Текст книги "Проект "Вервольф" (СИ)"

Автор книги: Александр Пономарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

Я сел на место. Шелленберг молчал, внимательно изучая меня, словно видел в первый раз.

– Хм, вы всё больше удивляете меня, Валленштайн: вас как будто подменили. Впрочем, это и не мудрено, если принять во внимание всё, что вы пережили. Ладно, давайте ближе к делу, времени у вас осталось не так и много.

Я закинул ногу на ногу, сцепил пальцы в замок на колене и всем видом изобразил готовность внимательно слушать.

– В особняке вас ждёт отряд бойцов. Им даны инструкции выполнять любые ваши приказы. Можете не сомневаться, эти ребята способны на всё, могут и луну с неба достать, если попросите.

– Спасибо, бригадефюрер, вы мне очень помогли. Надеюсь, ваши отношения с Мюллером не сильно испортятся после нашей вылазки?

– Если вы не проболтаетесь, когда вас схватят, то нет, – парировал он с холодной улыбкой и вернулся к прежнему занятию: ставить пометки на документах.

Я понял, что аудиенция окончилась, встал и направился к выходу, но возле двери повернулся и задал вертевшийся на языке вопрос:

– А как насчёт транспорта до Сталинграда?

Шелленберг, посмотрев на меня исподлобья, тихо проговорил:

– По – моему, я понятно вам объяснил: эти ребята исполнят любой приказ. Ещё вопросы есть?

– Никак нет, бригадефюрер!

– Ну так идите, не мешайте работать.

– Хайль Гитлер! – крикнул я так громко, что эхо зазвенело под потолком.

Шелленберг поморщился:

– Хватит, Валленштайн, у меня и без вас голова раскалывается. Идите уже, идите, – он раздражённо махнул рукой и, повертев в пальцах карандаш, склонился над донесением.

Глава 9

Как и обещал начальник шестого управления, в особняке меня ждала группа из пяти вооружённых до зубов парней в эсэсовской форме. Четыре роттенфюрера (чёрные погоны с белым кантом, два ряда двойного сутажного шнура в левой петлице, двойной серебристый галун в треугольном клапане под имперским орлом на левом рукаве) и рослый унтерштурмфюрер. Этот носил серебряные галунные погоны с зелёной окантовкой, диагональ из трёх серебристых четырёхугольных звёздочек в левой петлице и неизменного орла на рукаве кителя.

Ещё по пути домой я решил снять с себя надоевший до чёртиков мундир штандартенфюрера. Я очень устал за эти дни от постоянного напряжения и танцев на краю пропасти, а эта одежда никак не давала расслабиться, постоянно напоминая о войне.

Раньше я не ценил прелести жизни. Мне казалось, война привносит в существование особый смысл, заставляет ценить каждый миг, наслаждаться отпущенными судьбой моментами. Как же я заблуждался! Да, действительно, слыша грохот снарядов и свист пуль над головой, ты начинаешь больше любить жизнь, но что‑то внутри всё равно умирает, черствеет душа, покрывается толстой коркой безразличия и жестокости. Со временем привыкаешь к смерти настолько, что её близость не страшит тебя, ты вообще перестаёшь её бояться. Вместе с этим страхом уходит радость жизни и, что по – настоящему страшно, теряется интерес ко всему.

За короткое время моего пребывания в прошлом я видел много молодых людей с потухшими глазами. Такие глаза обычно бывают у дряхлых стариков, уставших от всего и страдающих от нерасторопности небесного департамента по делам усопших. Обычно, когда у них там проходят забастовки, на земле выстраивается очередь из давно уже умерших духовно, зато физически ещё живых мертвецов.

Меня не прельщала перспектива стать таким вот зомби. Я хотел жить нормальной жизнью: любить и наслаждаться ответной любовью, носить модную, удобную одежду и не думать каждую секунду, что следующий миг может оказаться последним. Я хотел вернуть себе прежнюю беззаботную жизнь студента, но для этого мне надо было сначала освободить Марику, потом вместе с ней добраться до Сталинграда и там постараться вернуть истории прежний ход.

Итак, я решил переодеться, но, взглянув на парней в форме, отказался от этой идеи. Довольно странно увидеть в компании из пяти эсэсовцев одного гражданского. Наводит на ненужные мысли, не так ли?

Всё же я заглянул в кабинет Валленштайна, чтобы забрать шприц – ампулы с вакциной. Я их спрятал в узкой щели в полу за книжным шкафом, когда оставил вчера Марику одну, а сам снова поехал в лабораторию.

О, чёрт! Как я сразу не сообразил? Может, Шпеер за ними приходил в особняк, а я его спугнул? Ага! И чтобы лучше было искать, он развёл в камине огонь, да? Нет, тут что‑то не так. Наверное, в прошлый раз он уничтожил не все документы или Сванхильда отправила его замести следы, ведь он потерял здесь камень из перстня. Если я видел обгорелые клочки тетрадных обложек, то и Шпеер их заметил и решил избавиться от них окончательно. Ладно, чего гадать, за чем бы он сюда ни пришёл, всё равно уже не узнать, ведь он унёс эту тайну с собой в могилу.

На полу тела оберфюрера уже не было, только лужа запекшейся крови говорила о вчерашней трагедии. Не глядя в ту сторону, я прошёл к шкафу, лёг на пол, выковырял из тайника ампулы и только собрался выйти к поджидавшим меня штурмовикам СС, как те сами вошли в кабинет.

– Минуту внимания, герр барон, – сказал унтерштурмфюрер, чьё грубое, будто высеченное из камня, лицо показалось мне знакомым. По любому я его где‑то видел, ещё бы вспомнить где. – Для начала неплохо бы познакомиться, ваше имя нам известно, зато мы для вас тёмные лошадки. Начну с себя, – командир отделения протянул мне руку и слегка склонил голову: – Дитер.

– Очень приятно, – сказал я, пожимая его по – деревенски крепкую ладонь.

– Справа от меня Вольфганг, рядом с ним Юрген, у камина Томас, а там у двери Ганс.

Эсэсовцы по очереди подходили ко мне, пока все не обменялись рукопожатиями, а я внимательно вглядывался в их лица. Вольфганг – высокий парень с зелёными глазами, квадратным подбородком и пунцовыми ушками. Юрген на голову ниже его, лицо узкое, кончик носа заострён и сплющен с боков, на лбу и у тёмных глаз глубокие морщины, хотя на вид больше тридцати не дашь. Томас – рыжеволосый, коренастый немец, серые, немного впалые глаза, пористые щёки, носогубные складки чётко выражены, лицо скуластое в оспинах, зубы крупные. Ганс – самый молодой из них, лет двадцать ему, наверное, глаза каштановые, улыбчивые, волосы тёмно – русые, ямочки на щеках и подбородке, припухлые губы выступают вперёд, напоминая утиный клюв, нос внешне похож на грушу.

– Ну вот, со знакомством покончено, давайте обсудим детали предстоящей операции.

– Может, присядете, господа, – я указал на диван.

– Спасибо, мы постоим, – ответил за всех Дитер и скривил губы в улыбке. Желто – коричневые глаза остались при этом такими же холодными, а взгляд как будто прощупывал до костей.

От его оскала мне стало не по себе, в моём представлении так улыбались только законченные маньяки и психопаты.

– Ну, хорошо, как хотите, а я присяду.

Я прошёл к столу и растворился в объятиях слоноподобного кресла, откуда прекрасно видел всех эсэсовцев, даже прислонившегося к косяку Ганса.

– Прошу вас, Дитер, начинайте.

Унтерштурмфюрер тоже подошёл к столу, отодвинул в сторону письменный прибор из серого нефрита, вынул из кармана сложенный вчетверо лист бумаги, с хрустом развернул его и разгладил ладонью на полированной столешнице.

– Нам предстоит непростая операция, – сказал он, дыша на меня табачным перегаром. – По нашим данным объект доставлен в казематы главного управления гестапо. Вот здесь, на схеме, план подземного этажа с одиночными камерами.

Я вытянулся в кресле. На желтоватом листе бумаги с перекрещенными линиями заломов две чёрные карандашные прямые изображали коридор. С одной из сторон к каждому отрезку примыкали небрежно нарисованные прямоугольники с цифрами внутри.

Дитер обвёл коричневым от никотина ногтем прямоугольник с номером тринадцать:

– Наш объект находится тут. Часовые здесь, здесь и здесь, – на бумаге снова остались глубокие следы от ногтя, – по моим данным они стоят возле пустых камер. Нам придётся разделиться на пары. Я, Ганс и Вольфганг будем играть роль конвоиров. Юрген, Томас и вы, штандартенфюрер, изобразите из себя пленных.

Томас мгновенно подтянулся и крикнул:

– Есть!

Юрген скрестил руки на груди, сказал спокойно:

– Слушаюсь, герр унтерштурмфюрер!

Я заметил на тыльной стороне его левой ладони свежие ожоговые рубцы, а под ними татуировку свастики и полукруглую надпись "Go mi uns".

Дитер посмотрел на меня:

– Штандартенфюрер, у вас найдётся гражданская одежда для моих парней?

– Они примерно одного со мной роста и телосложения, – пробормотал я, поглаживая подбородок. – Думаю, да, найдётся.

– Вам тоже неплохо бы переодеться… хотя можете оставить форму, только придётся снять на время железный крест и портупею.

Я сказал, что это не проблема, и начал неторопливо скручивать круглую гайку с нарезного стержня награды.

– Как только поравняемся с охранниками, вырубаем их без лишнего шума. Вольфганг, дверь в камеру берёшь на себя.

Зеленоглазый немец, ещё плотнее сжав бледные губы, молча кивнул.

– Обратно пробиваться будем с боем. Каждый пусть возьмёт с собой несколько полных магазинов. Хорошо бы запастись гранатами, но это вызовет лишние подозрения на входе, поэтому как‑нибудь обойдёмся без них.

Я поинтересовался: почему обратная дорога будет сложнее пути вперёд? На что получил ответ, мол, придёт время, я сам всё узнаю, а сейчас мне бы лучше помолчать и сосредоточиться на обсуждении плана. Разумеется, Дитер сказал всё это в довольно мягкой форме, чтобы не ранить самолюбие офицера, но в то же время он чётко дал понять, что, несмотря на разницу в званиях, я здесь просто мальчик на побегушках.

Закончив с раздачей указаний, Дитер сложил лист с планом и, пряча его в карман, спросил:

– Штандартенфюрер, у вас есть машина?

– Да, она припаркована возле особняка, – ответил я, вставая с кресла.

– Хорошо. С вами поедут Юрген и Томас. – Он повернулся к ним и на каждого показал пальцем: – Вы оба головой отвечаете за сопровождение объекта и за безопасность штандартенфюрера Валленштайна.

И снова эти ребята ответили в свойственной им манере: Томас бодро с патриотическим надрывом, а Юрген так, словно делал невероятные усилия над собой.

– Я с Гансом и Вольфгангом поеду следом за вами, обеспечивая прикрытие. Вопросы есть?

Ответом стало дружное молчание.

– Тогда, штандартенфюрер, дайте моим ребятам одежду, и мы выдвигаемся.

Я поднялся с парнями на второй этаж, порылся в шкафу, ища что‑нибудь подходящее. Юргену достался светло – серый костюм тройка: брюки с пятисантиметровыми манжетами, двубортный пиджак с широкими лацканами и чёрным воротником, жилетка с глубоким вырезом и приталенной шёлковой спинкой. Он быстро переоделся, но жилетку наотрез отказался надевать, сказав, что ему в ней тесно, дескать, он чувствует себя скованным и боится: как бы она не помешала драться, если до этого дойдёт дело.

С Томасом пришлось повозиться: мощные плечи и длинные руки забраковали все пиджаки из баронского гардероба. В итоге я нашёл какой‑то свитер с красно – синими ромбами на груди и штаны в мелкую ёлочку из камвольной шерсти коричневого цвета.

На ногах эсэсовцы оставили сапоги, благо ширина брючин позволяла не заправлять их в голенища. А то бы смешно смотрелось, прямо как вчера из деревни приехали.

Закончив с маскарадом, наш маленький отряд сел в машины и отправился на юго – запад германской столицы.

Берлин как будто вымер: ни праздно шатающихся гуляк, ни поздно возвращающихся с работы, никого. Даже собаки и те куда‑то подевались. Тишину спящего города нарушал только шум моторов наших автомобилей, топот сапог редких в это время военных патрулей да тихий писк катающихся по улицам пеленгаторов. Нам встретилось три таких машины с круглыми вращающимися антеннами на крыше, прежде чем мы, проехав по мосту через Шпрее и покрутившись по десятку улиц и улочек, остановились на углу главного здания гехайме штатсполицай на Принц – Альбрехтштрассе, восемь.

Здесь жизнь била ключом: одни "воронки" выезжали из ворот, другие закатывались туда, везя в чёрном чреве очередную жертву нацистского режима. В гестапо пытали круглосуточно и без выходных, стараясь во славу фюрера.

Я немного задержался в салоне "хорьха", снимая с себя шинель и портупею, чтобы выглядеть согласно легенде.

– Готовы? – спросил Дитер, когда все вышли из машин.

– Да! – ответили вразнобой его бойцы, а я молча кивнул.

– Тогда за дело!

Он первым направился к серому дому, в котором всё кричало о его принадлежности к высокому искусству: мансардная крыша вместо пятого этажа, рустованный фасад, вычурная лепнина под широкими трёхстворчатыми окнами, ростовые скульптуры над арочным порталом.

Первый этап операции прошёл как по маслу. Часовые на входе пропустили нас без проблем – сработал названный Дитером пароль – никто даже не покосился в мою сторону: подумаешь, арестовали штандартенфюрера – невелика птица. Гестапо работало с поразительной эффективностью, оперативно выявляя шпионов и прочих врагов рейха.

Зато внутри мы столкнулись с первыми трудностями. Когда‑то широкое и просторное фойе теперь сузилось до размеров небольшого коридора из двух канцелярских столов, за которыми возвышались стеллажи с ячейками, половина из которых пустовала. Остальное пространство скрывали от глаз фанерные перегородки, задрапированные огромными нацистскими стягами.

Два эсэсмана с хмурыми лицами и автоматами на груди перегородили дорогу.

– Оружие на стол! – потребовал один из них.

Дитер ненадолго завис. Никто из нас не предполагал, что от него, Ганса и Вольфганга потребуют сдать оружие. Раньше, по словам того же Дитера, такого порядка не было. Мне пришлось поверить ему на слово, ведь я до недавнего времени как‑то не интересовался историей пропускной системы в гестапо.

Хорошо ещё Юргена, Томаса и меня не стали обыскивать. Таким образом, нам удалось сохранить дополнительные магазины, а я уберёг нечто более ценное, чем несколько сотен грамм фасованной смерти.

– Пошевеливайтесь, унтерштурмфюрер, не задерживайте очередь!

Я оглянулся. За нами действительно скопилась группа из нескольких солдат, одного офицера и какого‑то хлюпающего разбитым носом бедняги с кровоподтёком на скуле и синяком под глазом. Правда, за самовольство немедленно получил резкий тычок автоматным стволом между лопаток.

– Не оборачиваться! – прикрикнул Вольфганг, явно войдя в роль, снял с шеи ружейный ремень и с грохотом положил МП-40 на стол. Немного погодя Дитер и Ганс последовали его примеру.

Эсэсман сгрёб "шмайсеры" со столешницы, сунул в одну из пустых ячеек. Взамен бросил на исцарапанную поверхность металлический жетон с готической литерой и трёхзначным числом

– Надеюсь, с нашим оружием ничего не случится? – с металлом в голосе поинтересовался Дитер, пряча жетон в карман.

Солдат одарил его хмурым взглядом, а в это время его напарник потребовал разоружиться стоявших за нами немцев.

Пройдя сквозь кордон, мы сразу повернули налево и потопали к темневшему вдали проходу, за которым начиналась лестница в подвал. Я ворочал головой по сторонам, когда ещё удастся побывать в самом сердце тайной полиции. Ладно бы здание сохранилось до наших дней, так ведь в пятидесятых годах его разобрали по кирпичикам, и даже улицу в Нидеркирхнерштрассе переименовали, чтобы уж никаких воспоминаний о кошмарах прошлого не осталось.

Вопреки ожиданиям, ничего особенного я не увидел. Интерьер мало чем отличался от конторы Шелленберга, разве что барельефы на стенах и скульптуры в простенках и углах выдавали бывшую школу декоративных и прикладных искусств.

Кабинетов на первом этаже было немного, я насчитал всего пятнадцать дверей, из‑за которых доносились крики следователей, хлёсткие звуки ударов и глухие стоны допрашиваемых.

Мы преодолели уже половину пути, как вдруг дверь в одну из допросных отворилась, и в коридор вышел взмыленный гестаповец с забрызганной кровью потной рожей. Без кителя, в белой рубашке – три верхних пуговицы расстёгнуты, рукава закатаны по локоть – с тёмными пятнами пота на груди, спине и подмышками, широкие полосы красных подтяжек пристёгнуты никелированными зажимами к чёрным галифе, голенища сапог собраны в гармошку и, как и рубаха, все в бурых кляксах. Он прижался спиной к шершавой стене, сунул волосатую руку в карман, вытащил помятую пачку папирос и спички.

Пока он прикуривал, наш отряд поравнялся с пыточной камерой. Сквозь открытую дверь я увидел небольшой кабинет примерно три на пять метров с квадратной балкой посередине потолка. В центре комнаты на здоровенном крюке висит узник, подцепленный за связанные за спиной руки. Некогда жёлтая рубаха покраснела и на спине превратилась в лохмотья, в прорехах видна кожа в свежих синяках, порезах, рубцах и с отпечатками звеньев ржавой цепи, что железной змеёй замерла на полу.

Напротив двери плотно зашторенное окно. Под ним деревянная бандура напольного радиоприёмника. Из затянутого серой тканью динамика льётся классическая музыка. Похоже, "Полёт Валькирий" Вагнера.

В правом углу стол с разложенными на нём бумагами, печатной машинкой и лампой на краю. Её свет бьёт в глаза пленнику. За столом, спиной к портрету Гитлера, сидит следователь и что‑то пишет. Слева от него, под портретом, стволом вниз подвешен за ремень "шмайсер", рядом косо висит коричневый подсумок с запасными магазинами.

На соседней стене, намного правее стола и почти под потолком, круглые часы с имперским орлом. Чуть ниже ряд из четырёх репродукций: два пейзажа с видами каких‑то горных озёр, развалины старинного замка и ярмарка в средневековом городе. В стеклах картин отражается диван у противоположной стены, деревянное кресло в углу, металлический столик с окровавленными хирургическими инструментами и вертикальное полотнище со свастикой в белом кругу.

Заметив мой интерес, палач злобно зыркнул на меня. Зажав в зубах картонный мундштук папиросы, сердито выпустил дым из ноздрей, резко оттолкнулся от стены и с грохотом захлопнул дверь.

Экскурс в основы пыточного дела закончился, но и того, что я увидел, хватило, чтобы по спине побежал холодок, а волосы на голове зашевелились. Если нас схватят, висеть нам, как тот бедолага в допросной, или лежать на холодном полу головой между электропечей, а может, скрючиться в три погибели в каком‑нибудь ящике с приспособлениями для вырывания ногтей, костедробилками, "испанскими" сапогами и прочими садистскими изобретениями.

Наконец показался крутой спуск в подвал: серый гребень ступеней уходит вниз, с обеих сторон посверкивают трубы поручней, две тусклых лампочки теплятся на наклонном потолке с чёрными пятнами плесени. Из подземелья ощутимо тянуло затхлой сыростью и смесью неприятных запахов.

Мы только ступили на щербатый бетон лестницы, как воздух в узком пространстве мгновенно наполнился позвякиванием амуниции, шорохом одежды и звонким стуком тяжёлых подошв. Где‑то на полпути у меня возник новый план. Жутко рискованный, основанный на одних лишь предположениях, он давал дополнительный шанс спасти Марику и самим выбраться на волю. Я хотел сперва поделиться им с временными союзниками, но потом передумал: пусть всё будет так, как договаривались, а я, когда надо, внесу свою лепту.

Секунд через тридцать мы оказались в подвальной тюрьме. Длинный и узкий коридор упирался в фанерный стенд с прицепленным кнопками пропагандистским плакатом. На нём поверженного на землю красного дракона, с мордой отдалённо похожей на лицо Сталина, пронзили две руны "зиг"; сзади, на фоне разрушенных домов и зарева пожарищ, возвышался тёмный силуэт немецкого солдата с гранатой в поднятой руке. Надпись внизу плаката гласила: "Коммандо дер ваффен СС".

Сбоку от геббельсовского творчества (один под другим) висели два листа ватмана. На верхнем был начертан поэтажный план здания, на нижнем – пронумерованная схема тюремных камер. Правее их, на трёх вертикально приколотых листках бумаги, шёл список заключённых. (Некоторые фамилии вычеркнуты, рядом с ними кто‑то торопливо дописал новые имена).

Под потолком, опираясь на поперечные балки, тянулись ряды чёрных труб. Толстые стены со следами досок опалубки были выкрашены в песчаный цвет. С обеих сторон в коридор выходили железные двери с полукруглым верхом, толстыми брусьями стальных засовов, заслонками "кормушек" и маленькими дырками смотровых глазков.

В полу решётки через каждые два метра, чтобы смывать кровь и следы жизнедеятельности. Воздух провонял блевотиной, глаза слезились от едкого запаха мочи и экскрементов: после пыток у пленников случались проблемы с недержанием, и они частенько ходили под себя, не успевая доползти до параши.

Разделившись на три группы, наш отряд направился к свободным камерам (у них двери были открыты), возле которых дежурили часовые.

Ганс и Томас начали первыми. Пока Томас отвлекал на себя внимание охранника, Ганс вытащил шило из‑за голенища и с размаху вогнал его ничего не подозревавшему немцу в основание черепа.

Это послужило командой Дитеру с Юргеном. Те просто задушили свою жертву, перед этим сломав ей в короткой драке челюсть и пару рёбер.

Больше всего досталось мне и Вольфгангу, поскольку нам противостоял бугай с пудовыми кулаками. Первым же ударом здоровяк отбросил моего напарника к стене. Вольфганг сильно приложился затылком о шершавый бетон и, оглушённый, сполз на пол.

Я бросился противнику под ноги, обхватил его за левый сапог и вонзился зубами в бедро. Согласен, мало похоже на героическое поведение, но я далеко не Шварценеггер, а громила, которого я укусил, фактурой и ростом с Валуева будет. Он даже внешне чем‑то на него смахивал.

Здоровяк заорал, дёрнул ногой, но я вцепился в неё мёртвой хваткой и ещё сильнее сжал челюсти. Продолжая орать, он хотел обрушить на мой затылок всю мощь своих кулаков, но в это время группа поддержки набросилась на него, как свора собак на медведя. Немец пролаял что‑то вроде: "Ду армес шайзе!" – и мои помощники разлетелись в стороны, отброшенные чудовищным усилием.

Всё же они дали мне секундную передышку. Не разжимая зубов, я вытащил из кармана одну из шприц – ампул, сбил пальцем с иглы колпачок, с силой вонзил сверкающую сталь в бедро бугая и сдавил мягкие бока тюбика.

– А теперь бежать! Бежать! Бежааать! – заорал я, отвалившись от фрица, как насосавшийся крови клещ, и прытко поскакал на четвереньках в сторону каменного мешка, где томилась Марика. Дитер со своими людьми бросился за мной.

Пока дрались с громилой, Ганс отстегнул ключи от пояса погибшего первым охранника, отпер узилище с номером тринадцать. Мы забились в камеру, захлопнули дверь. Ганс дрожащими руками провернул ключ в замке, запирая её изнутри, и толкнул заслонку "кормушки". Тяжёлая пластина с грохотом стукнулась о железо двери, мы с Дитером столпились около небольшого отверстия, наблюдая за всем, что происходило в коридоре, остальные по звукам восстанавливали картину.

А там было на что посмотреть: вакцина действовала, на глазах трансформируя ткани бугая. Он орал как недорезанный, вцепившись руками в волосы и бешено вращая глазами. И без того уродливое лицо исказила мучительная гримаса, струйка слюны покатилась из уголка губ к подбородку. Его мышцы быстро наливались силой, резко увеличиваясь в размерах, одежда трещала по швам. В итоге она порвалась и повисла лохмотьями на покрывшейся серой шерстью мускулистой фигуре.

Трёхгранные когти с хрустом проткнули сапоги и вместе с оволосевшими пальцами вылезли наружу (мне это живо напомнило волка из мультика "Ну, погоди!", когда тот на катке натягивал детские коньки), чуть позже ступни стали ещё больше и обувная кожа, не выдержав, лопнула с громким хлопком.

Челюсти с треском вытягивались, приобретая характерную форму, зубы трансформировались в острые клыки, с которых на пол стекала желтоватая слюна, уши заострились и теперь сильно смахивали на волчьи.

Я оглянулся. Мои спутники стояли белые как мел, а на Дитере вообще лица не было. Он походил на привидение, и я всерьёз опасался, как бы с ним не случился удар.

Я снова посмотрел в "окно". Вервольф как будто стоял на цыпочках: колени направлены вперёд, пятки оторваны от пола, длинные руки чуть согнуты, когтистые пальцы нервно подрагивают, глаза горят желтым огнём, зубастая пасть оскалена, шерсть на загривке дыбом, а сам он как сжатая пружина.

Мокрый нос шевельнулся, оборотень по – волчьи втянул воздух, поднял морду к потолку и протяжно завыл.

Уже знакомая с тварями Марика никак не отреагировала на вой, зато Юрген с коротким стоном рухнул на пол, а Ганс, позеленев лицом, сполз по стене.

Монстр повернулся на шум, оскалил пасть и с оглушительным рычанием бросился к нашему укрытию. Я только успел отпрыгнуть вглубь камеры, оттолкнув Дитера, как с той стороны здоровенная туша с грохотом ударилась в дверь, уродливая лапа пролезла в прорезь "кормушки", и острые когти вспороли воздух в миллиметрах от моей груди.

Рука исчезла, дверь зазвенела под градом ударов. Чуть позже в дверном "окне" появился жёлтый глаз с чёрным кругляшком зрачка и уставился прямо на меня. Я слышал хриплое дыхание и цокот когтей, когда оборотень нетерпеливо переступал ногами, а потом раздался зубодробительный скрежет, словно гвоздём царапали по стеклу. Похоже, тварь хотела добраться до нас, вскрыв камеру, как консервную банку.

Поняв бесперспективность затеи, вервольф снова просунул лапу. Суставчатые пальцы хватали воздух, трёхгранные когти клацали друг о друга, зверь с пыхтением бился грудью в дверь, пытаясь вслепую схватить кого‑нибудь из нашего отряда.

Я сорвал с Дитера ремень и со всего размаху врезал пряжкой по волосатой руке. Громко хрустнуло. Вервольф с воем вытащил руку из "окна", но вскоре вновь зашарил по воздуху, брызгая кровью из рассечённой кожи на бетонный пол и стены камеры. Несколько рубиновых капель попали мне на лицо и одежду. Я стёр "гостинцы" рукавом и чуть не отлетел в сторону, когда очнувшийся Ганс оттолкнул меня, бросившись к лапе с шилом в руке. Что‑то прошептав, он с искажённым злобой лицом вонзил длинную иглу в руку монстра.

Оборотень взревел, тряся пронзённой насквозь ладонью. В это время в коридоре загрохотали выстрелы. Лапа мгновенно исчезла. Я бросился к освободившемуся "окну", увидел Вольфганга с автоматом одного из охранников. Прижавшись к стене, тот расстреливал магазин по приближающейся скачками твари. Пули жалили волколака в грудь, доставляя ему столько же вреда, сколько нам укусы слепней.

Зверь взвился в воздух в последнем прыжке, вытянувшись в струну преодолел оставшиеся метры. Мягко приземлившись, с рычанием встал на задние лапы и мощным ударом снёс Вольфгангу голову. Та с глухим стуком ударилась об пол и, подскакивая, откатилась в угол, где замерла, глядя в нашу сторону остекленевшими глазами.

Выпав из ослабевших рук, "шмайсер" с лязгом свалился под ноги. Фонтанируя "эликсиром жизни", труп стоял ещё несколько мгновений, а потом шумно рухнул перед чудовищем.

Вервольф издал победный вой и бросился к лестнице, откуда доносились крики и дробный перестук солдатских подошв. Я ещё успел заметить, как оборотень накинулся на выскочивших в тюремный коридор немцев. Солдаты открыли беспорядочную стрельбу, но он быстро расшвырял одних по сторонам, другим вскрыл грудь мощнейшими ударами, третьих четвертовал и бросился прочь из подвала собирать обильную жатву. Ему было здесь где разгуляться.

– Быстро на выход! – скомандовал я, заскрипев дверью. – Пока "зверушка" на свободе, им не до нас.

Мы вышли из камеры. В коридоре висел мерзкий запах скотобойни и сгоревшего пороха. Везде изуродованные трупы: вон у этого парня кишки розоватой кучей выпали из распоротого живота, а у того из огромной дыры в груди рёбра торчат корабельными шпангоутами, а тут вообще только верхняя половина туловища. Нижняя часть валяется в тридцати метрах отсюда и то не полностью: вторая нога повисла на открытой двери, зацепившись за край носком сапога. И ещё с два десятка таких "сюрпризов" в виде растерзанных солдат и отдельных фрагментов тел.

Повсюду на полу растеклись лужи гранатового цвета. Мы шлепали по ним, и брызги разлетались во все стороны, а потом за нами тянулись неровные цепочки красных следов.

Даже привыкшие ко всему эсэсовцы из моего отряда с трудом держались на ногах. Они выглядели сейчас не лучше студенток – первокурсниц из медакадемии на экскурсии в морге: такие же бледные и обнесённые. Того и гляди в обморок свалятся, возись потом с ними.

Покрикивая на них, я заставил каждого взять по два автомата. Можно было и больше, но я решил не перегружать людей: лучше пусть навесят на себя дополнительные подсумки с запасными магазинами – благо с ними тоже проблем нет.

Жетон от ячейки, где хранились сданные при входе автоматы, Дитер, по моему совету, сунул в карман немца со вспоротым брюхом и донельзя изуродованным лицом. Я полагал, эта уловка на какое‑то время собьёт преследователей с толку.

Конечно, хотелось думать, что после произошедшего никто за нами не побежит, но врага всегда лучше переоценить, чем допустить непозволительную оплошность и поставить под удар всю операцию.

Я работал за себя и за того парня, вернее, за ту девушку. Марике стало плохо от вида шалостей оборотня и отвратительного запаха, она прислонилась к стене и стояла там с позеленевшим лицом, с трудом сдерживая рвотные позывы.

Наконец это испытание для всех закончилось. Я велел Дитеру и его людям топать к лестнице, а сам взял Марику за руку и повёл за собой, строго – настрого приказав не смотреть под ноги. Ещё не хватало, чтобы она потеряла сознание, нам и без этого проблем хватает.

Как я и предполагал, в фойе никого не было. Выстрелы и рёв вервольфа доносились откуда‑то сверху. Интересно, как долго зверь ещё продержится? А подкрепление они вызвали или надеются своими силами справиться?

Не теряя времени, мы выбежали из здания и только расселись по машинам, как я получил ответ на последний вопрос. Возле входа завизжали тормозами чёрный "майбах" и пара грузовых "опелей". Из кузовов высыпали двадцать автоматчиков и четверо парней в противогазах и парой баллонов за плечами, от которых тянулся гофрированный шланг к железной трубе с перфорированным наконечником.

Огнемётчики в сопровождении групп из трёх пехотинцев первыми скрылись в доме. Чуть позже остальные солдаты забежали внутрь. Последним в здание гестапо вошёл командир группы захвата: офицер с орлиным носом и низко надвинутой на выпуклый лоб фуражкой. Свита из адъютанта и двух охранников ввалилась следом за ним, и на улице стало тихо.

Я так и представил себе, как эти парни идут по лестницам, осторожно шагая и чутко улавливая каждый звук. Огнемётчики держат оружие наготове, на концах длинных стволов пляшет желтоватое пламя, огненные капли изредка падают на ступени и горят крохотными костерками. Пехотинцы крепче сжимают "шмайсеры" вспотевшими ладонями.