Текст книги "Проект "Вервольф" (СИ)"

Автор книги: Александр Пономарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)

А тут и Марика нависла надо мной, улыбается, кончиком золотистой прядки лицо мне щекочет. Зубки белые, щёчки розовые и ямочки на них такие милые. И вся она такая нежная, такая своя, такая близкая, так и ждёт, когда я её поцелую.

И я понимаю, что хочу её поцеловать, хоть и скрючило меня всего в холодных судорогах. Хочу так, что внутри аж всё свербит, как будто в животе у меня какой‑то механизм крутит без устали шестерёнки, а те зубчиками внутренности щекочут. Да только не могу я её приласкать. И рад бы, да не могу! Сердцем чую: вот оно счастье моё, любовь взаимная, протяни руку – возьмёшь. И ведь пойдёт она, куда позову, хоть на край света за мной отправится. А умом понимаю: нельзя! Ещё только шаг – и кувыркнусь я вместе с этим миром в бездонную пропасть, откуда уже никому не выбраться. Пресловутый континуум, будь он неладен.

А у Марики уже слезинки на глазах выступили.

– Ты чего это, – говорю, – плачешь что ли, глупенькая? Так ведь всё хорошо. Вот он я, целый и невредимый, благодаря тебе.

– Да нет, это от ветра, видимо. А сама отворачивается, чтобы я не видел, как она плачет.

– Ну всё, всё, будет.

Хотел погладить её, уже и руку протянул, да передумал. И так мне противно от этого стало. Да что ж я за сволочь такая, а? Девчушка ко мне со всей душой, а я её прочь от себя отталкиваю, хотя до этого шашни водил, поцелуйчики да обнимашки устраивал. То есть, пока мне это надо было, так будь добра, подруга, расстарайся, ублажи, да грусть – тоску прочь прогони. А как нагулялся, так о законах пространства – времени вспомнил и континуум приплёл. Ну точно – сволочь! Миропроходимец, блин! А ведь она мне поверила, каждому слову, как бы дико они для неё не звучали. А что я сделал в ответ? Поманил и бросил! Тварь!

И нет, чтобы сказать что‑то хорошее, так вместо этого я возьми и брякни:

– Хорош потоп разводить. Всё уже позади. Пошли что ль.

Встал с кряхтением и потопал, не оборачиваясь, еле ноги переставляя. Даже куртку ей на плечи не накинул.

Глава 10

На морозе шинель быстро задубела, покрылась толстым слоем глянца и похрустывала при каждом движении. Галифе с треском сгибались в коленях, словно были сделаны из жести. Сапоги пудовыми гирями висели на ногах и казались отлитыми из бетона. Удивительно, как я с таким весом мог идти.

Но самое странное заключалось в другом: после такой купели по всем законам и правилам я должен был дать дубака. Должен, но не дал! Хотя поначалу был очень близок к этому, когда внутренности от холода скукожились и вместе с кишками запутались в рёбрах.

Зато сейчас в животе, словно печь затопили. Как тут не вспомнить о йогах и буддистских монахах, которые в горах Тибета на себе мокрые простыни сушат. Тепло откуда‑то из глубины пупка потихоньку растекалось по телу. Быстрее бы уже до конечностей добралось, а то с ними совсем беда: скрючило, как у артритника, ладно хоть ноги ещё двигаются.

Марика плелась сзади, не сводя с меня глаз и готовилась в любую минуту прийти на помощь: плечо там подставить, или сбоку подхватить, чтобы не упал. Вот ведь дивчина, а! Я её отшил, можно сказать, куда подальше послал, а она всё – равно за мой следует. Хотя куда ей, собственно, деваться‑то? Одной, в чужой стране, да ещё и где‑то недалеко от линии фронта. Тут и за чёртом лысым увяжешься, лишь бы помог до безопасного места добраться.

У леса действительно оказалась деревня: два десятка полузанесённых снегом домиков с просевшими крышами, покосившимися оконцами и почерневшими от времени стенами. Из труб некоторых избушек валил дым. Где‑то брехала собака, откуда‑то сбоку раздавался скрип колодезного журавля. Кто‑то прогремел цепью, стукнул ведром о ведро. Зажурчала вода, потом заскрипел под ногами снег, хлопнула дверь и снова стало тихо.

Ни машин, ни танков, ни мотоциклов. Ничего, что могло бы сказать о присутствии войск в деревне. Да и будь здесь немецкий отряд, нас давно бы уже остановили дозорные.

Я ускорил шаг, если так можно назвать попытки буратино двигаться чуть – чуть быстрее. Очень хотелось оказаться в тепле, выпить горячего чаю, закутаться в одеяло. А ещё бы лучше в баньку сходить, залезть в парилке на полок и лежать, впитывая жар каждой клеточкой замёрзшего тела.

А потом и перекусить бы не мешало. Я вторые сутки во рту маковой росинки не держал. Думаю, у Марики с этим дела обстоят не лучше. У меня даже слюнки потекли при мысли о еде, и перестали болеть натруженные мышцы.

До огораживающего деревеньку засыпанного снегом плетня оставалось не больше двадцати метров. Кое – где в прорехах белого полотна проглядывали вбитые в землю колья и огибающие их посеревшие от времени прутья. Уже хорошо просматривались трещины на бревнах ближних к околице домов, их некогда крашенные белой краской, а теперь облупившиеся рамы с заиндевелыми стёклами.

– Стой, гад! Хенде хох!

Я так и замер столбом, услышав русскую речь.

– Ты что не понял, сволочь? Шнель! Ну! И вы, барышня, тоже ручки‑то поднимите.

Я кое‑как поднял руки над головой, ледяная глазурь треснула, с хрустом осыпалась с шинели. Медленно повернулся. Слева от меня двое солдат в маскхалатах. В руках у каждого ППШ, за спиной белый вещмешок, на ногах плетёные из прутьев лозы снегоступы.

Оба молодые, наверное, со школьной скамьи на фронт ушли. Один – вылитый рязанский парень: лицо в веснушках, глаза голубые, клок русых волос выбился из‑под капюшона. Другой – горец. Кустистая бровь во всю длину лба, чёрные пронзительные глаза, орлиный нос, красиво очерченные губы над выступающим вперёд подбородком с глубокой ямочкой.

Немного правее их ещё один, постарше. На вид около тридцати, усы будто гуталином намазаны, острые кончики вверх загибаются, и лицо такое знакомое. Стопудово я его видел, а где, вспомнить не могу. Хотя ерунда всё это. Я на свет спустя полвека после этой встречи появился, так что нигде мы с ним встретиться не могли.

Марика не разумела по – русски, но видя, что я сделал, тоже подняла руки над головой.

– Шихов, обыщи его! – сказал усатый, и я понял, откуда его знаю. Да это же Петрович! Только у нашего кашевара нос немного на утиный клюв похож, а у этого шибко пористый и больше на картошку смахивает. Зато голос – один в один, даже интонации те же. Неужели меня судьба с его отцом свела?

В голове мгновенно возник план действий. Рязанский парень ещё только двинулся ко мне, а я уже заговорил, с трудом шевеля замёрзшими губами:

– Синцов Пётр Евграфович, вы предельно пунктуальны.

– Товарищ старшина?! – Шихов замер в нерешительности, оглянулся на командира, не зная, что делать.

Грузин удивлённо хлопал глазами, а Марика, не понимая ни бельмеса, как сова, вертела головой, переводя взгляд с меня на солдат. Я продолжил прежнюю тактику, заметив, что пробный шар угодил в лузу:

– Старшина Синцов с бойцами, всё, как в шифровке. Ну что ж, старшина, веди нас в штаб. У меня для твоего начальства есть важная и совершенно секретная информация.

Пётр Евграфович оказался парень не промах, такого просто так на понт не возьмёшь, сам кого хошь облапошит. Я только дёрнулся, а он положил диск ППШ на ладонь, и вот уже ствол в кожухе с овальными оконцами смотрит мне прямо в грудь.

– Старшина Синцов! – сказал я сквозь зубы. Не от злости, нет, просто скулы свело от холода. – Я полковник советской разведки Исаев. Вот здесь, – я показал пальцем на голову, – находятся важнейшие сведения о планах командующего 6–й армией Паулюса. Без них генералу Чуйкову, возможно, не удастся удержать Сталинград. Вы можете обыскать меня, но ничего не найдёте. Можете пристрелить на месте, как вражеского шпиона, но тогда вы поможете немцам одержать победу на стратегическом рубеже. Решайте, старшина, выбор за вами.

Пётр Евграфович всё это время держал меня на мушке, но автоматный ствол слегка дрогнул, когда я упомянул командующего обороной Сталинграда.

– Шихов, обыщи пленников, – приказал Синцов. Правда, последнее слово он произнёс с каким‑то сомнением что ли. Словно уже не был твёрдо уверен в том, кто перед ним стоит.

Парень даже сделать шаг не успел, как я продолжил гнуть свою линию:

– Старшина, ты зря теряешь время и своим упорством рискуешь провалить важнейшую операцию. Если это случится, я лично прослежу, чтобы тобой заинтересовались товарищи из определённых органов. Аббревиатура НКВД тебе о чём‑нибудь говорит?

– Допустим, вы говорите правду, – Синцов опустил автомат, но держал его так, чтобы в любую секунду пустить в ход. Глядя на него, солдаты тоже убрали оружие. – И вы на самом деле полковник. Но тогда почему мне никто не сказал о встрече? Почему майор не озвучил это в приказе? Я мог бы пристрелить вас, и тогда ценная информация, которая, как вы говорите у вас в голове, умерла бы вместе с вами.

– Послушай, старшина, давай я отвечу на все твои вопросы в каком‑нибудь доме, а? Видишь, девушка замёрзла, да и мне бы согреться не мешало.

Марика в самом деле выглядела не лучшим образом: нос красный, щёки бледные. Я опасался, как бы она не получила обморожение. О себе лучше промолчу: печка в животе потухла так же неожиданно, как и разожглась; последние крупицы тепла покидали коченеющее тело, и я держался из последних сил.

– Всего несколько минут, старшина. Ну, что тебе стоит?

Синцов на секунду задумался.

– Ладно, давайте зайдём в дом.

Я выдохнул с чувством огромного облегчения. Отдых и обжигающий губы кипяток – вот и всё, что нам сейчас было нужно.

– Но перед этим я вынужден вас обыскать. Обоих, – с нажимом сказал старшина.

– А чёрт с тобой, обыскивай, – кивнул я и улыбнулся, хотя вряд ли так можно назвать жалкую попытку растянуть застывшие губы. – Всё равно ничего не найдёшь.

По знаку Синцова красноармеец Шихов обыскал сначала меня. Потом, покраснев до ушей, приблизился к Марике. Та хоть и порядком замёрзла, сразу встрепенулась, когда безусый юнец протянул руки к её куртке.

– Тылько доткноньть до мни, смарки, одразу траскну! – сказала она по – польски.

Разведчик покраснел ещё сильнее, опустил руки и оглянулся, словно ища поддержки у товарища – грузин во все глаза таращился на Марику, разве что языком не цокал от восхищения – и командира.

– Смелее, – подбодрил я его, а сам на немецком попросил спутницу умерить девичью гордость и позволить солдату выполнить приказ.

Старшина сделал стойку, едва услышал вражескую речь, но я сразу продублировал сообщение по – русски.

Красный как рак Шихов торопливо обыскивал девушку, едва дотрагиваясь до куртки. Ножа не нашёл. Он, видно, выпал из кармана ещё там у реки. Марика терпела его прикосновения, но лишь до тех пор, пока дело не дошло до штанов. Она так сильно толкнула красноармейца, что тот хлопнулся задом в сугроб под дружный хохот старшины и второго солдата.

Шихов вскочил на ноги, сдёрнул автомат со спины, навёл на девушку.

– Отставить! – громовым голосом рявкнул Синцов, мгновенно перестав смеяться.

– Товарищ старшина, а чего она дерётся, – обиженно протянул рязанец, вешая ППШ на плечо.

– Понравился ты ей, Ваня, – с кавказским акцентом сказал боец с орлиным носом. – Тебя девушка на свидание пригласила, а ты не понял. Обижаться начал, нехорошо, э!

– Помолчи, Резо. Неизвестно, как бы ты отреагировал, свалившись в сугроб, – повернулся к нему Синцов.

Грузин широко улыбнулся:

– Я бы, таварищ старшина, обрадовался. Упасть в снег от руки такой девушка – счастье! У нас в Грузии…

– Хватит, Резо, слышали мы про твою Грузию. Там и горы высокие и реки быстрые, и невесты одна другой краше.

– Правильно гаварите, таварищ старшина! Приезжайте ко мне домой после войны, мама вам такие хачапури сделает, пальчики оближешь! М – мм! – он даже причмокнул от удовольствия.

– Хорошо, Резо, приеду, надо только дожить до победы.

– Доживём, таварищ старшина, ещё как доживём! – воскликнул грузин, взмахнув рукой. – И ты, Ваня, приезжай, и вы, таварищ полковник, – только форму эту проклятую снимите! – и девушка ваша пусть приезжает. Мама всем будет рада…

– Всё, всё, Резо, угомонись. И ваши и наши – все приедем, – сказал старшина, подзывая к себе Шихова. – Ну, Ваня, что нашёл?

– Кроме этого, ничего, – ответил разведчик, протягивая командиру моё удостоверение.

– Так, так, – протянул старшина, разглядывая подмокший прямоугольник из серого картона с тремя строчками печатных букв и фашистским орлом с зажатой в когтях свастикой внутри венка. – Что это?

– Удостоверение на имя штандартенфюрера СС Отто Ульриха фон Валленштайна, – сказал я. – А что ты ожидал увидеть, старшина? Красные "корочки" со звездой? Давай уже веди нас в дом, пока девчушку совсем не заморозил.

Синцов махнул рукой. Всё ещё красный Шихов пошёл впереди к ближайшему дому, из трубы которого валил дым. За ним, ступая след в след, двинулись я и Марика. Гоношвилли и старшина замыкали колонну.

Хозяйка – седая бабулька с пуховым платком на голове, в валенках на босу ногу, старой домотканой юбке серого цвета и меховой жилетке поверх белой холщовой рубахи встретила нас с веником у порога. Она увидела гостей в окно и заранее приготовила метёлку, чтобы мы смахнули снег в сенцах.

Красноармейцы сняли снегоступы, поставили их в угол, потом поочерёдно обмели одежду и обувь, причём Резо ещё и за Марикой поухаживал: смахнул с неё снег.

А я почистить шинель не смог, поскольку последние силы оставили меня. Так и осел кулем на дощатый настил пола и только благодаря Ване – тот успел подхватить меня, когда я падал – избежал удара головой о бревенчатую стену сруба.

Под цепким взглядом старшины Иван снял с меня задубевшую шинель, помог подняться по крашенным коричневой краской покосившимся ступеням крыльца и, пригнув ладонью мою голову, чтобы я не стукнулся о низкую притолоку, завёл в дом.

Жильё встретило нас теплом и весело потрескивающим огнём в сложенной по центру избы печке. На вбитом в потолочную балку крюке висела старая керосинка с закопчённым стеклом. Я так и представил, как по вечерам в ней теплится огонёк, размазывая тени по стенам и разгоняя мрак по углам.

В красном углу на полочке под белым рушником когда‑то была икона Христа Спасителя. Брёвна со временем потемнели и там, где она стояла, остался светлый прямоугольник. Теперь это место заняла перевязанная чёрной ленточкой фотокарточка мужчины в военной форме с двумя миниатюрными танками в петлицах.

Печальные глаза танкиста смотрели на каждого, кто заходил в дверь, и от этого взгляда становилось как‑то не по себе. Погибший сын хозяйки как будто заглядывал в самые потаённые уголки души, извлекая на свет всё тёмное и светлое, что хранилось там.

Под полочкой до сих пор висела лампадка. Сейчас она не горела, но я подозреваю, что иногда бабулька зажигала в ней маленький огонёк и, встав на колени, разговаривала с сыном, глядя на фотографию выцветшими от слёз глазами.

Внутреннее убранство избы не отличалось изысками. Покосившиеся оконца закрыты короткими шторками с вышивкой, на дощатом полу разноцветные дорожки полосатых половиков. В дальнем углу большой окованный железом сундук, где хозяйка хранила нажитый за всю жизнь небогатый скарб. Вдоль длинной стены стол под заштопанной, но чистой скатертью; под ним три табуретки, четвёртая в углу, где фотография, на ней пожелтевшая от времени газета "Правда", на которой цветочный горшок с геранью. Справа от входной двери бадья с водой, слева низкая деревянная скамья. За печкой железная кровать под серым шерстяным одеялом и с горкой подушек в изголовье.

Ваня помог мне сесть на скамейку, стащил с ног сапоги, из которых на пол высыпались хрусталинки ледышек, поставил их подошвами к печке. Потом подхватил под мышки, подвёл к торцу печи, усадил на пол. Стол и стена с двумя окнами как раз оказались напротив меня.

Рядом села Марика, прижалась к нагретой стенке спиной, обхватила мою руку ладошками, подула теплом на посиневшие от холода пальцы и смотрит на меня, улыбается. А в глазах грустинки плавают. Поражаюсь я ей всё‑таки. У неё сердечко, наверное, до сих пор от слов моих разрывается. Другая бы давно меня бросила, а эта со мной, как с маленьким, нянчится. Что она во мне такого нашла? Никак не пойму.

Шихов и Гоношвилли скинули капюшоны маскхалатов, сняли вещмешки, подвесили их за лямки на торчавшие из бревна гвозди (они шли в ряд справа от двери и, по – видимому, заменяли хозяйке вешалку), туда же отправились серые ушанки с красной жестяной звёздочкой по центру мехового козырька. Расстегнув несколько пуговиц защитной хламиды и бушлатов, солдаты разбрелись по избе, оставив оружие при себе.

Синцов тоже чуток разоблачился, сел на скрипнувший под его весом табурет. Автомат лежит на коленях, на усталом лице отчётливо читается решимость в любую секунду пустить его в дело. Молодец сержант, высший балл тебе за бдительность.

– Нам бы обогреться немного, мамаша, да кипяточку, если можно, – попросил он за всех.

Старушка бросила в меня уничтожающий взгляд и пошаркала к печурке, рядом с которой на полу стоял закопчённый чайник с изогнутым носиком.

Пока бабулька гремела посудой и наливала воду, Марика задремала, навалившись на моё плечо. Ей нужен был хороший сон, а мне чистая и сухая одежда. Застывшая форма постепенно оттаивала и неприятно липла к телу. Я и так согреться толком не успел, а тут на тебе – новый курс криотерапии. Ощущения те ещё.

Я поднял свободную руку, сказал шёпотом:

– Старшина, мне бы обсохнуть надо, я до встречи с тобой в ледяной купели побывал. Да и дивчину на кровать положить бы не мешало. Может, попросишь ребят, они её перенесут, а я пока форму сниму, подсушу на печке немного.

Пётр Евграфович сощурил глаза, склонил голову набок, словно присматривался к чему‑то, потом кликнул Резо и велел ему заняться Марикой.

Грузин расплылся в улыбке, бережно взял девушку на руки – она так устала, что даже не проснулась, когда её рука свесилась до пола – перенёс на скрипнувшую пружинами кровать и накрыл старым одеялом. Марика что‑то пробормотала во сне, повернулась на бок и, сжавшись в комочек, мирно засопела.

Я в это время стянул с себя форму, вместе с Ваней закинул её на печку и остался в одном исподнем, тоже влажном, между прочим. Но делать нечего – не голым же ходить? – буду, как йог, на себе сушить. Глядишь, получится – ещё больше себя уважать стану.

Холодный пол неприятно студил ноги. Под цепким взглядом сержанта я перешёл на половик, стало немного лучше, сел на табурет.

На плите негромко заворчал чайник. Бабуля скрипнула дверцей печурки, застучала кочергой по стенкам топки, перемешивая угли.

Мы со старшиной ждали хозяйку, сидя за столом. Ваня с Резо принесли скамейку и сидели рядом, слушая наш разговор.

Я вкратце изложил наскоро придуманную легенду, опираясь на сохранившиеся в памяти сведения о войне. Благо ещё в той жизни немало читал книг – как художественных, так и мемуаров – и смотрел фильмов на эту тему. Как будто заранее готовился к этой встрече, от которой сейчас зависела моя жизнь.

Без ложной скромности скажу, мне удалось склонить старшину и его солдат на мою сторону. Они всё‑таки поверили, что я на самом деле советский разведчик и меня с донесением ждёт в штабе сам генерал Чуйков.

За разговором как‑то невзначай промелькнуло название деревни – Орехово. Я подумал: надо бы запомнить, вдруг потом пригодится, и заговорил с парнями на тему победы: кто чем займётся, когда мир наступит. Резо опять всех к себе стал приглашать, старшина сказал, что вернётся на Сталинградский тракторный, где до войны работал токарем, а Ваня мечтал вернуться к занятиям в консерватории. Он, оказывается, учился по классу фортепиано, когда наступила лихая година.

Пришла бабуля, принесла три железные кружки – всё, что есть, наверное, – снаружи эмаль зелёная, внутри белая с круглыми серыми полосками на дне и по низу стенок (любит у нас народ сахарок перемешать, чтобы ложка скребла), поставила на стол. Потом пошаркала к печке, где закипевший чайник, позвякивая крышкой, выдувал струю пара из гнутого носика.

Сержант посмотрел на Ваню. Тот метнулся к двери, достал из вещмешков жестяные кружки с плоскими приклёпанными ручками и завальцованными краями горловины, притащил к столу.

Полминуты спустя приковыляла старушка, держа в руке обмотанную тряпицей чёрную ручку пыхтящего чайника, налила кипятку всем, кроме меня.

– Извините, сынки, ни чая, ни сахара нет, – прошамкала она, грохнув чёрным от копоти дном о жёлтую с трещинками дощечку.

– А этому гостю, мамаша, почему не наливаете? – спросил Пётр Евграфович, кивнув в мою сторону.

– Чтоб он сдох, фриц энтот! Хочет, пусть сам себе наливает, а я ему не прислуга, – сердито сказала хозяйка, демонстративно отвернувшись в сторону.

– Не сердись, бабушка, это наш – русский, – сказал Ваня, дотронулся до жестяной кружки и с шипением схватился за ухо: – Ай, горячо!

– А то, что одет не как мы – так он разведчик. Среди фашистов и надо выглядеть, как фашист. Я верно говорю, таварищ полковник?

– Всё верно, Резо. Надо. – Я вздохнул: – Признаюсь вам, хлопцы, устал я носить эту проклятую форму. Так хочется сорвать её, растоптать, сжечь, надеть нашу родную, советскую. Очень хочется, но нельзя. Моё дело – выведывать планы в самом центре змеиного логова.

– Что делать? Такая работа. – Старшина плеснул в мою кружку кипятка. – А где ваша кружка, мамаша? Садитесь с нами, чайку выпьете.

– Так ведь нет у меня чаю, сынки, я же вам говорила, – прошамкала хозяйка, села на заботливо подставленную Резо табуретку, сложила морщинистые руки на коленях.

– А вот об этом беспокоиться не надо. Шихов, а ну‑ка доставай заначку.

– Какую заначку, товарищ старшина? – удивился Ваня. – У меня с собой ничего нет.

– Давай – давай, выворачивай карманы. У тебя там всегда куски сахара лежат. Ты же у нас сладкоежка, Шихов, положенную тебе махорку на сахар вымениваешь. Так что – делись с гражданским населением, – усмехнулся в усы старшина.

Ваня встал, покраснев от смущения, как тогда с Марикой. Под весёлый смех нашей компании и дружеские комментарии Резо расстегнул ещё несколько пуговиц маскхалата, достал из кармана штанов четыре крупных куска сахара с прилипшими к ним какими‑то крошками и вывалил на стол.

– Угощайтесь, бабушка.

– Что ты, сынок, не надо, ешь сам. Тебе силы нужны громить фашистов, а я так обойдусь, пустой кипяток похлебаю и ладно.

– Не спорьте, мамаша. Старшина бросил кусок сахара в хозяйскую кружку, размешал невесть откуда появившейся ложкой, громко стуча по жестяным стенкам. Я не заметил, откуда он её достал. Из рукава что ли вытянул?

– Спасибо, сынки, – на глазах старушки выступили слёзы. – Храни вас бог, здоровья вам, здоровья и ещё раз здоровья. – Она перекрестила каждого из нас дрожащей рукой, прижала уголок платка к глазам, всхлипнула, глотая слёзы: – Пусть вражьи пули и осколки вас не берут, а ваши пули пускай всегда попадают в цель. И чтоб вы домой вернулись к матерям своим, а не сгинули где‑то, как мой Серёженька.

– Мы отомстим за вашего сына, мамаша! – глухо сказал сержант и встал, с грохотом отодвинув табуретку. Вместе с ним встали и мы. – Даю слово, отомстим. Я лично дойду до Берлина и на стенах Рейхстага напишу: "За Серёгу и всех погибших солдат!"

– И я дойду! – объявил помрачневший Резо, с хрустом сжимая кулак. – И тоже оставлю надпись: "За дядю Вахтанга! За брата Кобе! За племянника Мераби!"

– А я напишу: "За Марину, за маму и папу! За тетю Клаву и дядю Семёна! За всю мою семью! За мой Смоленск!"

Красноармейцы и старушка посмотрели на меня. Я проглотил возникший в горле комок и тихо сказал:

– А я нацарапаю на развалинах: "За родину! За моих боевых товарищей!", если доживу.

– Вернёмся с задания, помянем вашего сына фронтовыми ста граммами, мамаша, – пообещал старшина, – а пока выпьем кипятку за его подвиг.

Мы отхлебнули из кружек, помолчали немного, сели за стол и так же молча допили подслащённую воду. Потом я разбудил Марику, налил и ей порцию горячей жидкости, в которой размешал кусок сахара.

Пока она, обжигаясь, тянула кипяток, я снял с печи подсохшие галифе и китель, облачился в опостылевшую форму. Конечно, лучше бы надеть что‑нибудь более сухое, да где его возьмёшь. Не будешь ведь одежду у бабули просить. Она, может, и даст, да где гарантия, что размер подойдёт? А если, не дай бог, с немцами столкнёмся, и старшина с его ребятами погибнут, у нас хоть какие‑то шансы будут в живых остаться. Тоже ведь большой плюс – и об этом забывать не надо.

В это же время Синцов отправил Ваню как следует поколотить мою шинель. Ванька схватил полено из кучки возле печи, выбежал в сенцы, и вскоре оттуда донёсся весёлый перестук. Представляю, как от шинели во все стороны ледышки летели.

Сапоги тоже неплохо прогрелись. Голенища немного влажноваты, зато подошвы аж ноги обжигают. Вот она благодать!

На прощанье старушка расцеловала всех, даже меня, невзирая на мою одежду. А после вышла на крыльцо и стояла там, кутаясь в платок, пока мы не скрылись из виду. Всё это время она махала рукой и крестила украдкой каждого, моля бога защитить нас.

Мы вышли за околицу, выстроились походным порядком: Ваня с Резо впереди, за ними я, потом Марика, замыкал колонну старшина. Оставив деревню на краю заснеженного леса за спиной, мы двинулись на восток к изогнувшейся дугой берёзовой роще, за которой пролегал глубокий овраг. Нам предстояло пересечь широкую балку, взять на десять градусов южнее и шагать до ржавого скелета железнодорожного моста. От насыпи повернуть налево и держать курс на бетонные башни заброшенного элеватора, а уже там найти на горизонте едва различимые развалины Сталинграда и топать туда.

Ничто вокруг не говорило о проходившей здесь линии фронта. Никаких тебе сгоревших машин, ни подбитых танков с оторванными башнями и раскатившимися гусеницами, ни торчащих из земли самолётных обломков, ни запорошенных снегом трупов. Это на картах линия фронта проведена карандашом и условными знаками обозначены армии противников. Вот здесь у лесного массива танковый корпус, тут на поле аэродром, а вот вдоль этой изогнутой черты, обозначающей шоссе, расположились три пехотных батальона и артиллерийский дивизион. А в жизни‑то всё не так. На самом деле линия соприкосновения вражеских армий в ширину достигает десятки километров, и не всегда на ней идут активные бои. Вот и мы оказались в таком относительно спокойном месте.

Солдаты шли впереди, прокладывая дорогу. Они старались изо всех сил, но нам с Марикой всё равно приходилось не сладко. Снегоступы на ногах разведчиков не давали им провалиться в сугробы, зато нам каждый шаг доставался с неимоверными усилиями. Следуя в арьергарде, старшина помогал Марике, когда она особенно глубоко уходила в снежную перину.

За час с небольшим мы едва преодолели два километра. До берёзовой рощи оставалось ещё столько же. Видя наши мучения, Синцов скомандовал привал.

Марика сразу упала в сугроб, по – детски раскинув руки. Редкие снежинки, кружась, падали ей на лицо, таяли, превращаясь в капельки воды. Дрожали на ресницах, пухом лежали на выбившихся из‑под шлема волосах.

Старшина подозвал к себе красноармейцев. Они долго о чём‑то совещались в сторонке, склонившись над раскрытой полевой сумкой. Синцов водил карандашом по карте под прозрачным пластиком, а Ваня с Резо иногда кивали и тыкали в неё пальцем, что‑то показывая командиру.

Сразу после короткого перерыва красноармейцы покинули отряд. Они резко повернули налево и быстрым шагом двинулись к одиноко растущему дереву, чей чёрный скелет отчётливо выделялся на фоне светлого неба. В метре от него, едва различимый в морозной дымке, темнел силуэт ветряной мельницы. С такого расстояния трудно что‑либо разглядеть, но мне показалось будто крылья ветряка вертятся.

А мы отправились дальше в том же порядке: я впереди, Марика за мной, старшина в арьергарде.

Внезапно воздух передо мной задрожал. Я ощутил заряженность атмосферы подобно тому, как бывает летом перед грозой. Казалось, всё вокруг было пронизано электричеством, протяни руку и с кончиков пальцев сорвутся молнии, как в опытах Тесла.

Небо приобрело багровый оттенок, снег полыхнул фиолетовым огнём, а на моих ладонях опять заплясало голубоватое пламя. Я оглянулся. Так и есть: старшина и Марика превратились в сияющие факелы. Они стали похожи на спустившихся на землю ангелов возмездия, только не хватало пылающего меча в одной руке и пламенеющего креста в другой.

Впереди появился портал с радужной плёнкой на дрожащей поверхности. Видно, я перешёл на новый уровень, раз он открылся сам собой без фаербола и заклинаний. Или его открыл кто‑то другой?

Ладно, чего гадать? Время действовать!

Я сделал ещё несколько шагов, встал вплотную спиной к воротам в иное измерение. Сзади раздавалось потрескивание, с каким проплывали волны по "луже с нефтяным пятном", ощутимо тянуло серой.

– Пётр Евграфович! Прошу вас, обещайте защитить Марику, что бы сейчас ни произошло. Помогите ей выбраться отсюда.

– Товарищ полковник, что с вами? О чём вы говорите? – старшина, обогнув Марику, двинулся ко мне, выбрасывая снегоступами фонтанчики снега.

– Остановитесь! – крикнул я, выставив руку ладонью вперёд. – Больше ни шагу, иначе вы рискуете не только собой, но и всем миром.

Синцов остановился. Я торопливо продолжил, слыша, как усилился треск за спиной:

– Я не полковник, а обычный студент из будущего. Это долгая история, старшина, мне её некогда сейчас рассказывать. Скажу только, что у вас есть сын, и он очень любит вас…

Я видел, как менялось выражение его лица. Непонимание, удивление, недоверие. Почти весь спектр эмоций за короткий миг.

Марика смотрела на меня встревоженным взглядом. Плохо понимая по – русски, она по моему голосу догадалась, что всё изменилось и до Рагнарёка осталось не так много времени.

– Прощайте, Пётр Евграфович! Берегите себя и Марику, спасите её!

Я сделал короткий шаг назад и, словно аквалангист, упал спиной в портал.

На этот раз падение длилось намного дольше. Если прошлый переход занял от силы тридцать секунд, то теперь я несколько минут мчался по разноцветному тоннелю.

Едва я вылетел из раскрывшихся врат, как они с громким хлопком исчезли позади меня. Следуя по глиссаде, я пронёсся по воздуху и с размаху вошёл головой в глубокий сугроб.

Меня сразу подхватили чьи‑то крепкие руки. В следующий миг я уже стоял на ногах в окружении группы рослых эсэсовцев. Один из них вытащил из сугроба фуражку, стряхнул с неё снег и нацепил мне на голову.

– Здравствуй, Отто!

Я повернулся на женский голос и почему‑то нисколько не удивился, увидев Сванхильду. Чёрные обтягивающие брюки, высокие сапоги по колено, кожаная приталенная курточка с меховой оторочкой, норковая шапочка а – ля нацистская кепи. Вылитая злодейка из комиксов. Сходства добавлял гибкий стек, которым она постукивала по голенищу.