Текст книги "Проект "Вервольф" (СИ)"

Автор книги: Александр Пономарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)

Нога автоматически нажала на педаль, белая стрелка быстро полезла по шкале спидометра. Вскоре обе колонны остались позади, а там и вовсе скрылись за поворотом.

За окном промелькнул очередной указатель в чёрно – белую полоску. Я машинально отметил белые цифры в синей табличке, если им верить – мы недавно пересекли границу лесной зоны пригорода.

Впрочем, вид выстроившихся вдоль дороги деревьев говорил сам за себя. До этого глазу было не за что зацепиться: всё деревеньки да поля, а теперь хоть какое‑то разнообразие, и на Россию похоже – те же заснеженные ели, да голые берёзы с осинами. Только вот неправдоподобно ровная дорога всё портит. Сравнение, я имею в виду.

За спиной раздался протяжный стон. Я посмотрел в узкий овал зеркала на лобовом стекле. Водитель очухался и теперь сидел, обхватив голову руками.

– Что произошло? – спросил он слабым голосом, глядя куда‑то в пространство перед собой.

– Ты потерял сознание, – ответил я, осторожно принял вправо и встал на присыпанной порошей гравийной обочине. Заглушил двигатель, повернулся к шофёру: – Мы чуть не разбились. Хорошо, серпантин остался позади, а то бы лежали сейчас в пропасти с раздробленными костями или ещё того хуже – дымились, обугленные. Тут, куда ни глянь, со всех сторон повезло: ты в отключке педаль газа не зажал, «опель» врезался в сугроб, а не в скалу, я машину водить умею.

Последний пункт я упомянул не для красного словца. В годы войны примерно тридцать процентов командного состава Красной Армии не имело навыков управления автотранспортом. Думаю, у немцев с этим дела обстояли не лучше.

– А девушка, что с ней?

– Какая девушка? Я так искренне удивился, что сам Станиславский не посмел бы бросить знаменитое: «Не верю!».

Шофёр поморщился, массируя виски.

– Ну, та, что на лыжах спасалась от лавины.

– Э – э, голубчик, да ты совсем плох.

Я покачал головой, хотел приложить ему руку ко лбу, но передумал: раз не было в вермахте подобных отношений между офицерами и нижними чинами, так и я не буду новые порядки вводить. Ещё ляпнет где‑нибудь не к месту о такой заботе, потом проблем не оберёшься. Давно известно: всё, что выходит за рамки обычного, наводит на определённые размышления. В Абвере тоже не дураки сидят: два плюс два сложить умеют. Отдувайся потом на допросе у стервятников Канариса.

– Ты давно медкомиссию проходил? С сердцем, сосудами всё в порядке?

– Да, господин штандартенфюрер, в порядке, – кивнул унтершарфюрер. – Медкомиссия прошлым летом была. – Он опять замычал и схватился за голову. – Не знаю, что со мной случилось.

– Думаю, это от перемены давления. Горы там, всё такое… ну, ты меня понимаешь.

Немец кивнул, но я по глазам видел: ни черта он не понял.

– Ближе к равнине спустились, тут тебя и шарахнуло. Даю отпуск на два дня, отлежись, а потом к доктору. Только не вздумай ему говорить о галлюцинациях, иначе быстро отправят куда следует, а мне толковые шофёры во как нужны. Я чиркнул ногтем по горлу, к счастью, водитель смотрел в пол и не заметил оплошности.

«Внимательнее, Саня, внимательнее, – подстегнул я себя. – Мало что самому надо вернуться в Россию, нужно ещё Марику из‑под огня вывести».

Я выпрямился, повернул ключ в замке зажигания, «опель» негромко зашелестел двигателем. Включив передачу, я мельком глянул в боковое зеркало, вывернул руль и плавно сработал педалями.

Колёса зашуршали по мёрзлому гравию, несколько камушков барабанной дробью ударили в днище. Выплюнув облачка белёсого дыма, автомобиль вывернул на дорогу и покатил, быстро набирая скорость.

– Приедем в город, я тебя у площади высажу, – сказал я, наблюдая за пассажиром в зеркало заднего вида. – До казармы сам доберёшься. Начальнику гаража скажешь: машина остаётся в моём распоряжении. Извозчиков мне больше не надо, сам справлюсь. Если у него возникнут вопросы, пусть свяжется со мной по телефону, но лучше ему по пустякам меня не беспокоить. Всё понял?

– Так точно, господин штандартенфюрер.

По Берлину мы ехали молча: мне говорить не хотелось, шофёру тоже было не до разговоров. Он сидел с зелёным лицом и каким‑то отсутствующим взглядом.

Я неторопливо крутил баранку, внимательно впитывая панорамы города. За окнами кипела жизнь. Куда‑то спешили люди. Женщины всё больше в пальто и шубках, на ногах полусапожки или элегантные ботиночки на невысоком каблучке. Шляпки причудливых форм, в руках сумочки. Мужчины поголовно в фетровых шляпах с поясками на тульях, в мешковатых пальто ниже колена, широких брюках по щиколотку. Цвета однотонные серых и тёмных оттенков. Кожаные ботинки на толстой подошве с круглыми носами и массивными каблуками. Такими, наверное, гвозди хорошо забивать вместо молотка.

Позвякивая колокольчиком, стуча колёсами по рельсам, мирно катились трамваи. Часто попадались смешные двухэтажные автобусы, не такие зализанные с боков, как в Лондоне, а угловатые – будто рубленные топором. Тарахтя моторами, проезжали автомобили, реже грузовики, всё больше роскошные «хорьхи», «мерседесы» да «майбахи». Чувствуется столичный дух.

Идиллию мирной жизни нарушали военные патрули, колонны марширующих солдат с автоматами за спиной, умело замаскированные орудия ПВО и плавающие в небе чёрные точки аэростатов заграждения.

Впереди показался ангароподобный павильон Александерплацбанхов и выбегающая из него стальная река железнодорожной эстакады. «Опель» нырнул в тень этого моста, над головой загрохотало: на вокзал, пыхая паром и протяжно свистя, вкатывался пассажирский состав.

Ещё несколько метров по прямой, и я остановил машину на углу Кайзер Вильгельм и Дирксенштрассе. Справа из сверкающего стеклянными стенами эллинга торчал хвост железной змеи. Она только что перестала ползти и теперь отдыхала, расслабляя стальные мускулы.

Окна последнего вагона чем‑то напоминали телевизоры в магазине электротехники. По ним транслировали одну и ту же картинку: длинную цепочку людей. Тёмные фигурки кочевали из экрана в экран, на доли секунды исчезая в зелёных промежутках между ними.

Слева проскрежетал по путям старый трамвай. Едва он вывернул на Вильгельмштрассе, шофёр на заднем сиденье завозился, щёлкнула дверная ручка, в салон ворвалась струя морозного воздуха и шум большого города. За спиной раздался громкий рык, потом смачные шлепки, будто переспелые фрукты шмякнулись на дорогу. Резко запахло кислятиной.

Держа руки на руле, я смотрел прямо перед собой. Беднягу полоскало, как после попойки. Я не желал наблюдать за этим процессом, с лихвой хватало звукового сопровождения.

Наконец сзади послышалось тяжёлое дыхание и прерывистый голос:

– Прошу прощения, господин штандартенфюрер, я не специально и всё уберу, только, пожалуйста, не наказывайте меня.

Я покосился на зеркало, где маячило зелёное отражение унтершарфюрера. Он вытер губы рукавом и прикрыл рот ладонью, чтобы неприятный запах не тревожил благородный нюх начальника.

– Вон из машины, – произнёс я холодным голосом, стиснул руками руль, да так, что кожа перчаток противно скрипнула.

Повторять не пришлось, водитель выскочил на улицу, при этом чуть не поскользнувшись на привете из желудка, нетвёрдой походкой пересёк улицу и поплёлся к казарме, держась ближе к стенам домов.

«Неплохо, Саня, очень неплохо. Настоящий германский офицер, холодный, брезгливый и чопорный до отвращения».

Я перегнулся через сиденье, захлопнул дверь и направил машину к особняку.

Дом, как обычно, пустовал. Признаюсь, меня это очень обрадовало: видеть никого не хотелось, особенно баронессу. Перед глазами до сих пор стоял образ польской красавицы. Никогда не верил в любовь с первого взгляда, а зря. Оказывается, она существует и доказательство этому – я сам.

Об оставшейся в Волгограде подруге я даже не вспоминал. Во – первых, она мне устроила скандал из‑за пустяка и сказала, что между нами всё кончено, а во – вторых, нас теперь разделяли добрые семь десятков лет с гаком.

К тому же после знакомства с Марикой я сам себя не узнавал. Ещё вчера я думал только о том, как вернуться в родное время, а сейчас все мысли были о ней. Я втрескался по уши, как мальчишка!

Что самое примечательное, раньше мои интересы к девушкам не простирались дальше секса. Даже со Светой. Я просто хотел приятно провести с ней время, перепихнуться разок – другой и всё. Сейчас даже не было намёка на похоть.

Я пробовал мысленно раздеть Марику, ничего не получилось. Словно какой‑то предохранитель стоял в голове. Как только я пытался представить её обнажённой – тонкая проволочка перегорала, картинка гасла – и всё. Зато в одежде всё было нормально. Я даже ради эксперимента мысленно забросил нас на далёкий тропический остров. Кругом пальмы, белый песок, наше бунгало под соломенной крышей на берегу. Веранда на сваях уходит далеко в море. Волны с шумом разбиваются о потемневшие от времени брёвна, солёные брызги взлетают высоко вверх, ветер подхватывает их и швыряет нам в лицо. Мы весело смеёмся. На мне синие с белыми лодочками трусы по колено, чёрные ласты, на лбу маска для ныряния. Рядом Марика в индийском сари придерживает руками широкополую шляпу.

Во как! Я в трусах, а она в сари! Пробовал представить её в бикини – ни фига не получилось. Сари исчезло, так вместо него парео появилось, причём не полупрозрачный платок на бёдрах, а полноценное платье, да ещё в несколько слоёв. Единственное, чего я добился – оголил левое плечо.

Чтобы хоть как‑то отвлечься от мыслей о Марике, я приступил к работе. Слишком много требовалось сделать за короткий промежуток времени.

Два дня назад от доктора Кригера я узнал, что первая партия заключённых прибудет на фабрику через неделю. У меня оставалось трое суток, чтобы найти оружие и доставить в горы. Остальное время я планировал потратить на тренировку отряда. Да и с едой у ребят дела обстояли неважно. Горные козлы, конечно, вкусные, ну так ведь это просто повезло, что явившиеся за пленниками немцы застрелили пару – тройку скотинок для развлечения.

Часы убегали, как сквозь пальцы песок. Ближе к ночи я составил подробный план действий на случай успеха и провала моего предприятия, придумал, как помочь Марике, и сделал наброски будущего, если путь домой для меня будет закрыт. Разумеется, ей в этом будущем отводилась главная роль, причём я даже не допускал и мысли о неудаче. Я был уверен, что смогу пробудить в девушке ответные чувства.

Потратив на сон около пяти часов, я с удвоенной энергией взялся за дело. Разжиться провиантом, оружием и боеприпасами не составило труда. Правда, для этого мне снова пришлось вернуться в горы.

Передо мной, как перед любимчиком Гитлера, открывались любые двери. В комендатуре маленького городка в баварских Альпах мне выдали со склада три десятка ящиков с патронами, три кофра с гранатами М-24 и с полсотни машинен – пистолей модификации 1940 года, известные в народе как МП-40, или «шмайсер».

Ещё я прибрал к рукам захваченные в Северной Африке базуки. Они оказались здесь по ошибке, и военный комендант попросту не знал, что с ними делать. Я выпросил «образцы секретного оружия» под предлогом исследования и для попытки создать нечто подобное в лабораториях фабрики и приказал положить к остальному грузу, куда кроме вооружения входили коробки с тушёнкой, галетами и рыбными консервами. Комендант насылался отправить со мной несколько канистр спирта, но я отказался, сказав, что у нас этого добра и так навалом.

Вот чего у немцев не отнять, так это исполнительности. Приказал штандартенфюрер доставить всё это в указанную точку – яволь, герр официрен! – всё быстро собрали, привезли, выгрузили. И неважно, что там кругом горы и никого рядом нет. Начальству видней, раз надо – значит, будет.

С Алексеем и его ребятами я обговорил место и примерное время доставки ещё там – в пещере. Оставался, конечно, риск, что какая‑нибудь мелочь помешает исполнить задуманное, но я надеялся на провидение, и оно – спасибо ему – не подвело.

Пустой грузовик с парой солдат вернулся, как по расписанию. Сказали храбрые баварские парни, что управятся за три часа, так оно и вышло. Хоть бы на минуту опоздали: мало ли там отлить захотелось, ну или ещё какая причина нашлась. Так нет же! Я прямо позавидовал немецкой пунктуальности. Вот нам бы так научиться. Это ж какая бы жизнь тогда в России началась. Э – эх, мечтать не вредно.

Выслушав рапорт обершутце, я дождался, когда тот выйдет за дверь, встал из‑за стола, сжал пухлую руку коменданта в своей ладони и поблагодарил за отличную работу. Заливаясь соловьём, я расхваливал майора за непревзойдённые организаторские способности. Поросячьи глазки немца за круглыми стёклами очков стали маслеными, пухлое лицо расплылось в довольной улыбке, а я продолжал лить воду на мельницу его тщеславия.

Наконец поток моего красноречия иссяк. Пообещав непременно доложить фюреру о том, какие люди служат во славу Германии, я крикнул: «Хайль Гитлер!» – и твёрдым шагом покинул кабинет.

* * *

Остаток этого и два следующих дня я провёл с партизанами под предлогом проверки, как идёт реализация моего плана. На самом деле у меня была другая причина: из Берлина я захватил кое – какие вещи Винкельшлиффер – она с Марикой одного роста и комплекции – и хотел свозить девушку в маленький городок в предгорье.

Марика сразу же согласилась и побежала вглубь пещеры переодеваться. Янек вызвался охранять её – от кого? – встал к ней спиной и, распахнув шубу, как ширму, стоял так, пока она не переоделась.

Мы все присвистнули от восхищения, увидев Марику: короткое приталенное пальто бежевого цвета, под ним широкие складки длинного платья из светлого шёлка, аккуратные белокожие ботиночки со шнуровкой и высоким каблуком и в довершение гардероба – женская шляпка с цветочками на тулье.

Лёха высказал сомнение, предположив, что наша прогулка может плохо кончиться, но я его убедил: дескать, немецкому офицеру и его даме ничего не грозит, если они будут вести себя подобающим образом. После короткого спора с матросом я усадил смеющуюся Марику в машину, и мы поехали на первое свидание.

Городок встретил нас опрятными улочками, чистой от снега брусчаткой и толпами горожан. По узким лабиринтам дорог тарахтели старинные автомобили, цокали копытами запряжённые в кареты лошади. Средневековые дома с черепичными крышами тесно жались друг к другу и благодушно взирали глазницами окон с отремонтированных фасадов.

В центре города на вершине холма возвышался древний замок с круглыми башнями флигелей и нацистскими знамёнами над конусными крышами. Эти флаги, развешанные повсюду плакаты с портретом Гитлера и германский орёл над входом в комендатуру были единственным напоминанием об идущей войне. Ни армейских патрулей, ни марширующих солдат, ни колонн военной техники – ничего.

Местные жители степенно гуляли, здороваясь друг с другом на старинный манер: женщины слегка приседали в полупоклоне, мужчины приподнимали шляпы. Дети катались по льду закованной в гранит речки – она проходила по городу, деля его на две неравные части – многочисленные магазинчики, лавочки, мастерские ремесленников и кафе заманивали посетителей затейливыми вывесками: на заржавелых от времени цепях покачивались жестяные или деревянные часы, сапоги, перчатки, ножницы, кренделя, окорока и даже разрисованные торты.

Мы заглянули в местное фотоателье. Седой фотограф с морщинистым лицом землистого цвета, в чёрном, лоснящемся на локтях и животе сюртуке, долго колдовал над древним, как и он сам, аппаратом. С головой накрывшись тёмным покрывалом, он снял крышку с объектива, плавно провёл ею по воздуху и, прикрыв глаз фотокамеры, проскрипел дребезжащим голосом:

– Через час будет готово, господин штандартенфюрер.

Марика вытащила меня на улицу. В тридцати шагах отсюда на кованом кронштейне покачивалась отчеканенная на листе червлёной меди чашка кофе.

– Ох, чего‑то так горяченького захотелось, – вздохнула Марика, глядя на меня смеющимися глазами.

– Заглянем? – предложил я, и она потянула меня к двери в кафе.

Серебряный колокольчик мелодично звякнул, когда мы вошли в пропитанное вкусными запахами помещение. У меня сразу потекли слюнки, да и у Марики дела обстояли не лучше.

Из‑за высокой кассы с круглыми кнопками и ручкой на боку выглянуло грушеподобное лицо хозяина с розовой лысиной и полоской редких волос на висках. Щёточка рыжих усов шевельнулась, оголив в широкой улыбке прокуренные зубы:

– Что будет угодно господину офицеру и его даме? – спросил он, услужливо кланяясь.

– Две чашечки кофе и какие‑нибудь пирожные, – высокомерно ответил я, помогая Марике снять пальто.

– Сию минуту! – опять поклонился хозяин и попятился к входу в служебное помещение.

Нитяные шторы зазвенели трубочками из цветного стекла, когда толстяк раздвинул их задом и скрылся за прозрачным занавесом. Мы заняли свободный столик с застиранной, но чистой скатертью из белого льна. В центре – плетёная вазочка с искусственными подснежниками, напротив каждого стула – серо – зелёные квадраты полотняных салфеток с бахромой по краям.

Я помог девушке сесть, сам устроился на венском стуле с выгнутой спинкой и высокими ножками. Осмотрелся. Стены из красного кирпича с вензелями завода изготовителя, белые швы подчёркивают каждый кирпичик, пол мозаичный из каменных плит. Окна полукруглые с решётками из витых прутьев.

Десять столиков, включая наш, посетителей четверо: дама в синем атласном платье с квадратными плечами, с ней двое мальчиков лет пяти – судя по всему близнецы. Оба нарядно одеты, чисто умыты и тщательно причёсаны. Похоже, отмечают день рождения: уплетают торт с шоколадными машинками и фигурками зверей.

Через два столика от них – спиной к витрине с рогаликами пирожных, клиньями вишнёвых пирогов и шарлоток на фарфоровых тарелочках – сидит румяный бюргер в застёгнутом на все пуговицы чёрном костюме. Пьёт кофе, сосредоточенно глядя в стену.

Снова раздался хрустальный звон, и владелец кафе выплыл из‑за прилавка с серебряным подносом в руках. Он составил на стол две чашечки с коричневой бурдой – судя по запаху суррогатом из цикория – две тарелочки: одна с башенкой безе для прекрасной дамы, другая с кремовым пирожным для господина штандартенфюрера, поклонился и, шаркая, попятился к кассе.

Мило беседуя, мы провели в кафе полчаса, затем побродили по улочкам, любуясь красотами старинных зданий. Я читал ей стихи Пушкина и Лермонтова, она декламировала строфы Мицкевича и Красиньского. Заглянули к старому фотографу за отпечатанным снимком, на котором статный офицер застыл рядом с присевшей на краешек кресла красивой дамой, и вернулись в горы.

Возле пещеры, полный радужных надежд и ожиданий, я поцеловал Марику в щёчку и покатил в Берлин, где сразу заглянул в лабораторию. Там давно уже всё было отремонтировано и готово к испытаниям новой партии монстров.

За столом, где Валленштайн записывал результаты экспериментов, теперь сидел его ассистент и что‑то читал. Услышав хлопок двери, он поднял голову, увидел меня и с радостным возгласом поспешил навстречу:

– Рад видеть вас, господин барон. Как ваше здоровье? Видно, вы сильно тогда ушиблись, раз так долго не появлялись в лаборатории.

Мейнер остановился в двух шагах от меня. Я стянул с рук перчатки, зажал в кулаке, быстрым шагом прошёл к столу.

– Лаборатория закрывается, – я сел на стул, мельком глянул на обложку книги. Фридрих читал «Майн кампф» – готовился к вступлению в ряды НСДАП. – Распоряжение фюрера. Ему не нужны универсальная вакцина и газ, его интересуют полчища вервольфов Кригера.

Ассистент от растерянности открыл рот и захлопал глазами. Я несколько раз шлёпнул перчатками по раскрытой ладони, потом бросил их на стол и кивнул на стул у шкафа с медицинскими склянками.

Гауптман схватил стул, подтащил к столу, сел. Я побарабанил пальцами по обложке книги, обвёл ногтем тиснёное название, несколько раз глубоко вздохнул, потом посмотрел ассистенту в глаза и медленно, будто взвешивал каждое слово, заговорил:

– Меня не было так долго, Фридрих, потому что я ездил в Бергхоф, а потом побывал с экскурсией на фабрике. Фюрер очень недоволен побегом оборотня и тем, что зверь натворил, но он обрадовался, узнав, чего стоило уничтожение одной особи. Он потребовал наладить массовое производство вервольфов и назначил куратором проекта Шпеера.

– Но как же так, герр Валленштайн? – гауптман провёл рукой вдоль стены с клетками. – Это ваше открытие! Вы столько сил потратили, вы придумали, как сделать монстров. И после всего, что вы сделали, вас хотят задвинуть в сторону?

Я помотал головой:

– Не задвинуть, а заменить на более опытного в таких делах человека. Я учёный, Фридрих, а не хозяйственник. Я могу ковыряться в трупах, изучать препараты, исследовать свойства изменённых тканей, но я не способен управлять махиной завода. Ты понимаешь меня?

Мейнер кивнул, зажал сцепленные в замок ладони между колен и низко опустил голову.

– А что будет со мной, с вами, с остальными сотрудниками? – спросил он, не отрывая глаз от пола.

– Я буду работать на фабрике в отделе новых разработок, – сказал я, вставая из‑за стола, – а вы можете делать всё, что захотите, если вас не отправят на фронт. Ладно, Фридрих, принеси мне ключи от кабинета.

Ассистент пошаркал к выпирающей из стены дверке с ребристым верньером, набрал код, повернул ручку и вернулся обратно со связкой ключей. Мы вместе прошли в угол за железным шкафом для документов, Мейнер загремел ключами, толкнул дверь, и отступил в сторону.

Я первым вошёл в темноту кабинета. Под ногами захрустело стекло. Щёлкнул выключатель, ярко вспыхнул потолочный светильник, и мы увидели разбитое вдребезги оборудование, расколоченную мебель. На полу сверкали осколки лабораторной посуды, темнели следы от высохших лужиц, всюду валялись растрёпанные книги, листки исписанной бумаги. Косо висели на одном гвозде металлические полки – на стенах остались горизонтальные полосы в тех местах, где когда‑то они находились – в углу лежал опрокинутый сейф, из которого торчала сорванная с петель дверца.

– Что здесь произошло? – строго спросил я, повернувшись к ассистенту.

– Господин барон, на той неделе заходила ваша жена, просила отдать ей артефакт, – ответил ошеломлённый Фридрих, растерянно глядя на беспорядок.

– Зачем?

– Я не знаю, – пожал он плечами. – Я сказал ей, что не могу это сделать без вашего разрешения, и она ушла.

Давя каблуками осколки, я прошёл к растерзанному сейфу, заглянул. Там, кроме скомканных листов бумаги, ничего не было. Рядом в куче мусора блеснули прозрачными стенками две уцелевшие шприц – ампулы со свастикой в венке из волчьих следов на одном боку и готической надписью: «Вервольф» на другом.

«О – о! Никак та самая вакцина! Надо бы прихватить на всякий случай».

Я присел, словно что‑то хотел разглядеть в этой мешанине из кусочков стекла, бумаги, деревянных щепок и пыли, незаметно сгрёб пухлые тюбики из мягкого пластика в ладонь, спрятал в рукаве шинели.

– Как часто ты приходил в лабораторию? – спросил я, выпрямившись.

– Я был здесь каждый день с утра и до позднего вечера.

– И что – ты ничего не заметил?

– Никак нет, господин барон. Всё было в порядке, а к вам в кабинет я не заглядывал.

– Поня – я-я – тно. Ладно, прибери здесь всё. – Я повернулся, хрустя битым стеклом, пошел к двери, но на пороге остановился и бросил через плечо: – Хотя нет, оставь, как есть. Ты свободен.

Я обогнул серую громаду шкафа, взял со стола перчатки и покинул лабораторию.

Дома меня тоже ждал сюрприз. В кабинете Валленштайна я обнаружил такой же разгром, как и в здании на Курфюрстендамм. Ящики выдернуты из стола и лежат на полу, бобина с плёнкой валяется в камине. Вернее, почерневшая измятая жестянка, сама плёнка и тетради сгорели, остались только обугленные кусочки коленкоровых обложек.

Хорошо, записная книжка всегда со мной, я носил её, как некий талисман. Из‑за неё я здесь оказался… Так, стоп! Я попал в это время из‑за браслета. Вот чёрт, я про него совсем забыл!

Я бросился к столу, поднял опрокинутое кресло, достал из внутреннего кармана книжку. Надо вспомнить, как он выглядит, сделать набросок.

На полу россыпью лежали перьевые ручки. Я взял одну, откинул крышку чернильницы. Упс! Пустое дно глянуло на меня чёрным глазом. Что делать? Что делать? Думай, Саня, думай. Карандаш! Я упал на колени, заползал, как ребёнок, на четвереньках. Ага, щас! Разбежался! Нет здесь карандашей!

Вот, блин, попал так попал. Ногтем скрести что ли? Эй, а это что такое? За ножкой журнального столика что‑то блеснуло. Я подполз ближе, вытащил на свет голубоватый кристалл в виде черепа со следами клея на обратной стороне. Ого! А вот это уже интересно. Я сунул камень в карман, снова полез под стол и сгрёб в ладонь перочинный ножик: узкий, с цилиндрической ручкой, чем‑то похожий на хирургический скальпель. То, что надо!

Я вернулся к столу, перевернул книжку и на задней обложке нацарапал свёрнутую в рулон волну с летящими на пенистых гребнях черепушками. Отодвинулся, посмотрел критически. М – да! Художник от слова худо. Ну да ладно, как смог. Настоящего браслета нет, так, может быть, хоть этот поможет.

Сунув книжку в карман, ещё раз оглядел разгромленный кабинет. То ещё зрелище. Хорошо! Я хлопнул в ладоши и энергично потёр ими. Делать здесь больше нечего, поеду в горы, пора настоящим делом заняться.

Под ровный рокот мотора, не отвлекаясь на дорожные препятствия типа ям и канав – ну нет их в Германии – я анализировал сложившуюся ситуацию. Дела складывались интересным образом. В основе моего плана лежал артефакт, вернее, его свойства. Я хотел уничтожить обломок камня, а потом вплотную заняться запасами вакцины на фабрике, но кто‑то меня опередил и спутал все карты.

Хотя, почему кто‑то? Тоже мне секрет Полишинеля! Это благоверная Валленштайна неожиданно вступила в игру. Но для чего? Может, она догадалась, что я не её муж? Возможно. Тогда что в кабинете барона делал кристалл из перстня Шпеера? Я вынул камушек из кармана, повертел его перед глазами, любуясь игрой света в гранях.

Получается, что Сванхильда и Макс действуют заодно. Интересно, что их объединило?

Я вспомнил день нашей встречи с оберфюрером и разговор после стычки с подвыпившими франтами. Тогда он с ненавистью высказался о богатых прожигателях жизни. Несомненно, с его точки зрения Валленштайн тоже относился к этой категории: титул, деньги, положение в обществе, Гитлер не обделяет вниманием, если не сказать больше.

По сравнению с Максом Валленштайн просто счастливчик, баловень фортуны! Оберфюрер происходил почти из низов: мать прачка, отец слесарь на ремонтно – механическом заводе. Типичный представитель пролетариата, человек, который сделал себя сам.

Как ещё он должен относиться к тому, кто в силу рождения и путём удачной женитьбы получил больше возможностей и обошёл его в борьбе за благосклонность фюрера? Правильно! Ненавидеть и страстно желать мести. Недаром у Макса было такое счастливое лицо, когда австрийский псих отчитал меня, как щенка, и назначил его куратором проекта.

Ну ладно, с этим понятно: деньги, власть и всё такое. А что Сванхильда? Какой прок ей выступать против мужа? Может, она решила, что он женился на ней из‑за денег? Так большинство великосветских браков на этом основаны.

Измена? Тоже не вариант. Валленштайн был помешан на работе и всё время пропадал в лаборатории. Стоп! А почему я думаю об измене в этом ключе? А если это барон рогоносец, а третий в треугольнике – Шпеер?

Тогда всё логично! Эти двое объединились, чтобы испортить жизнь Валленштайну, а теперь уж и мне. Сванхильда крадёт основной компонент в производстве оборотней и громит лабораторию, Шпеер уничтожает всю документацию, бедняга барон не справляется с заданием фюрера, отправляется в застенки папаши Мюллера и – вуаля! Счастливые любовники падают друг другу в объятья.

Я врезал руками по рулю. Этот вариант событий не входил в мои планы. Нет, не потому, что мне жалко Валленштайна, он та ещё сволочь и должен получить по заслугам, просто я хотел уничтожить артефакт, а вместе с ним и всю наработанную на фабрике вакцину, а эта су… мымра всё испортила. Где мне теперь его искать?

Размышления неожиданным образом прервались в городке на границе Тюрингии и Баварии. Я остановился у перекрёстка со всех сторон зажатого фахверковыми домами. Выкрашенные в коричневый цвет перекрещенные балки каркаса отчётливо выделялись на белых стенах, высокие крыши с мансардными окнами в несколько ярусов придавали зданиям забавный вид.

Эсэсман в зимнем камуфляже и белой каске поверх шерстяного «чулка» с прорезью для глаз стоял ко мне лицом. В поднятой руке трепетал красный флажок. Слева от солдата мёрз мотоцикл с пулемётчиком в коляске. Тот сидел, вцепившись в рукоятку МГ-42, и вертел головой, посверкивая стёклами защитных очков.

За спиной регулировщика грохотала гусеницами по брусчатке колонна тяжёлых танков. Прямоугольный корпус, шахматное расположение катков, плоская, чуть скошенная вперёд башня и длинный ствол пушки без труда выдавали хищников Великой войны. «Тигры» своим ходом добирались с завода до ближайшей железнодорожной станции.

Столпившиеся на тротуарах зеваки радостно кричали торчащим из люков танкистам, мужчины махали шляпами, мальчишки провожали колонну восторженными взглядами и что‑то оживлённо обсуждали, тыча пальцами в бронированных монстров. Женщины и девушки посылали воздушные поцелуи, одни вытирали слёзы умиления, другие – те, что помоложе, – с весёлым визгом подскакивали на месте, игриво помахивая ручкой.

Ревя семисотсильным мотором, последний танк скрылся за углом высокого дома с остроконечной крышей. Эсэсман скрутил флажок, сунул за пояс, похлопал руками в трёхпалых рукавицах.

Схватив мотоцикл за «рога», топнул по рычагу. Труба глушителя с треском выплюнула сизые кольца. Мотоциклист покрутил рукоятку газа, добавляя трескотни, оседлал железного коня. «Цундап», взревев мотором, выплюнул белую струю дыма и помчался догонять колонну, царапая шипами колёс ледяной глянец брусчатки.

Я дождался, когда он скроется за поворотом, включил передачу и, под ровный шум мотора, вернулся к прежним думам. Городок давно уже остался позади, мой «опель» шуршал колёсами по автобану, всё ближе подбираясь к темневшим на горизонте предгорьям Альп, а я всё терялся в догадках: что могло сблизить Макса и Сванхильду. Любовная версия выглядела логично, но казалась мне не совсем убедительной: слишком уж это просто, банально и… пошло в конце концов.

А может, я всё это выдумал, и они друг с другом никак не связаны? Ага! А за каким тогда Винкельшлиффер стащила артефакт из лаборатории? Перед подружками похвастаться?

Я скрипнул зубами от злости и так сильно сжал руки на руле, что захрустели костяшки пальцев. Эта коза австрийская спутала мне все карты. Я‑то надеялся уничтожить артефакт вместе с фабрикой и вернуться домой, а теперь возвращение откладывается!