Текст книги "Искра Свободы 6 (СИ)"
Автор книги: Александр Нова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)
Глава 18
Ночь без Ока
Двери Ордена закрылись за спиной, и я несколько секунд стоял на ступенях, собираясь с мыслями. И, отбросив лишнее, зашагал к пристани. Лис с Амели ждали там, где я их оставил.
Я посмотрел не на них, а на воду у кормы. Амели поняла мой невысказанный вопрос и едва заметно кивнула. Груз на месте. И добавила:
– Ты бледный, как брюхо у рыбы.
– Жить буду, – ответил я. – Пора отчаливать, и так задержались. В Ордене ничего серьёзного не произошло, просто поговорили.
Мои соратники демонстративно окинули взглядом разрезанные рукава и штанины, опухший локоть и так же демонстративно промолчали.
Мы с Лисом сели на вёсла и пошли против течения. Я грёб только правой рукой, но 14 Силы для этого хватало. Вечером дошли до руин, где произошёл бой с «фениксами». В них же и переночевали. Следов прежней битвы не осталось: за полторы недели дождь всё убрал за нами.
К Конфлюану вышли утром. Перед последним поворотом я надел доспех, начищенный до блеска. Две шпаги закрепил на поясе. Шлем оставил в мешке, чтобы было видно голову и лицо. Ничего не скрывающая, заметная на весь фарватер вывеска: «Это плывёт Эллади Фир».
– Ты в этом грести собрался? – спросила Амели.
– Я в этом собрался быть узнанным.
– Утонешь – вытаскивать не буду.
– Я вытащу, – отозвался Лис. – Доспех дорогой.
На заставе меня узнали издали. Вернее, мою экипировку. Сразу же опустили верёвку, перегораживающую реку. К приказу Арно пропускать меня без досмотра отнеслись со всей серьёзностью.
– Правь к заставе, – приказал я Амели.
– Так флагами же не сигналят, можно идти дальше, – возразила девушка.
– Так нужно, правь к заставе.
Амели что-то пробурчала под нос, но курс изменила.
На заставе меня встретил тот же начальник, что досматривал нас в прошлый раз. Только теперь он не изображал важного чиновника. Он отчаянно пытался изобразить спокойствие, но выходило плохо.
– У меня к вам никаких вопросов нет, господин Фир. Проплывайте, – сразу же выпалил начальник, едва мы пристали.
– Зато у меня к вам есть. Про отправленного неизвестно куда гонца. И о том, что случилось потом, – жёстко ответил я и ступил на причал.
Мне нужно было, чтобы этот крысёныш меня запомнил. Чтобы вся застава запомнила, как Эллади Фир с командой уплыл в сторону Сен-Бернара. А не в сторону храма настоятеля Савара.
– Я вас не понимаю… – начал начальник.
Я сделал шаг ему навтречу и тихо произнёс:
– Ну, если ты не понимаешь, то, думаю, господин Арно поймёт прекрасно, – вот теперь в глазах продажного начальника появился страх. – Но мы можем уладить это дело между собой, правда?
Страх сменился пониманием. А потом напряжением, выдававшим работу мозга по подсчёту взятки. Сколько нужно дать, чтобы хватило, но чтобы не переплатить?
Начальник заставы как бы невзначай сунул руку в карман, а потом протянул мне слегка сжатую ладонь, якобы для рукопожатия.
– Конечно, господин Фир, – с улыбкой произнёс он.
Я ответил на рукопожатие и ощутил в ладони холод металла. Монета. Золотая.
– Я рад, господин начальник заставы, что наши разногласия урегулированы, – сказал я. Мой собеседник кивнул.
Вот теперь он меня точно запомнит. И будет постоянно вспоминать, как пришлось отдать целый золотой. Я сел обратно в лодку, и мы поплыли дальше. Свёрток под кормой прошёл заставу вместе с нами. В полуметре от сапог начальника, который так и не узнал, что в этот раз действительно кое-что пропустил без досмотра.
Километра через два, за поворотом, где берег зарос ивняком, Амели вывела лодку в заводь. Прежде чем тащить лодку на берег, она ещё раз нырнула под корму и вернулась со свёртком. Смолу снаружи облепили песок и тина, но внутри всё осталось сухим: кожа своё дело сделала.
Мы затащили лодку в кусты, забросали ветками, и Лис прошёлся вдоль берега, стирая следы на песке. С воды заводь выглядела нетронутой, словно в ней никогда ничего не прятали.
Метрах в пятиста от лодки устроили тайник. Я там спрятал свои латы и шпаги. В этом лесу никто не должен увидеть Эллади Фира. Только случайную ватагу охотников. Свёрток, но уже без двух гранат, картриджи, алхимия на продажу, портняжные иглы – в общем, всё ненужное в операции, отправилось следом.
Лис достал свой короткий меч и передал мне, я прицепил оружие за спину. Покупать отдельный клинок не рискнул, это слишком заметно. Мне должно хватить и этого, короткого. Вступать в поединок я не собирался.
Дальше – по суше, почти строго на восток. Лис вёл нас так, будто шёл по собственному дому. Я не видел ни тропы, ни зарубок, но охотник ни разу не остановился, чтобы подумать или выбрать направление.
К вечеру лес стал реже, потянуло сыростью, и я услышал реку. Порог издавал ровный, недовольный гул, будто вода спорила с кем-то на дне.
За порогом русло уходило вправо, крутым коленом, и течение выносило всё, что в нём плыло, к левому берегу. Пологому, заросшему, с широкой отмелью. Вдоль отмели рос камыш. За камышом – холм, лысый на макушке. С него река просматривалась в обе стороны.
Сам порог перегораживал только часть реки, оставляя проход как раз возле левого берега. И «Смирение» будет вынуждено плыть по нашей стороне.
Место хорошее. Лис с Амели сработали превосходно.
Мы поднялись на холм. Лис остановился чуть ниже вершины, чтобы не выделяться на фоне неба, и присел в траву. Мы с Амели сели рядом.
– Два плота-брандера там, в камыше, – Амели показала на небольшую завод выше по течению, находящуюся сразу за коленом и скрытую зарослями ивняка со стороны реки. – Хворост на них уже уложили. Смола и масло рядом, упакованные. Загрузим на брандеры перед самым делом, чтобы горело лучше.
– Лодка?
– Там же, где и плоты. Плоскодонка. Серая, старая – таких на реке сотни. У бабки в деревне выше по Валери купила, она думает, что я рыбу собралась ловить.
– А что она подумала, когда ты у неё кошки покупала?
– Кошки у кузнеца. В Конфлюане, – Амели посмотрела на меня как на человека, который спрашивает очевидное. – Ты же сам сказал: брать помалу и в разных местах.
– Хорошо справились. Молодцы, – ответил я. На удивление, Амели промолчала.
Сколько ждать, я прикинул ещё когда мы плыли по реке. Точной цифры не получилось: я знал дату выхода из Вальмонта, но не знал скорости «Смирения». Оставалось только предполагать, исходя из прошлого рейса церковного корабля.
– Две ночи, – сказал я. – Нет, всё-таки три.
– А если днём пойдут? – спросил Лис.
Этот вопрос я задавал себе всю дорогу. Днём рулевой увидит плоты издалека. Днём десяток стрелков с высокого борта перещёлкает нас в лодке раньше, чем мы дойдём до середины реки. Днём затея обречена на провал.
– Тогда сделаем то же самое. Только хуже, – ответил я. – Но, думаю, они будут в нужное нам время. Опираясь на скорость, с которой они в прошлый раз сплавали в храм настоятеля Савара и обратно, я посчитал, и выходит, что возле нас они будут как раз в середине ночи.
Лис кивнул. Амели промолчала: ей не понравилось слово «думаю». Мне тоже. Но другого у меня не было.
Лагерь разбили на обратном склоне холма, в ложбине, где костёр не виден с реки. Огонь всё равно решили не разводить. Ужинали всухомятку, перед самым сном.
* * *
Первый день ушёл на подготовку.
Утром я раздал всем «Амулеты Ментальной Связи (F)», и мы надели «Кольца Сопряжения». До Алтарей Владыки далеко, можно использовать его технологии без опасения, что ИИ залезет тебе в голову.
Проверили связь, и Амели вывела плоскодонку из камыша, взяв оба плота на буксир и, пока я смотрел с холма, провела их через колено. Пустые, лёгкие, они шли за лодкой послушно, а на повороте течение подхватило их и потащило туда, куда я и рассчитывал: на отмель. Амели даже не гребла, только правила. Обратно тащили бечевой втроём, спотыкаясь на мокрых камнях, и на это ушло полдня. Зато теперь я точно знал: если корабль будет там, где я прдеполагал, плоты придут к нему сами.
Лис оборудовал себе место на холме и выпустил оттуда в реку с десяток стрел.
– До середины реки добиваю. А дальше и не нужно, – отчитался Лис.
Я достал гранату.
– Этой штукой нас приложили «фениксы» в руинах, – пояснил я. – Когда крикну «гром», закрываете глаза, зажимаете уши, а рот, наоборот, открываете.
Соратники кивнули. Я нашёл камень весом с гранату и до вечера бросал его с лодки в приметную корягу, пока не стал попадать девять раз из десяти.
Остаток дня я лежал на макушке холма и смотрел на реку. Никто не проплыл, если не считать одинокой плоскодонки с рыбаком, который тянул сеть у противоположного берега и ушёл вниз ещё до заката. Лодка выглядела совершенно идентично той, которую купила Амели. Девушка права – таких на реке если не сотни, то десятки точно.
Ночь выдалась ясной. Око Владыки висело на небе и заливало реку ровным светом. При таком освещении плоты увидят с корабля не хуже, чем днём. Я лежал, смотрел на небо и понимал, что вся операция, все кошки, вся смола и все расчёты держатся на облаках, которые я никак не могу заказать.
* * *
На второй день пошёл дождь.
Не ливень. Мелкий, серый, нудный, из тех, что не кончается, потому что ему некуда спешить. Он начался к полудню и к вечеру так и не перестал. Ивняк набух и обвис. Река поднялась на ладонь и потемнела.
Я стоял под ивой у заводи и смотрел, как капли собираются на промасленной коже, которой Амели накрыла горючее, и стекают вниз. Кожа держала. Пока.
Мокрый плот не подожжёшь. Мокрую древесину корабля огонь возьмёт не сразу, а «фениксы» с вёдрами всё потушат. Дождь был на их стороне. Вот так, без всякого Владыки, просто потому, что вода падает с неба. Да, вместе с дождём пришли облака, но что толку от них, если ничего не горит?
– Если придут этой ночью, – сказал я, – придётся делать иначе.
– Как иначе? – спросила Амели.
Отвечать я не стал. Потому что «иначе» означало лодку у борта, кошку, меч и меня одного на палубе против десятка людей в латах. И это «иначе» мне категорически не нравилось.
– К утру перестанет, – сказал Лис. Он сидел у горшков и что-то выстругивал из палки. – Ветер с запада зашёл. Здесь всегда так: с запада приносит, с запада уносит.
Оставалось только молиться Владыке, чтобы я не ошибся и «Смирение» пришло не этой ночью, а следующей. Впрочем, молитвы без Алтаря не работали, так что смысла в них никакого.
Ночью, когда моя вахта уже закончилась, я всё равно продолжал лежать на макушке холма под мокрой мешковиной. Слушал, как капли стучат по траве, и ждал гула движителя. Гула не было. Шумел только порог, ставший громче из-за поднявшейся воды. Я считал капли и сам не заметил, как уснул. Снилась мне какая-то ерунда про отсыревшие спички.
* * *
Лис оказался прав. К рассвету дождь прекратился. Небо не расчистилось: низкие, плотные, серые тучи шли с запада одна за другой, будто кто-то тянул по небу мокрую мешковину. Но с них больше не капало.
Идеально. Если тучи продержатся до ночи.
Мы разобрали хворост с плотов и расставили его вертикально, чтобы просох. Ветер дул сильный, и к закату хворост снова высушило. Мы принялись готовить брандеры.
Уложили распущенную паклю поверх хвороста. Пропитали маслом из бочонка. Смолу из горшков намазали на носовой торец, тот, которым плот коснётся корабля. Закрепили кошки.
Когда закончили, плоты пахли так, что стоять рядом было тяжело. Мы привязали их к плоскодонке за кормой, а лодку – к корню. Течение тянуло вниз, и весь наш плавучий караван, как собака на поводке, рвался к колену. Амели проверила узлы дважды и осталась довольна.
Мы с Лисом поднялись на холм. Амели устроилась у лодки.
Оставалось только ждать.
Стемнело рано. Тучи съели закат, не дав ему разгореться. Око Владыки взошло где-то за ними: небо стало чуть светлее, но до привычной яркости ночного светила ему далеко. Река превратилась в чёрную полосу, на которой белел только порог. С корабля в такую ночь не увидят ничего.
Я лежал и смотрел на реку. И в какой-то момент понял, что порог звучит иначе. Он гудел, как гудел все три дня, но в этом гуле появилось что-то ещё. Ниже. Ровнее. Не вода.
Гул нарастал. Ровный, механический, без пауз.
– Идут, – сказал Лис. Он тоже услышал.
Далеко внизу, там, где река ещё просматривалась с холма, я отчётливо увидел тепловое пятно. Вытянутое, с одной яркой точкой на носу. Фонарь. Что происходить на палубе, разглядеть не удалось. Слишком далеко.
Я ожидал увидеть ещё один яркий огонёк у кормы, там, где стоял движитель. Огонёк был. Но едва заметный. Словно двигатель и не грелся вовсе. КПД, превышающий 90%, или водяное охлаждение? Впрочем, сейчас не до этих вопросов.
«Смирение» пришло ночью. Как я и думал. Как я и надеялся.
Лис уже занимал позицию: бесшумно пригнулся, лук в руке, колчан на бедре. Он растворился в траве, и даже тепловое зрение показывало мне лишь размытое оранжевое пятно, а не яркую фигуру.
Я спустился к лодке, по дороге забрасывая в рот несколько горстей местного аналога пеммикана. Когда закончится работа активных модификаций, времени на перекус у меня может и не быть.
Возле лодки меня меня ждала Амели. Девушка держала в руках закрытый крышкой горшок с углями и, когда я забрался внутрь, молча приподняла крышку. Внутри тлели угли. Я кивнул, и Амели заняла место на корме.
Я сел на нос, лицом вперёд. Меч за спиной, гранаты на поясе, маска на лице, пальцы в перчатках. В перчатке специальное отверстие для «Кольца Сопряжения». Подсмотрел у капитана Джулиано. И никакого доспеха. Без стали на теле я ощущал себя почти голым. Но рисковать нельзя. Слишком приметные у меня латы. И ещё неизвестно, какой путь отступления меня ждёт: возможно, опять вода.
– Как договаривались, – мысленно сказал я. – Идём, когда нос выйдет из-за колена. Не раньше.
– Я помню. Я ведь сама это предложила, – напряжённо ответила девушка.
Лис, наблюдавший с холма, передал по мыслесвязи картинку.
«Смирение» вышло из-за колена так, как мы и рассчитывали: медленно, тяжело, борясь с порогом, прижавшись к нашему берегу. И приближаясь к нашей позиции.
Первым идёт фонарь: жёлтое мутное пятно на высоком носу, освещавшее воду ровно на три шага перед собой и ослеплявшее всех, кто стоит рядом. Потом сам нос. Тёмный, высокий, с бледной полосой обшивки над водой. Потом палуба, уже различимая тепловым зрением.
Две фигуры на носу. Одна на корме, у руля. Вдоль бортов по двое с каждой стороны, и от их тел тепло шло неровно, пятнами: холодная сталь поверх живого. Латы. «Фениксы». Стояли, как стоят в дозоре: неподвижно, лицом к воде, к темноте, в которой ничего не видели.
И у кормы, чуть в стороне от рулевого, низкая фигура над чем-то квадратным и тёмным. Человек стоял на коленях, положив на это квадратное руки, и не двигался.
Брен возле терминала спутниковой связи. Под открытым небом, как и положено по инструкции.
Значит, шесть «фениксов» и двое агентов находится в кубрике. Возможно, ещё несколько человек команды.
Тридцать метров. Двадцать пять. Гул движителя уже совсем рядом. Корабль еле плетётся. Амели сдёргивает верёвку с корня.
Течение подхватывает нас сразу. Лодку, плоты, всё разом тянет из-под ивняка на отмель, прямо в борт поднимающемуся кораблю. Мы несёмся настолько точно, что Амели даже не правит.
Двадцать метров. Пятнадцать.
На носу кто-то поворачивает голову. Красная точка лица сдвигается в нашу сторону. Он что-то видит. Похоже, это агент, а не кто-то из команды. И у него есть «Улучшенное Зрение». Фигура разворачивается, всматривается в реку.
Срываю гранату с пояса и проворачиваю колпачок до щелчка.
– Гром! – кричу я по мыслесвязи.
Амели падает на дно лодки, прячет глаза и уши. Я бросаю гранату, открываю рот и закрываю уши руками.
Цилиндр пролетает над бортом и ударяется о палубу. Я вижу, как двое «фениксов» поворачивают головы на звук, смотрят прямо на гранату.
А потом ночь исчезает.
Белый свет ударяет с палубы вверх, в тучи, и разливается над рекой. «Улучшенное Зрение» справляется, показывает мне чёткую картинку: борт, палуба, вскинутые руки, разинутые рты. Звук приходит следом. Не грохот – удар. По воде, по груди, по ивняку за спиной. Звон селится в ушах, я мгновенно глохну. Гул порога тонет в этом ударе. Всё тонет.
Рулевой на корме отпускает руль и хватается за лицо. Нос корабля, лишившись направляющей руки, поворачивается к отмели.
Пять метров. Три. Один.
Плоскодонка утыкается в борт «Смирения» с глухим деревянным стуком, и я едва не вылетаю из лодки. Плоты наваливаются следом, бьются друг о друга, о лодку, и корабль.
Кошки. Я замахиваюсь и швыряю первую вверх, через планширь. Крюк за что-то цепляется, верёвка натягивается. Вторую кошку кидает Амели, стоя в лодке во весь рост. Мы выбираем канаты, подтягиваем плоты впритык к борту и закрепляем верёвки. Брандеры утыкаются носами в корабль и обмазывают его борт чёрной жирной смолой.
– Поджигаю! – кричу по мыслесвязи и хватаю горшок.
Глава 19
Единственное решение
Высыпаю угли на паклю ближнего плота. Масло вспыхивает сухим, жадным вздохом. Пламя рвётся вверх, вдоль борта, лижет смолу. Обшивка «Смирения» занимается мгновенно. Ссыпаю остаток углей на второй плот, у кормы: мне нужно немного времени. Масло вспыхивает. Хватаюсь за верёвку, которой второй плот крепится к кораблю, и повисаю на ней.
– Уходи! – приказываю Амели.
Она отталкивается веслом от борта. Плоскодонка отходит от разгорающегося корабля, и течение несёт её к отмели.
Активирую «Наследие Героя».
Взбираюсь по верёвке. Борт высокий, в полтора моих роста, но 17+10 Ловкости и кошка превращают подъём в три рывка. Почти бегу наверх, ставя ноги на обшивку. Смола под сапогами тёплая: огонь скоро будет здесь. Фальшборт. Перекатываюсь и падаю на палубу. Слышу свист стрелы, и один из тех, кто стоял на носу, с криком падает.
Активирую «Время Охотника (Е) (5/5)».
25 секунд.
Палуба под ускорением выглядит как картина. У левого борта, там, куда легла граната, двое стоят на коленях и держатся за лица. Один пытается подняться, но латная перчатка скользит по мокрым доскам. У правого борта ещё двое: этим досталось меньше, они стояли дальше и смотрели в другую сторону, но и они наполовину ослепли и оглохли.
Ближний ко мне «феникс» здоровый, в полном доспехе, с полуторным мечом, который он держит перед собой, как слепой держит палку. Атаковать его мечом Лиса бесполезно: латы не пробить – слишком лёгкий, в щель лезвие не загнать – слишком широкое. Прохожу под клинком, кладу обе ладони здоровяку на нагрудник, упираюсь ногами в палубу и толкаю.
Тридцать килограммов железа плюс сам человек. 24 Силы хватает. Здоровяк идёт назад, ударяется о фальшборт – а фальшборт ему по бедро, потому что кто-то очень хотел, чтобы с этого борта было удобно стрелять вниз, – перегибается и медленно, всё ещё держа перед собой меч, уходит за борт, в глубину.
20 секунд.
Ещё одна стрела, ещё один крик. Люди на носу закончились.
Второй «феникс» подставился сам: он шагнул на грохот падения и теперь стоит у самого борта боком ко мне. Ударяю плечом в спину. «Феникс» даже не понимает, что случилось, пока не оказывается за бортом.
Третий успевает подняться и развернуться. Его полуторный меч идёт по горизонтали, широкой дугой, на уровне груди, чтобы зацепить любого, кто окажется поблизости. Выжидаю начало следующего замаха и ныряю под него. Клинок Лиса вгоняю в подмышку, туда, где доспеха нет. Не насмерть: короткий меч – не Сольвейн. Но рука у противника больше не поднимается, полуторник выскальзывает из пальцев. Бью сапогом под колено, второй удар в спину. «Феникс» падает на сослуживца – четвёртого по счёту, – и оба валятся у мачты.
15 секунд.
Закидываю меч Лиса за спину, подбираю полуторник. Теперь у меня нормальное оружие. Прыгаю вперёд и в два укола добиваю ещё не до конца пришедших в себя «фениксов».
10 секунд.
Свистит стрела.
– Люк! – раздаётся голос Лиса в моей голове.
А следом приходит картинка: люк в трюм открывается, из него показываются чьи-то руки, рядом воткнута стрела, но попасть охотник не может. Слишком далеко и слишком качает корабль.
Прыгаю обратно. Удар по кисти. Крик. Укол сверху, куда-то под люк: высота даёт преимущество. Клинок идёт легко, крик обрывается, тело падает вниз по трапу. Вторая граната. Колпачок. Щелчок. Кидаю её вслед за падающим телом, закрываю люк и становлюсь на него сверху.
Яркий белый свет узкой полосой пробивается даже сквозь закрытый люк. А вот звук на палубе едва слышен. Внутри тесного закрытого помещения противнику должно порвать перепонки. Из трюма доносится крик. Один, длинный, из нескольких глоток.
5 секунд.
Отключаю «Время Охотника».
Мир рывком уходит вперёд. Звуки доходят словно сквозь вату. Гул движителя, который никто не выключил, треск огня вдоль левого борта, вой из трюма.
Огонь уже поднялся выше фальшборта и местами перекинулся на палубу. Смола горит жирно, с чёрным дымом; ветер сносит его на реку и раздувает пламя ещё сильнее. Жёлтый флаг с птицей дрожит в горячем воздухе.
Удар в люк. Меня сбрасывает, но приземляюсь на ноги. Высовывается «феникс» с арбалетом, но выстрелить не успевает. Активирую «время» на секунду, ухожу с линии огня, колю в плечо. Болт уходит куда-то в сторону. Человек кричит и ныряет обратно в трюм, из которого уже валит дым. Захлопываю крышку и снова встаю на неё.
Из трюма есть ещё один выход. Просторный, грузовой. Но сейчас он перемотан цепями и закрыт на большой навесной замок. «Смирение» перевозит ценный груз, и доступ в трюм ограничен.
Удар в крышку, но слабый: меня лишь чуть подбросило. Ещё один удар, но уже другой. В люк выстрелили из арбалета. Болт пробивает дерево и улетает куда-то в небо. Повезло, что не попали. Из дыры валит плотный белый дым.
Но стрелявший подсказал мне идею. Вгоняю полуторник между досок палубы, впритык к люку. С 24 Силы удар выходит такой мощи, что меня подбрасывает в воздух. Меч входит в дерево почти по крестовину, и ус гарды блокирует люк. Его всё ещё можно приоткрыть, но щель выйдет слишком узкая – человек не пролезет.
Свист стрелы Лиса. Одной, сразу за ней – второй. Крик на корме.
Прикатываю бочку от борта и ставлю её сверху на люк. Ещё один удар снизу. Бочка подпрыгивает, приходится её придержать. Слышу, как очередной болт пробивает крышку и застревает в днище бочки, намертво прикрепив её к люку. Всё, теперь бочку не столкнут.
Нос «Смирения» уже заволокло пламенем. Бегу туда, выдёргиваю стрелы Лиса из двух тел. Как ни тороплюсь, всё равно получаю несколько ожогов, а рубаха местами начинает тлеть. Возвращаюсь к люку, выдёргиваю ещё одну стрелу и все три выкидываю за борт.
В люк бьют ещё несколько раз, но даже приоткрыть его не могут. Всё, теперь не выберутся. Значит, здесь я закончил, иду дальше.
Корма. Руль без управления ходит сам. Рулевой оказался единственным здравомыслящим человеком на корабле: как только пришёл в себя, попытался выпрыгнуть за борт. Но Лис его опередил. Первая стрела пришпилила ногу к борту судна, вторая остановила навсегда. Проверяю пульс. Мёртв. Выдёргиваю стрелы и выкидываю за борт.
Пламя пожирало корабль, подбираясь к корме, а Брен так и стоял на коленях перед терминалом спутниковой связи. Руки на артефакте. Дознаватель повернул ко мне лицо и перехватил мой взгляд. В темноте он видел не хуже меня.
– Доложил в Орден всю правду, – произнёс он ровно. – «Смирение» наткнулось на тварь. На палубе разбился масляный фонарь, начался пожар, который команда пытается потушить, а «фениксы» сражаются с тварью. Просил помощи.
– Что ответили?
– Сказали, что передадут Владыке.
Брен помолчал. Огонь за моей спиной трещал всё громче.
– Брат.
Одно слово. Не просьба. Напоминание.
– Первоотец ошибся, – Северин опустил голову, словно в этом была его вина. – Моя вера слабеет быстрее, чем он предполагал. И я не могу лишить себя жизни сам.
Я подошёл ближе к Северину. Жар от левого борта доставал уже и сюда: тень дознавателя на палубе дрожала вместе с пламенем. Сам он не шевелился.
– Я ощутил это ещё в подвале, когда закручивал винт в твою руку. Тогда мне впервые пришло в голову, что я не понимаю, зачем всё это. Я решил, что это усталость. Оказалось, нет.
Голос у Северина остался прежним. Ровным, протокольным. Так докладывают о перерасходе масла для лампад, а не о том, что у тебя кончается вера. Именно это и пугало.
– Я стою на коленях и пытаюсь понять, почему Первоотец важнее моей жизни, – продолжил он. – Две недели назад это было очевидно. Я не сомневался ни секунды. Сейчас я повторяю слова и не нахожу за ними ничего. Слова есть. Веры нет.
Он снова помолчал.
– И почему я должен всю жизнь без единого вопроса служить Владыке – тоже не понимаю. Я служил и ни разу не спросил, зачем. Теперь спрашиваю. Ответить некому.
Северин поднял взгляд, словно надеясь услышать ответ от меня. Но у меня его не было. Даже для самого себя.
– У меня есть кинжал, – произнёс Северин.
Его пальцы сомкнулись на рукояти и сжались до побелевших костяшек, но рука не двинулась с места.
– Пока ты работал на палубе, я три раза за него брался. Но так и не смог обнажить. Тело хочет жить, а я не могу объяснить ему, ради чего оно должно умереть.
Пальцы Брена разжались, и рука бессильно упала на колено.
– Дознаватель Брен назвал бы это трусостью. Нынешний Северин называет это маловерием. Я не знаю, кто из них прав. Я больше не верю ни одной своей мысли, брат. Потому что не знаю, чья она.
Слова Северина выбили меня из колеи. Ведь они касались и меня.
Там, у не-бога, я решил: неважно, из чего меня собрали, решения принимаю я, значит, я – это я. Северин на пристани ответил почти тем же: выбираю, исходя из того, что считаю правильным сейчас. Формула хорошая. Только работает она, пока тот, кто выбирает – один. А в Северине сейчас живут две совершенно разные личности, делающие разные выборы. И не верящие никому. Даже самим себе.
А между этими личностями на коленях стоит человек, которому не оставили ничего своего. Даже сомнения и те чужие: одни достались от Владыки, другие – от Первоотца.
– Пока ты был на палубе, люди кричали. От боли и страха. Мои подчинённые, которых я хорошо знал, умирали, – продолжил он. – Я слушал и докладывал про тварь, как и договорились. И даже это я не могу назвать своим выбором. Я не знаю, чей он.
Я смотрел на Северина и думал о том, о чём думать на борту горящего корабля как минимум глупо. Но остановиться я не мог.
На Земле такого человека посадили бы напротив психиатра. Надолго. Здесь такого слова не знали. Знали Инквизицию, костёр и Алтарь, который перепрошивает мозги в нужную Владыке сторону.
Но людей чинили и до психиатров. Временем. Работой. Людьми рядом, которым на тебя не наплевать. Для которых ты личность, а не набор функций.
Фактория. Я мог бы спрятать Северина там. Лира приходила бы к нему спрашивать, для чего нужна та или другая бесполезная вещь. Просила бы дознавателя рассказать интересную историю.
Через год никто не вспомнил бы, что дознаватель Брен вообще существовал. Через два, может, и пришёл бы Северин в норму. Снова стал бы собой, кем бы ни был этот «он».
Я ему должен. Он спас мне жизнь. И не один раз.
Он вытащил меня из реки. Он врал Раулю в лицо, вертя мою распухшую руку на свету. Он оставил письмо у привратника. Он выстроил целый допрос с дыбой ради трёх минут разговора. Он обманул Орден, прикрывая мою операцию по уничтожению «Смирения».
Я могу его связать и оттащить на отмель. Дальше лесом, к тем-кто-за-рекой.
Раздробленную кость я собрать смог. С человеком так не выйдет: непонятно, где у него осколки и каким он был до перелома. А «Полевая Медицина» знаний психотерапевта не даёт.
Но я мог попробовать. Впервые с той пристани я мог предложить не аргумент, а план.
– Брат, – Северин опередил меня на полслова. – Убей меня. Сейчас.
Его голос не дрогнул.
– Пока я не передал Ордену настоящую правду о том, что происходит на борту «Смирения», – дознаватель положил вторую руку на терминал. – У меня на пальце «кольцо», я могу сделать это в любой момент, в радиусе нескольких километров от терминала.
Брен повернул кисть, чтобы я убедился: «кольцо» на его пальце есть.
– Мне достаточно одной мысли, – Северин глубоко вдохнул. – И я сдерживаю её с тех пор, как загорелся борт. Не знаю, сколько ещё смогу.
Я посмотрел на его руки по-новому. Он не молился над терминалом. Он изо всех сил держал дверь закрытой.
– Знаешь, что смешно? – произнёс Северин совсем тихо. – Это единственное, в чём я чувствую согласие внутри себя. Дознаватель Брен не хочет жить орудием врага. Северин не хочет предать Первоотца. Смерть – единственное решение, про которое я точно знаю: оно моё.
Я заглянул в глаза Северина и понял, что все планы пошли прахом. Отсчёт идёт на мгновения, за которые я не успею ни связать его, ни снять «кольцо», ни спрятать в фактории. Потому что дознаватель Брен не позволит. Но кое-что другое успею. То, что готовы принять и дознаватель Брен и Северин.
Активирую «Время Охотника (Е) (5/5)». Две секунды.
Меч Лиса выходит из-за спины сам. Перехватываю за клинок, крестовиной вперёд, как молот. Этому меня не учили: это пришло из чужой памяти о фехтовании, которую когда-то вложил мне в голову Владыка. А куда бить, подсказало ещё одно чужое знание. Височная кость – самая тонкая в черепе. 24 Силы хватает с запасом.
Хруст. Короткий, сухой.
«Время» окончательно исчерпано, и отключается само.
Северин качнулся и упал на бок рядом с терминалом. А я ощутил, как по рукам потекла кровь. Моя. Единственная рана за весь бой. Единственная плата за сожжённый корабль. Если не считать груза на душе. Которого, по мнению не-бога, не существует. Но тогда почему так давит?
Отблески огня ходили по лицу Северина Брена, и мне показалось, что на его губах застыла улыбка. Возможно, всё-таки показалось. Врачебный навык во мне знал: мышцы расслабляются, огонь играет тенями, а мозг дорисовывает то, что хочет увидеть.
Тот во мне, кто не навык, знал другое: Северин Брен нашёл решение, которое было его целиком. Истерзанный разум наконец обрёл покой и согласие с самим собой.
Я проверил пульс. Зачем – не знаю. С проломленным черепом не живут. Северин мёртв.
Орден получит своего героя. Дознаватель Брен погиб на посту, у терминала, до последней минуты поддерживая связь. Посмертная благодарность. Всё, как Северен планировал ещё тогда, у детей звёзд. Даже смерть от «твари» – та самая, которая не вызовет вопросов.
Я стоял над ним дольше, чем мог себе позволить. Огонь за спиной напомнил, что время здесь не моё. Крестовину я вытер о рубаху. Зачем – тоже не знаю. Через минуту я всё равно буду в реке.
Ещё раз оглядел «Смирение».
Носа уже не было. Там стояла стена огня, и в ней, если знать, где искать, угадывались два тела. Стрел в них не осталось. Из трюма больше не стучали. Меч в досках объяснить было бы труднее всего, но объяснять не потребуется: палуба вокруг люка уже дымилась. Рулевой у борта. Кошки на фальшборте, в самом пламени: верёвки сгорят, железо ляжет на дно вместе с обгоревшими досками и их не отличить от другого металла на борту. Дознаватель у терминала.
