Текст книги "Проект "Вервольф" (СИ)"

Автор книги: Александр Пономарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 20 страниц)

Челюсти затрещали, меняя форму, скосив глаза к переносице, я видел, как они вытягиваются в длину. Зубы заныли от воткнувшихся в пульпу миллиардов острых игл. Я заорал и с удивлением отметил, как крик превратился в протяжный вой.

Впрочем, удивление длилось недолго, звериная сущность взяла верх, и всё человеческие эмоции отошли на задний план. Осталось только чувство лютого голода. Мои ноздри затрепетали, учуяв сладкий запах человечины. Я резко повернулся. Взмах лапой снизу – вверх наискось. Треск. Хруст. И голова добычи висит на когтях, как капустный кочан на вилах.

Тёплая, нежная, вкусная кровь вскипает вокруг торчащего из кратера шеи белого позвонка. Короткий удар в грудь обезглавленного врага – и тело в эсэсовской форме кулем валится на снег.

Тёмное пятно мелькает слева. Звериные инстинкты быстрее мысли. Я не успел осознать, что заметили мои светло – жёлтые с зелёными искрами глаза, а тело уже взведённой пружиной распрямилось в прыжке.

Короткий миг полёта, я приземляюсь на все четыре лапы, ещё прыжок, и тёмное пятно превращается в женское тело – не знал, что у оборотней такое слабое зрение – мышцы снова сжимаются, превращая меня в смертоносную машину.

– Ахррр!

Клыки впиваются в горло. Визг переходит в хрипящее бульканье, сладкий, упоительный вкус крови на губах…

Я вынырнул из затянутого багровой пеленой омута, увидел на окровавленном снегу растерзанный труп Сванхильды с грудой выпавших из распоротого живота кишок и отшатнулся.

Кто её так? Где Дитер?

Я нашёл его обезглавленное тело метрах в пятидесяти отсюда. Повсюду отпечатки следов. Очень похожи на волчьи, но гораздо крупнее.

Что здесь произошло? Я почувствовал прилив дурноты, горло сдавило железной рукой удушья, воздуха стало не хватать. Я хотел расстегнуть пуговицу тугого ворота, но вместо формы пальцы нащупали густой мех.

Я поднял руку, увидел покрытую жёсткой шерстью когтистую лапу. Глянул вниз – одежды нет, всё тело покрыто длинными серо – коричневыми волосами.

Я – зверь! Это сделал я! Это я их убил!

– Яааауууууу!

Вой длился долго, с переливами. Когда я опустил голову, он всё ещё плыл между соснами, пока не запутался на далёкой поляне в голых ветках какого‑то кустарника.

Краткий проблеск человеческого сознания едва не растаял под натиском звериной сущности. Я ухватился за ускользающий луч, как утопающий за соломинку, и невероятным усилием воли подавил в себе показавшего оскал волка.

Несмотря на титанические усилия, зверь всё‑таки постепенно брал верх. Мысли путались, глаза то и дело закрывала красная пелена, и я рычал от дикой злобы и жуткого голода. Я хотел есть и мог хоть сейчас досыта набить брюхо, но запретил себе даже смотреть в ту сторону. Я знал: стоит мне уступить, впиться зубами в остывающую плоть, и назад пути не будет.

Из раскрытой пасти вырывались облака морозного пара. Вязкая слюна, стекая по клыкам, капала на снег рядом с когтистыми лапами. Несколько капель попали на густую шерсть и на холоде быстро застыли желтоватыми кляксами.

"Окна" всё ещё были там, где их "открыли" Сванхильда и Дитер. Я смотрел на эти "пробоины", улавливал покрытыми шерстью остроконечными ушами долетавшие оттуда звуки, шевелил мокрым носом, чуя запах пороховой гари, но никак не мог вспомнить, зачем они и для чего.

Случайно в одном "окне" я увидел вервольфа, с радостным воем признал в нём своего, мощным прыжком перескочил на ту сторону и сразу оказался в гуще боя. Вокруг кипела яростная схватка, со всех сторон слышались крики, лязгало оружие бившихся в рукопашную бойцов, часто трещали автоматные очереди, одиноко хлопали карабины.

Небо во всех направления перечеркивали светящиеся траектории трассеров. Роем рассерженных пчёл жужжали пули. Одни с тихими шлепками вонзались в землю, другие смачно чмокали, ударяясь в тела, третьи со свистом рикошетили от горящей техники.

Запах крови будоражил, свербя в носу и сводя с ума. Я бросился в сечу не в силах совладать с щекочущим внутренности желанием убийства.

Я бился, как берсерк, не чувствуя боли от жалящих укусов пуль и рвущих тело горячих осколков. Удар левой, правой, прыжок, поворот, снова удар. Чья‑то голова оказалась на пути. Хрясть! Зубы летят вместе с розовыми брызгами слюны. Классический апперкот, снова хруст – на этот раз позвоночника – и чьё‑то тело бессильно падает передо мной.

Я топчу его, потому что некуда идти: кругом свалка из дерущихся. Внизу противно чавкает и хлюпает, тёплая жижа продавливается переспелым абрикосом сквозь пальцы ног. Плохо, очень плохо! На мокрую шерсть набьётся снег, всё это замёрзнет, как потом убирать?

А в голове молотом по вискам бьёт одна и та же мысль, только звучит на разные голоса:

– Убей! Убей! Убей!

И я дерусь, слыша этот призыв и чувствуя, как вскипает в жилах кровь.

– Убей! Убей! Убей!

Зубы клацают, отхватывая куски розовой плоти с любого, кто подвернётся под руку! А это что за странный привкус во рту, словно я разжевал тухлятину? Тьфу ты падаль! Да от него и несёт как от мертвяка!

Мертвяк! Конечно, мертвяк! Я вспомнил! Всё вспомнил!

Монахи, вершина холма, молнии, козлоногая фигура в воронке из туч, грохот, с которым разверзлась земля и хлынули полчища жутких тварей из преисподней. Дитер с выжженным на лбу руническим знаком. Сванхильда.

Картинки недавнего прошлого с бешеной скоростью пронеслись перед глазами, пока я отплёвывался от случайно растерзанной твари с щупальцами.

Я оглянулся. Позади на вершине кургана всё так же стояли фигуры в серых балахонах.

Сванхильда не успела довести обряд до конца, но козлоногий из бушующего над холмом смерча всё ещё может прорваться в наш мир. Стоит ему найти подходящую замену и тогда…

Передо мной неожиданно выскоч

Глава 11

Пи – ип! Пи – ип! Пи – ип! Пи – ип!

Размеренный писк ворвался в мозг, вырвав меня из липкой паутины сна. Веки задрожали, как это бывает, когда проснёшься, но не до конца. И ты рад бы остаться в ночных грёзах, да только они уже растаяли, как туман под первыми лучами солнца. И надо вставать, выбираться из‑под тёплого одеяла, идти умываться, собираться на работу – ну или куда там ещё – и неохота.

Нудное пищание по – прежнему плавало в воздухе и вроде как не собиралось исчезать. Похоже, проклятый будильник решил с утра вывести меня из равновесия. Ну, погоди! Дай только добраться до тебя, уж я с тобой за всё тогда поквитаюсь. Бросок в стену – самая безобидная расправа из тех, что я тебе приготовил.

Я шевельнул рукой в попытке дотянуться до проклятых часов.

– Очнулся! Ну слава богу! – услышал я незнакомый мужской голос. – Сестра, десять кубиков (он назвал какое‑то мудрёное название) внутривенно.

Раздались быстрые шаги, что‑то прошелестело, скрипнула и захлопнулась дверь.

Чуть позже послышался тихий скрежет, будто кто‑то осторожно вёл камнем по стеклу, что‑то негромко хлопнуло, и в воздухе резко запахло лекарствами. Чьи‑то нежные пальчики взяли меня за руку. Я открыл глаза, увидел расплывающееся светлое пятно. Постепенно зрение обрело резкость. Пятно превратилось в миловидную брюнетку в белом халате и шапочке с красным крестом. В руке она держала шприц. Брызнула серебристая струйка, медсестра вставила шприц в закреплённый полосками пластыря катетер на моей руке, надавила на поршень.

Пока она держала иглу в пластиковой воронке, стараясь, чтобы все миллилитры попали в меня, я ворочал головой, осматривая больничную палату. Ничего необычного: стандартная одноместная комната с люстрой – плафоном посреди потолка, бело – зелёные стены, пружинная койка с тумбочкой в изголовье с одной стороны и кардиомонитором с другой. Так вот что, значит, я принял за будильник. Интересно, как бы я стал его в стену бросать, если бы дотянулся?

От прибора к датчику на моём пальце тянулся тонкий проводок. Я случайно стряхнул клипсу. Зелёный зигзаг на экране сразу превратился в сплошную линию, а монитор противно запищал.

– Перестаньте! – строго сказала медсестра, хмуро сдвинув брови.

И куда исчезла её ангельская улыбка?

Она достала иглу из катетера, бросила шприц в пластиковый поддон на тумбочке, вернула прищепку на палец. Кардиомонитор сразу успокоился, по экрану снова поплыли загогулины, а из динамиков донеслось привычное попискивание.

Сердце мерно колотилось, разнося лекарство по телу. Я чувствовал нарастающее умиротворение и необычайную лёгкость. В голове прояснилось. Ощущения были такие, словно в хмурый день неожиданно расползлись тучи, и на небе появилось лучистое солнышко. Мне казалось: ещё немного, и я поднимусь над кроватью, буду парить в тёплых широких лучах, что падали на исшарканный линолеум сквозь повёрнутые боком ленты вертикальных жалюзи.

– Вам надо отдохнуть, – сказала сестра, погладив меня по руке. Она уже не хмурилась, и от этого её лицо выглядело намного приятнее. – Вечером придут ваши друзья, доктор разрешил впустить их в палату реанимации.

Реанимации? О чём это она? Что произошло?

Я хотел задать ей эти и другие вопросы – их много вертелось на языке – но дрёма снова завладела мной, и я провалился в трясину глубокого сна.

Меня разбудили приглушённые голоса. Кто‑то шептался, топчась возле кровати. В коридоре раздались тяжёлые шаги, скрипнула дверь, и густой бас грянул весенним громом:

– Ну, как он там?

На гостя зашикали, зашипели, как змеи, спинка кровати дрогнула, и один из визитёров сдавленно взвыл, видно, ударился рукой, когда отмахивался от балагура.

Справа зашуршали одежды, я ощутил лёгкий ускользающий аромат, шелковистые пахнущие медвяным лугом волосы приятно защекотали лицо. По щеке скользнула волна тёплого дыхания, и мягкие губы, почти касаясь уха, прошептали:

– Просыпайся, соня.

Я открыл глаза. У кровати стоит Светка, шуршит надетыми на туфли бахилами. Одноразовый берет из голубого спанбонда с трудом держится на копне каштановых волос. Ещё бы! Такую гриву закрыть – парашюта не хватит. И завлекалочки спиральками по бокам висят, типа, места под шапочкой не хватило. А она ещё их на пальчик намотала, чтоб завитушек побольше было. Чертовка!

Накинутый на плечи халат наполовину скрыл фиалковое платье вроде греческой тоги. Всё такое струящееся, с ниспадающими складками. Красивое! Я подарил его на день рождения в прошлом году. Сколько восторгов, сколько радости тогда было! А визгу‑то, визгу! Наверное, весь дом в тот день на ушах стоял.

До сих пор помню, как Света крутилась перед зеркалом, разглаживая бант в виде лилии на левом плече. Изогнётся вся, ножку выставит, а разрез длинный до верхней трети бедра. Ммм! Афродита!

– Здорово, Саня!

– Привет!

– Ну ты напугал нас, старик!

Ребята по очереди подходят ко мне, жмут руку, хлопают по плечу. А у дверей топчется тот самый шумный гость. Петрович. Я его помню, мы с ним на раскопках в местах боёв Великой войны познакомились.

Я прошу парней помочь мне сесть. Но они смущённо отнекиваются, говорят, доктор, запретил мне двигаться в ближайшее время. Мол, я перенёс сложную операцию и пока мне лучше полежать спокойно.

Я протестую, пытаюсь пошевелиться, но, оказывается, это сделать не так‑то просто. Правая нога не двигается совсем, что‑то сжало её со всех сторон. Гипс? Грудь сдавила тугая повязка, правая рука согнута и прибинтована к телу. Голова перевязана, я чувствую это, как и тесёмочный бантик под подбородком.

Парни рассаживаются по бокам кровати, Петрович навалился на хромированную дугу спинки. Света на почётном месте рядом со мной. Я беру её за руку, спрашиваю: как здесь оказался? Отвечают разом, наперебой. Громче всех басит Петрович. Ласково прошу всех заткнуться.

– Свет, давай ты первая. Мне так проще будет.

Светлана вздыхает, одной рукой сильнее сжимает мои пальцы, второй размазывает тушь под глазами.

Странно, никогда не видел, чтоб она плакала.

– Я думала, мы тебя потеряли, – начала Света, шмыгнув носом. – Когда три недели назад ребята позвонили и сказали, что тебя посекло осколками…

– Какие три недели?! Какими осколками?! – воскликнул я, чувствуя лёгкое головокружение.

– Ты ничего не помнишь? – спросил Димон.

– Не – ет, – протянул я, хлопая, как сова, глазами.

– Мы поехали в лес на раскопки… – начал Миха Кабан.

– Это я помню, – перебил я его, нетерпеливо мотнув головой. – Бык заставил нас отрабатывать долги после того, как Лёха расколотил полбара.

– Чё я‑то сразу? – взъерепенился Жеребец.

– Да это ты во всём виноват! – накинулся на него Кабан. – Не надо было кунгфуиста из себя изображать!

– Тихо вы! – шикнула на них Светка, заметив, как я поморщился и закрыл глаза. Громкие звуки отдавались в голове колокольным звоном, в правый висок торкало, будто кто‑то тыкал в него китайской палочкой для суши.

Парни успокоились, только Лёха зыркал по сторонам глазищами да недовольно пыхтел, кривя губы.

– Дальше, – слабым голосом попросил я, не открывая глаз.

Светлана продолжила. Оказалось, той ночью каким‑то образом найденная мной старая мина угодила в костёр. Меня посекло осколками: в нескольких местах порезало голову, перебило ключицу, ранило в ногу, поломало рёбра, один осколок пробил лёгкое в пяти миллиметрах от сердца.

В общем, повезло. Чуть – чуть левее – и я бы уже, свесив ножки, сидел на облаке.

А потом я услышал приятную новость: на днях банду Быка посадили за "черное" копательство, а его упекли по делу за покушение на убийство. Мы оказались свободны, ведь долг теперь некому отдавать.

Ребята пробыли со мной полчаса, пока не пришла медсестра и не выпроводила их из палаты, милосердно позволив Светлане остаться ещё на минутку. Светик поцеловала меня, оставив на губах вкус помады и ощущение немыслимого блаженства в душе, провела нежными пальчиками по щеке, помахала ручкой на прощание и невесомо выпорхнула за дверь.

Через неделю меня перевели из реанимации в обычную палату, время посещений увеличилось на целых полтора часа. Друзья навещали меня каждый день. Мы болтали обо всём, что придёт в голову, но я ни разу не обмолвился с ними о преследовавших меня снах.

Каждую ночь я то воевал с фашистами во главе партизанского отряда, то охотился за вервольфами с автоматом в руках, то сражался на мечах с каким‑то чуваком.

Снилась мне и полная ахинея: будто бы немцы дерутся с нашими на склонах какого‑то холма, пули свистят, взрывы грохочут. И всё бы ничего, да на стороне фрицев бьются уроды какие‑то с клешнями и щупальцами. Лезут твари из‑под земли что лава твоя, и нет этому потоку ни конца и ни края.

А над холмом тучи в хороводе кружат, молниями пронизаны, а вокруг смерча этого монахи какие‑то в сферах сияющих и вроде как обряд какой‑то проводят или молятся.

И вдруг вспышка такая яркая, будто бомбу атомную взорвали. Из туч гриб ядерный вырос, взрывная волна во все стороны. Монахи и нечисть сразу в пепел превратились, а люди стоят целёхоньки и по сторонам оглядываются.

На этом месте сон всегда обрывался и, как бы я не хотел, на другую ночь продолжения не было.

Поначалу я переживал из‑за этих сновидений, хотел даже врачу о них рассказать, но потом передумал. А ну как ещё в дурку отправят, вот смеху‑то будет: Грач с катушек поехал.

Спустя полтора месяца меня выписали, но я ещё долго восстанавливался, занимаясь дома и посещая специальные процедуры в поликлинике. Нога сильно пострадала, и врачи опасались, как бы я на всю жизнь не остался калекой.

В универ в сентябре я не пошёл, взял академку, чтобы продолжить лечение, а потом и вовсе забрал документы. Пока лежал в больнице, многое передумал и понял: та мина не просто так взорвалась, это мне знак свыше дали.

Пусть не по своей воле, но я плохим делом занялся. Мародёрство добром не кончится, вот я и огрёб по самое не хочу. Хорошо, жив остался, а раз так – грехи надо искупать. Я решил перевестись на исторический и всю жизнь посвятить поискам солдат прошедшей войны, чтобы знала страна о своих героях, чтоб их подвиг навеки остался в нашей памяти.

Добрая половина зимы прошла в подготовке к экзаменам, занятиях восстановительной медициной и приготовлениями к свадьбе. Так‑то мы со Светкой ещё до всех этих приключений крупно поругались. Она мне потом призналась, что, думала, всё: трындец любви нашей пришёл, но потом, когда из меня осколки доставали, поняла, какие это, в сущности, пустяки.

Вот мы и решили не откладывать. Ну а чего тянуть резину? Жизнь‑то вон она какая: сегодня жив, завтра нет. Учиться можно и женатым человеком.

За неделю до церемонии, когда я в библиотеке листал страницы очень редкого фолианта, затрезвонил телефон. Я перехватил недовольный взгляд суровой библиотекарши с пучком седых волос на голове и посчитал за лучшее слинять из читального зала. Книжный цербер в старом, наверное, ещё из шестидесятых платье, коричневых в рубчик колготках и массивных туфлях с пряжками высверлила мне дыру между лопаток, прежде чем я скрылся за дверь.

– Алё! – бросил я в трубку, оказавшись в коридоре.

– Здравствуй, внучек, – проскрипел телефон голосом бабы Любы. – Извини, что побеспокоила тебя. Ты не мог бы приехать ко мне в Мезенцы на выходные? Хочу тебе подарок на свадьбу вручить.

Я начал отнекиваться, сказал, что любимая бабуля сама поздравит меня и невесту, но бабушка была непреклонна, заявив, что в её возрасте порядочные старушки сидят дома, а не бегают по свадьбам, даже если женится их любимый внук.

– Хорошо, ба, я приеду. С невестой. Ты ведь не против познакомиться с избранницей своего внука?

– Ну, конечно, Саня, я не против. Приезжайте в субботу, я вам блинков напеку.

Морозным субботним вечером мы вышли из вагона на заснеженную платформу станции. Вместе с нами из электрички на перрон высыпали ещё два десятка человек. Одни скрылись в деревянном здании вокзала с круглыми часами "Заря" на фронтоне, другие с котомками и чемоданами в руках отправились на автостанцию, чей навес с тёмными бугорками автобусов виднелся в трёхстах метрах отсюда.

Мы немного потоптались на перроне, ожидая, когда освободится путь. Зелёная змея электрички, свистнув, с гудением укатила дальше на восток, и я увидел на той стороне стальной магистрали дядю Петю. В косматой коричневой шубе и похожей на взрыв сеновала шапке он сильно смахивал на случайно вылезшего из берлоги медведя.

– Саня! – заревел он. – Здорово!

– Здорово, дядь Петь! – крикнул я, помахав рукой.

А дядя Петя уже бежал, переваливаясь с боку на бок, через блестящие в свете ярких прожекторов полоски рельсов.

Я слез с бетонной раскрошившейся с одного краю платформы, помог спуститься невесте. Дядя Петя сграбастал её ручищами, закачался, переступая с ноги на ногу и что‑то добродушно рыча. Со стороны это смотрелось, будто медведь – шатун решил выдрать берёзку с корнями да боится сломать её ненароком.

Наконец он отпустил раскрасневшуюся от смеха Светку, схватил меня за руку обеими лапищами, затряс, приговаривая и сильно окая:

– Хорошу невестку нашёл, Саня! Эх, хорошу! И стройна‑то она и мила, а до чего скромна‑то. Бабке твоей точно по нраву придёт.

Он отпустил меня, повернулся к стоявшей неподалёку Светлане:

– Замёрзла небось, красавица? Пойдём, скорее, я вас на "ласточке" своей довезу.

"Ласточкой" дядя Петя называл старую пятнистую от ржавчины бежевую "шестёрку" с косой трещиной через всё лобовое стекло, без бамперов и зеркал заднего вида. Он как оборвал их лет пять назад, продираясь на машине через старую просеку, так с тех пор и не заменил.

– А зачем они мне? – говаривал он всякий раз, когда его спрашивали об этом. – Гаишников в деревне отродясь не было, в город я не езжу, а по лесам да полям кататься и так сойдёт.

Погрузив сумки в багажник, мы сели на заднее сиденье. Дядя Петя с удивительной для его габаритов проворностью втиснулся за руль, завёл двигатель, включил фары и, шустро развернувшись на пятачке, повёз нас в деревню по расчищенной трактором дороге. Летом‑то здесь пшеничное поле, надо в объезд кругаля вёрст этак с десять давать, а зимой все напрямки гоняют. Как только снег устойчиво ляжет, председатель первый на своём уазике трассу прокладывает, а потом её только в должном состоянии до весны поддерживают.

Ровно через полчаса мы уже сидели в жарко натопленной и насквозь пропахшей лечебными травами избе за крытым белой скатертью столом; слушали, как шумит самовар, потрескивает в печке огонь и тикают старые ходики.

Бабушка напекла блинов, как и обещала. Дядя Петя съел больше всех, он один схомячил полуметровую стопку жёлтых маслянистых "солнышек", макая их то в сметану, то в мёд, то в варенье, то в рубленые яйца всмятку и запил всё это неисчислимыми кружками чая.

Поужинав с нами, дядя Петя собрался уходить, но перед этим потискал в уголке мою невесту. Я стоял в сторонке, улыбаясь, как дурак, а Светка хохотала в ответ на весёлые дядюшкины подколки в мой адрес.

В итоге вмешалась бабушка:

– Отстань ты от молодухи‑то, лешой, – сказала она, огрев дядю Петю полотенцем по спине, – вот привязался, как банный лист.

– Да будя те, Сановна, кода я с молодками‑то ещё пообымаюсь? – загудел дядя Петя, но Свету отпустил.

– Иди вон с Захаровной обнимайся, пень старый!

– Так она же на пензию скоро пойдёт! – не унимался дядя Петя, влезая в рукава шубы.

– Тебе в самый раз. Смотри, молодые‑то до инфаркту доведут.

– Не доведут, Сановна, не боись. – Дядя Петя нахлобучил шапку на голову, подмигнул Светке, крикнул мне: – Пока, Саня! – и вышел в тёмные, холодные сенцы, напевая басом: – Первым делом мы испортим самолёты, ну а девушек испортим мы потом!

– Тьфу ты, олух окаянный, скоро семьдесят будет, а всё туда же… портить собрался, – добродушно проворчала бабушка, закрыв за ним обитую чёрным дерматином дверь.

Она повернулась, вся такая старенькая, в длинной юбке, коричневой вязаной кофте на пуговках, с шалью на пояснице и платком на голове. "Гусиные лапки" лучиками тянулись от выцветших синих глаз к вискам, сморщенное лицо светилось любовью и добротой.

– Ну, милые, пойдёмте в избу что ль? Чего тутова‑то торчать.

Бабуля первая пошаркала ботами "прощай, молодость" к занавешенному хэбэшными шторками входу в жилую половину. Мы вошли следом, снова сели за стол. Без дяди Пети дом как будто опустел.

Молчание невыносимо затянулось. Надо бы о чём‑то поговорить, но я не знал о чём. Бабушка провела по скатерти морщинистой рукой, поправила ситцевый платок в мелкий цветочек, вздохнула. Встала со стула, шаркая, подошла к шкафу со стеклянными дверками – в детстве я часами просиживал около него, листая книги и альбомы со старыми фотографиями, – достала с полки несколько книг, сложила стопкой на тумбочке.

В задней стенке шкафа оказалась неприметная дверца. Баба Люба сдвинула её в сторону, просунула в открывшееся отверстие руку, вытащила оттуда перевязанную красной ленточкой плоскую коробку из‑под конфет и положила на стол передо мной.

– Это тебе. Ты как родился, мама твою фотокарточку увидела, сразу эту коробку передала. Велела отдать перед твоей свадьбой.

– Что там? – спросил я, глядя на пролетавшие над Кремлём потускневшие от времени старинные самолёты с красными звёздами на крыльях.

– Не знаю, – пожала плечами бабушка. – Я никогда не смотрела, что там лежит: мама не разрешала.

Она повернулась к Светлане:

– Пойдём со мной, внученька, я тебе кое‑что покажу.

Бабушка подождала, когда Света выберется из‑за стола, взяла её за руку, как маленькую девочку, и отвела в другую комнату. Там у неё в сундуке хранится много интересных вещей. Им точно будет чем заняться.

Я пододвинул коробку ближе, подождал, не решаясь снять крышку, но потом, набрав воздуха в грудь, потянул за край ленты. В коробке лежал пожелтевший от времени почтовый конверт с портретом Ленина над полем для индекса и маленькой маркой с советским гербом в верхнем правом углу.

Сердце почему‑то отчаянно заколотилось, кровь маленькими молоточками застучала в висках, перед глазами поплыли розовые круги. Я взял конверт, пальцы защипало, будто я держал в руках не бумагу, а слабо наэлектризованную пластину.

Подцепив ногтем уголок с узкой полоской клея на оборотной стороне, я отогнул клапан, вытряхнул на стол сложенный пополам блокнотный листок, из которого выставился фигурный краешек фотокарточки.

Где‑то глубоко внутри сонным медведем заворочались смутные воспоминания. Сердце загнанным зайцем забилось под горлом, руки затряслись, как у матёрого пропойцы в ожидании заветной стопки. Сглотнув комок вязкой слюны, я развернул хрустящую бумагу.

С фотографии на меня смотрели штандартенфюрер СС, внешне очень похожий на Вячеслава Тихонова в роли Штирлица, и девушка в довоенном платье.

Мне чуть плохо не стало: в глазах потемнело, во рту всё пересохло, а грудь болела, словно её насквозь пронзили шпагой. У меня, наверное, в это время пульс за двести зашкалил, а давление выросло до запредельных значений. Так это правда! Я был там на самом деле! Воевал с фрицами, превратился в оборотня, а потом уже в своём облике дрался с Бальтазаром и пырнул себя кинжалом в сердце!

Уф! Так и легче стало, а то я думал, что уже умом повредился после ранения. Все эти сны – просто воспоминания!

Так, стоп! Это что же получается: Марика моя прабабка?!

– Бабуля! – заорал я не своим голосом и вскочил на ноги, с грохотом уронив стул. – Кто твой отец?

Светка с бабушкой мигом примчались в комнату, услышав мой вопль. Вернее, это Светка примчалась, а бабуля степенно приковыляла.

– Кто твой отец? – повторил я с выпученными глазами.

– Саня, ты чего? – испуганно спросила Света.

– Погоди, Свет, не до тебя, – отмахнулся я. – Бабуля, кто отец?

– Я не знаю, – растерянно сказала бабушка, теребя угол платка. – Мама о нём никогда не рассказывала. Она только однажды проговорилась, что он был разведчиком и спас её из плена.

Я сел, схватившись за голову руками. Прабабку я не помню, она умерла, когда мне и двух лет не было. Из редких рассказов бабушки я знал лишь, что она по – русски плохо говорила и чуть не загремела в лагерь после войны. Вроде как СМЕРШ ею интересовался.

Интересная картина маслом получается. Так это что же, выходит…

– Саня, – позвала меня Света. – Ты в порядке?

– Ага! – кивнул я, думая о своём. – Всё нормально, Свет. Идите… чем вы там занимались?

– Баба Люба мне свои вышивки показывала.

– Вот и идите дальше смотрите, а я тут посижу пока… мне одному побыть надо.

Женщины переглянулись. Светка пожала плечами, а бабушка собралась подтянуть к себе стул.

– Ну идите, чего встали‑то? – слишком резко сказал я. – Нормально всё со мной. Нормально. Я освобожусь и к вам приду.

– Больно надо, – фыркнула Светка, смешно наморщив носик. – Нужен ты! Нам и без тебя хорошо! – она высунула язык. – Пойдемте, баб Люб, пусть этот бука один здесь сидит.

– Пойдем, внученька, – вздохнула бабушка, украдкой взглянув на меня, покачала головой и пошаркала за Светланой в другую комнату.

Я подождал, когда они скроются за шторкой, вытащил из кармана телефон, нашёл в адресной книге нужный номер.

– Тууууу!.. Тууууу!.. Тууууу!.. – трубка равномерно гудела в ухо.

"Давай, бери быстрей, где тебя носит?!"

– Тууууу!.. Тууууу!.. Алё! Хто это?

– Здорово, Петрович! Не разбудил? Слушай, я, кажется, знаю, где искать твоего отца.

январь 2014–апрель 2015