю женщин.

– Восхищаюсь вашим профессиональным мастерством, Игорь Витальевич! – иронически прокомментировал Некипелов. – За столь короткое время собрать такое количество сплетен…

– Не надо быть мастером, чтобы по списку гостей на дне рождения сделать определенные выводы. Там, по-моему, собрались две категории лиц. Ученики и любовницы, я правильно понял?

– Вам лучше знать. Я стараюсь не лезть в чужую личную жизнь.

– Сергей Михайлович! – не меняя флегматичного тона, обратился Талызин. – Неужели вам хочется являться по повестке в прокуратуру, подписывать бумагу об ответственности за дачу заведомо ложных показаний или за уклонение от таковых и беседовать под стрекот пишущей машинки?

Тот пожал плечами.

– Я не даю ложных показаний и не уклоняюсь. Просто не люблю сплетен.

– Когда человек погиб, это уже не сплетни, а сбор фактов.

– Прекрасно. Спрашивайте меня о любом факте, с удовольствием отвечу.

– Перечислите, пожалуйста, гостей, собравшихся на день рождения, и расскажите, что вам известно о взаимоотношениях каждого с Бекетовым.

– Пожалуйста! Панин Николай Павлович, мой коллега. Я уже упоминал сегодня парадокс Панина. Это не мешает ему быть одним из любимых учеников Владимира Дмитриевича. Их отношения не испортились даже после такого наверняка известного вам события, как уход к Бекетову Колиной жены Ани.

– Удивительно! – не удержавшись, съязвил Игорь Витальевич.

– Ничего удивительного. Это научный мир, здесь… Как там в песне?

«Первым делом – самолеты, ну, а девушки потом».

– А почему Анна Николаевна ушла от первого мужа?

– Ну, это вы лучше спросите у нее. Я не обладаю достаточной проницательностью, чтобы обосновывать поступки женщин. Не исключаю, что они и сами-то обычно не в силах этого сделать. Я лишь готов осветить факты. Далее по хронологии иду я. Бекетову пятьдесят, Панину сорок четыре, мне тридцать восемь. Мы с Владимиром Дмитриевичем не во всем были согласны – я уже говорил о расхождениях в методологии, – но это не мешало дружеским отношеньям. Бекетов был и остается моим единственным учителем. Следующая по времени учебы Мариночка Лазарева, я уже характеризовал ее отношение к Бекетову. Далее Андрюша Петренко, ему двадцать пять. Очень перспективный парень, жалею, что в свое время не попал в руки ко мне.

– Но теперь, когда он остался без руководителя, вы ведь можете…

– Могу, – улыбнулся Некипелов, – но, надеюсь, вы не полагаете это достаточным поводом для убийства? Мы все же помешаны на науке не до такой степени. Хотя убежден, что мой стиль работы подходит парню больше. Впрочем, взаимоотношения с Бекетовым у него были прекрасные, без сучка без задоринки. Думаю, если б не Бекетов, Петренко бы остался в Америке. Он ведь там недавно защитился.

– И ему предлагали остаться?

– Да, но он совершенно прав, что отказался. Там он бы погряз в рутине. Он еще не наработал нужного научного потенциала и научного авторитета, чтобы диктовать свои условия. И с его отношением к науке вряд ли наработает. Сами понимаете, наших там берут на должности гораздо худшие, чем следовало бы. Я, например, и то не рискнул бы там остаться, хотя мой научный авторитет достаточно высок. Вот скоро съезжу, проведу там ликбез для местных ученых – и вернусь. Пока я живу здесь, они вынуждены признавать мое превосходство, но, переедь я к ним, и любой местной бездари будут предоставлены условия гораздо лучшие, нежели мне. Правда, с точки зрения доходов выгоднее быть на последних ролях в Америке, чем на первых у нас, но это уже другой вопрос. Так, далее идет Гуревич – о нем мы уже говорили. С учениками все.

Талызин мысленно отметил, что и этот собеседник отнес Марину к ученикам. Однако, судя по всему, он не мог не знать, что в свое время ее и Бекетова связывало нечто большее. Или мог?

Между тем Некипелов продолжал.

– Теперь остальные. Нынешняя жена Бекетова Анна Николаевна. Мать двоих его детей – сына и дочки. Взаимоотношения? Разнообразные, как и в любой семье. Бывшая жена Татьяна Ивановна. Мать его дочери. Взаимоотношения ровные. Она работает библиотекарем, сами понимаете, при какой зарплате, так Владимир Дмитриевич на неофициальных началах платит на ребенка хорошие алименты. Ну, и видится регулярно. Так, еще Лидия Петровна, давняя знакомая, и юная лаборантка Кристина. Кажется, огласил весь список. Вы удовлетворены?

– По поводу двух последних… какие отношения были у них с Бекетовым?

– Помня об ответственности за дачу ложных показаний, не смею утверждать ничего определенного. Думаю, хорошие отношения – иначе он бы их не пригласил.

– А как кто среагировал на заявление Бекетова о самоубийстве?

Сергей Михайлович пожал плечами.

– Разумеется, все перепугались и принялись уверять его, что с ним все в порядке.

– Все?

– По-моему. Но учета я, разумеется, не вел.

– Удивительно, что никто не выкинул этот пузырек, – флегматично заметил следователь.

– А вы прозорливы! Кто-то ведь действительно пытался… Таня, да. Очень впечатлительная дама. Она схватила пузырек и пыталась выкинуть в окно, но Николай Павлович ей не позволил, мотивировав тем, что пузырек заприходован. Поскольку Таня работает в фондах библиотеки, аргумент ее убедил.

«Панин не дал выбросить яд? Интересно», – подумал Игорь Витальевич, а вслух произнес:

– В дальнейшем вы этот пузырек видели?

– Разумеется.

– Когда?

– Вчера, когда ваш любезный коллега просил его опознать.

– А кто его унес из лаборатории, вы не помните?

– Понимаете ли, – кротко, словно безобидному дебилу, объяснил Сергей Михайлович, – нельзя помнить или нет то, о чем ты никогда не знал.

Талызин, которого все больше раздражала ирония ученого, не выдержав, спросил напрямик:

– Мне сообщили, что Бекетов собирался расстаться с Анной Николаевной ради Кристины.

Некипелов молчал.

– Так что же? – поторопил его Талызин.

– Ничего. Вы утверждаете, будто вам так сообщили. Не имею оснований вам не верить. Полагаю, вам действительно это сообщили.

– Но вы сами… вы знаете об этом?

Сергей Михайлович тряхнул головой, чтобы отогнать навязчивое видение, однако оно упорствовало. Удивительно, после своей смерти Бекетов стал занимать в мыслях бывшего ученика куда больше места, чем все последние годы. Наверное, столько, сколько в славные студенческие времена. Тогда Сережа тоже вел с учителем непрекращающийся внутренний диалог, поверял его мнением собственные поступки, обдумывал случайно брошенные фразы. Но в те дни это было естественным, а теперь глупо. Вот зачем в памяти всплыл случайный и, прямо скажем, неуместный в данный момент эпизод? Накануне рокового дня рождения после последней пары Сергей заглянул в лабораторию. Владимир Дмитриевич был там – сидел, задумчиво наблюдая за работой примитивного макета, долженствующего иллюстрировать студентам типы потоков. Господи, ну, чего нового он мог извлечь из этой ерунды?

– О, привет, Сережа! Смотри…

– Смотрю. И что?

– Наводит на размышления. Вот он, турбулентный поток. Система, в которой число уравнений заведомо меньше числа неизвестных. Непредсказуемая система. А как же Лаплас с его принципом детерминизма? Якобы уже в момент большого взрыва движение каждого атома было предопределено.

– Лапласа давно опровергли.

– Да нет, Сережа. Ему перестали верить на слово – это другое дело, а чтобы опровергнуть… Курс математической логики утверждает, что есть суждения, которые в принципе невозможно ни опровергнуть, ни доказать.

– Так вы склоняетесь к детерминизму?

– И да, и нет. Турбулентные, непредсказуемые течения. Это, наверное, метафора нашей жизни. Взаимоотношения людей, их встречи и расставания – что это, как не турбулентные потоки? Но так кажется каждому из нас в отдельности, и для каждого из нас в отдельности это безусловная правда. И в то же время некто, наблюдая со стороны, обнаружит, что средний человек имеет одну целую, три десятых ребенка, вступает в брак ноль целых, семь десятых раза и еще много всяких интересных вещей. Это тоже будет правдой – хотя он не сможет предоставить в доказательство ни одного типа, количество детей у которого и впрямь один и три десятых.

Не зная, как реагировать на странное заявление, Некипелов произнес:

– Вы сегодня в философском настроении.

– Еще бы! Ведь мне завтра пятьдесят. Солидный возраст.

– Вам столько не дашь.

– Прибереги это для дам, Сережа, – пожал плечами Бекетов и, неожиданно добавив в тон иронии, заключил: – Кстати, завтра ты их увидишь.

– Кого?

– Моих милых дам. Завтра вечером в лаборатории большой сбор. Ученики и дамы. Надеюсь, придешь?

– Разумеется. А кто будет?

– Женька, ты, Андрюха, Коля. Марина, конечно. Аня, Таня, Кристинка. И – помнишь? – незабвенная Лидочка. Для тебя – Лидия Петровна. Помнишь ее борщи?

– Такое не забывается. Еще котлеты. Но вы не шутите? Все они вместе?

– Именно. Вот уж, этот поток не назовешь ламинарным! Заранее предвкушаю массу неожиданностей.

– А я – одну детерминированность, – вздохнул Сережа. – Крупный, полновесный скандал.

– Ерунда, что-нибудь придумаю. Кстати! Ты ведь у нас гений толерантности. Так вот, если между Аней и Кристинкой возникнет напряженность, будь другом, не вздумай ее гасить.

– То есть вы специально хотите свести их двоих? А остальные – для отвода глаз?

– Ну, Сережа, – засмеялся Бекетов, – это уж слишком. Я действительно хочу вас всех видеть. И тем не менее из всякой ситуации надо извлекать максимум полезного, согласен?

Вообще-то Некипелов был весьма сдержанным человеком, но в присутствии учителя иногда вел себя, как мальчишка. Вот и тут взял да откровенно спросил:

– Вы хотите бросить Аню ради Кристины?

Владимир Дмитриевич удивленно поднял брови, и только тут до Сережи дошло.

– Простите! Бестактный вопрос. Я не собирался…

– Я рад, что ты еще не разучился задавать бестактные вопросы. Да, я хочу расстаться с Аней.

Бекетов помолчал, затем кивнул и медленно повторил:

– Я хочу расстаться с Аней.

– Для нее это будет страшным ударом.

– Знаю. Разумеется, я приложу все усилия, чтобы это для нее смягчить. Черт побери! – вдруг горячо воскликнул он. – Не понимаю, сколько она может терпеть и на кой черт я ей дался!

– Ваш тип личности почему-то очень привлекателен для женщин, – не без зависти прокомментировал Сережа.

Видимо, зависть слишком явно прозвучала в голосе, поскольку Бекетов ответил:

– Брось, Сережка! В этом ровно столько минусов, сколько и плюсов. У нас у обоих с тобой по два брака, и от каждого дети. Но ты еще не дошел до той мысли, которая посетила меня на исходе пятого десятка. Не стоит заводить детей, если их мать – не та женщина, с которой ты будешь в силах провести всю жизнь.

– А если такой нет? Или она любит другого?

И тут же перевел разговор в другое русло:

– А вы не боитесь, что Лидия Петровна оскорбит Марину? Она ведь ненавидела ее со страшной силой. Я хорошо помню тот период.

– Да, но в результате поле брани осталось за Лидой, так что она имела основания успокоиться. Скорее ей впору оскорблять Таню, но с Таней у них прочный мир. Кстати, тебе не кажется, что Кристинка чем-то на Марину похожа?

– Внешне? Что-то есть. Я имею в виду, от Марины той поры.

– Разумеется, внешне. Внутренне она совсем другая, тем и интересна. Хотя и тут есть нечто общее.

– Что же?

– Возможно, дело в возрасте, но Кристинка пока совершенно естественна. Много ли ты знаешь подобных женщин? Ведь они по природе актрисы. Нет, не волнуйся, оскорбить Маришу я Лиде не дам. Мариша – создание хрупкое.

– Мне так не кажется. У нее весьма твердый характер.

– Одно другому не мешает.

На этом беседа не кончилась, но продолжение уже не так настойчиво просилось на ум, и Некипелов его прогнал. Без того следователь уставился в удивлении, ожидая ответа. Впрочем, эпизод пронесся в памяти всего за несколько секунд.

– Так вы знали о намерении Бекетова бросить жену ради Кристины?

– Понятия не имел. Мы с ним не говорили на подобные темы, предпочитая обсуждать новости науки. Простите, мне надо идти.

– Погодите! Последний вопрос как раз об этом. Как вы считаете, после Бекетова остались какие-то научные результаты? Я имею в виду, неопубликованные или незавершенные.

– Наверняка.

– И что с ними будет?

– Спасибо, что напомнили, – любезно поблагодарил Сергей Михайлович. – Скорее всего, доведением их до кондиции займется Панин, но если он не захочет, я сделаю это сам.

– Как вы полагаете, эти результаты могут иметь… скажем… материальную ценность?

– Вы предполагаете, я или Панин отравили учителя, дабы завладеть его научным наследием? – откровенно сделал вывод Некипелов. – Оригинальная идея! Только имейте в виду, мы разрабатываем не крылатые ракеты, а теоретические научные концепции. Наука же в нашем несовершенном мире – не самая выгодная стезя. Я могу идти?

– Да – ответив, когда вы последний раз видели Бекетова и где вы были в среду около двенадцати дня.

– Разумно, мы ведь должны позаботиться об алиби. У меня в среду занятия с десяти и до пяти, что может подтвердить большое количество студентов. Владимира Дмитриевича я видел во вторник на его юбилее. Вы удовлетворены? Я пока свободен?

Талызин молча кивнул. Он был не слишком-то доволен собой. Некипелов, при всей своей очевидной уклончивости и склонности передергивать, прав в одном – здесь совсем иной мир и иные люди, чем те, к каким Игорь Витальевич привык при рутинной следственной работе. Поведение криминального авторитета, с трудом закончившего среднюю школу, было проще истолковать, чем вызывающие закидоны гения-студента или холодную иронию сноба-преподавателя. Остается надеяться, что с Паниным повезет больше. Судя по отзывам, тихий, покладистый человек.

Шум из аудитории, где читал лекцию Панин, был слышен еще в коридоре.

Талызин, воровато оглядевшись, посмотрел в щелочку между дверями. Сутулый пожилой тип в мятом, испачканном мелом пиджаке бубнил что-то себе под нос, не обращая внимания на студентов. А они, что характерно – на него. Вот в таком оригинальном согласии прошли минуты до звонка.

– Николай Павлович? Я хотел бы с вами поговорить. Моя фамилия Талызин, я следователь прокуратуры и занимаюсь расследованием обстоятельств смерти Бекетова.

– Вчера меня уже допрашивали по этому поводу, – срывающимся фальцетом заявил Панин.

– Да, конечно, но я хотел бы прояснить некоторые моменты.

И тут тихий, покладистый человек, сжав кулаки, выкрикнул:

– Не дождетесь! Сейчас не те времена, когда милиция могла прийти выкручивать руки ученым! Вы не при коммунягах работаете, господин следователь! Это при коммунягах вы безнаказанно пытали людей в своих застенках, теперь вам этот номер не пройдет! Я буду жаловаться, я напишу в газеты, на телевидение! Вы еще пожалеете!

Талызин, что при советской власти, что теперь не имеющий привычки пытать людей в застенках, решил воззвать к логике.

– Вы ошибаетесь, Николай Павлович! Я просто хотел бы с вами побеседовать. В неформальной обстановке, по-товарищески. Разве это для вас же не удобнее, чем повестка в прокуратуру?

– Гусь свинье не товарищ! – нервно сообщил Панин. – Повесткой, только повесткой. А еще лучше – в кандалах! А сплетничать с вами в святых стенах университета – ищите себе, господин следователь, другого стукача!

И нелепой походкой пожилого, привыкшего к сидячей работе мужчины он быстро проковылял по коридору и скрылся за углом. «Да уж, – ошарашено подумал Игорь Витальевич, – выбрал я себе покладистого фигуранта, нечего сказать! Если уж якобы тихоня меня облаял, то как меня встретит юный Петренко, страшно даже представить…»

Но, что интересно, вновь попал пальцем в небо.

Андрей стоял в коридоре напротив лаборатории и мрачным взглядом сверлил дверь. Мрачность с его обликом совершенно не вязалась. На задорном лице немного повзрослевшего, но вряд ли остепенившегося Тома Сойера должна была сверкать жизнерадостная улыбка, а рукам следовало пристраивать среди почтенных стен университета дохлую кошку, но никак не покоиться в карманах. Впрочем, до конца совладать со своей природой парню не удалось. Да, он вроде бы стоял в коридоре, однако ни на секунду не прекращал движения – то шаркал ногой, то подскакивал, то вертелся. Талызину даже стало смешно.