Текст книги "Проект "Вервольф" (СИ)"

Автор книги: Александр Пономарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)

Примерно за неделю я справился с заданием: спал по пять часов в сутки, исписал несколько ручек, выпил целую банку кофе, но принёс лекции этому Моисеевичу. А он даже не посмотрел на них, просто взял зачётку и поставил зачёт.

К чему я это рассказал? А к тому, что не спать мне в те дни помог кофе и музыкальный центр. Я врубал его на полную громкость, когда чувствовал, что скоро отключусь.

Конечно, в самолёте нет ни того ни другого, зато я песен знаю штук двести, если не больше. Вот я и начал их петь, чтобы не заснуть. Пел я смело, вполголоса, не боясь разбудить спутников; всё равно из‑за шума моторов они бы ничего не услышали.

Когда закончилась хранившаяся в памяти классика рока, я перешёл на старые советские песни. Есть в них что‑то особенное, под настроение с ними можно любое дело свернуть. В моём случае они сработали лучше любого энергетика.

Я пел, легко заменяя забывшиеся слова универсальным "на – на – на – на". Главное – мотив, всё остальное второстепенно!

И вот, наконец, настал черёд марша авиаторов, того самого, где "выше, выше и выше, стремим мы полёт наших птиц". Концерт неожиданно прервал чихнувший двигатель. Как раз на том самом месте, где я собирался спеть о пропеллерах, в которых "дышит спокойствие наших границ".

Левый движок заработал с переменным успехом, как‑то странно прокручивая винт. Он то вращался с прежней скоростью, сливаясь в полупрозрачное колесо, то спотыкался, как уставшая лошадь, и я различал в сияющем диске чёрные росчерки лопастей.

Немного погодя к "захворавшему" присоединился и правый мотор.

Самолёт на миг потерял в тяге, на приборной панели заморгали лампочки, несколько раз вякнул бипер.

Я бросил взгляд на циферблаты датчиков: стрелка бензиномера дрожит возле нуля, указатель скоростемера застыл на отметке 300, время полёта по бортовому хронографу четыре часа.

Горючка на исходе, а мы пролетели всего половину пути! Полный пипец, особенно, если учесть, что взлететь‑то я смог, а вот сесть… Я и на компьютерном симуляторе хреново с посадкой справлялся, чего уж говорить о настоящем самолёте. Да и где садиться‑то? В чистом поле?

– Подъём! Тревога! Спасайся, кто может! Карррамба!

Марика от моих воплей так и подпрыгнула в кресле, а Дитер в грузовом отсеке с грохотом свалился на пол. Оба уставились на меня, хлопая глазами и дыша, как загнанные кони.

– Что случилось? – наконец‑то спросила Марика.

– Да, штандартенфюрер, что произошло?

– Эй, Дитер, ты там видел парашюты? – спросил я, игнорируя вопросы.

– Где там?

– Где, где… – я еле сдержал рвущееся на волю слово. – В самолёте!

– Ну видел вроде, а что?

– Тащи сюда, потом объясню.

– Нет уж, герр штандартенфюрер, – голос Марики дрожал от негодования. – Потрудитесь сейчас объяснить. Я до сих пор не могу прийти в себя от ваших воплей и…

– Дитер! Чёрт бы тебя побрал! – заорал я, не обращая на подругу внимания. – Тащи скорей эти проклятые парашюты, пока мы не грохнулись!

На лице Марики отразился испуг.

– Мы падаем?! Почему? Нас подбили? Когда? Кто?

Я перегнулся через край кресла, схватил её за руку:

– Успокойся! Нас никто не подбил, просто бензин на исходе, вот и всё. Дыши глубже. Вот так. Молодец! Хорошо?

Марика кивнула, старательно пытаясь держать себя в руках.

В грузовом отсеке что‑то шуршало, падало и гремело. Похоже, Дитер всерьёз взялся за поиски.

А что если он ошибся, и парашютов там нет? Так, Саня, сейчас не самый подходящий момент для паники. Надо бы Марику успокоить, а то что‑то она совсем плоха стала. Как бы от страха в обморок не грохнулась.

– Марика, – я сильно сжал её руку. – Не волнуйся, у нас ещё есть время, мы всё успеем. Всё будет хорошо.

В этот миг левый мотор громко чихнул и заглох. Винт ещё крутился по инерции, но с каждым оборотом делал это всё медленнее, пока окончательно не застыл в одном положении.

Марика взвизгнула и побледнела так сильно, что мраморная скульптура по сравнению с ней выглядела румяной красавицей.

– Дитер! Где парашюты?! – рявкнул я, не отрываясь от штурвала.

В ответ донеслось кряхтение и опять что‑то с грохотом упало на пол. Я хотел оглянуться, но моё внимание привлёк правый двигатель. Он заглох, как и левый. "Юнкерс", и до того уже потерявший в скорости, поплёлся, как черепаха, с каждой секундой теряя высоту.

Марика из последних сил балансировала на краю истерики. Молодец, девочка! Другая на её месте давно бы уже с катушек слетела, а эта ничего – держится.

Сзади раздалось надсадное кряхтение и противный скрежет металла. Я обернулся. Немец с красным от натуги лицом толкал здоровенную бочку.

– Дитер! Ты спятил? Зачем тебе это? Где парашюты?

– Лучше помогите мне, штандартенфюрер, – прокряхтел он, – прыгнуть мы всегда успеем.

– Возьми штурвал, Марика!

Марика никак не отреагировала. Я сильно тряхнул её и уже хотел ущипнуть, как вдруг она повернулась ко мне. В глазах испуг, бледные губы тесно сжаты, кожа на скулах натянулась.

Я ободряюще улыбнулся и сказал тихим, почти ласковым голосом:

– Возьми штурвал, ласточка. Вот так, да. Молодец, девочка, хорошо. Теперь смотри сюда, – я показал на компас. – Видишь эти буквы "SО"?

Марика кивнула.

– Следи, чтобы вот эти маленькие стрелочки были как раз между буквами. Поняла?

Марика снова кивнула.

– Умница! Я помогу Дитеру и вернусь.

Я щёлкнул замками страховочного ремня, покинул кресло, чмокнул Марику в щёку и потопал к немцу.

– Вот объясни мне: с чего ради ты вцепился в эту бочку? Там что парашюты лежат?

Дитер молча ткнул пальцем в зелёный бок бочки. "Люфтфархт бензин" прочитал я выведенную чёрной краской трафаретную надпись.

– Ну, авиационный бензин и что? Куда ты его заливать собрался? Или ты решил продырявить бак, чтобы плеснуть туда топлива?

– Толкайте, штандартенфюрер, – сказал Дитер.

Я пожал плечами и вместе с ним навалился на бочку. Тяжёлая, раза в три больше обычной ёмкости, она с ужасным скрипом сдвинулась с места.

– Может, всё‑таки объяснишь, в чём твой план. Учти, я не смогу посадить самолёт. Нам всё равно придётся прыгать, и чем быстрее мы это сделаем, тем больше шансов у нас уцелеть.

– До войны я работал механиком на аэродроме, обслуживал самолёты. У 52–х есть аварийная ручная помпа. Видели лючок между креслами пилота и бортмеханика? Там она и находится. Если дотолкаем бочку до кабины, есть шанс пролететь ещё немного.

– Ну и чего ты молчал? А ну, навались!

Вдвоём мы кое‑как притащили бочку к кабине. Я сорвал крышку люка. Под ней в небольшом углублении находилась ручка насоса с красным набалдашником. От сферической оболочки помпы куда‑то вниз уходила стальная трубка топливопровода.

Дитер раздобыл где‑то маленький ломик и двухметровый кусок резинового шланга. Пока он, вооружившись ломиком, как копьём, пробивал отверстие в трубке, я пытался гаечным ключом раскупорить бочку. Изрядно намучившись, я наконец‑то сбил крышку с горловины. В нос сразу шибануло запахом горючки.

К тому времени Дитер пробил дыру в топливопроводе, воткнул туда один конец шланга, второй бросил мне. Я сунул его в бочку и крикнул:

– Давай!

Дитер сделал несколько качков. Помпа захлюпала, всасывая воздух вместе с топливом.

– Нормально, только надо входное отверстие уплотнить.

Я оглянулся в поисках чего‑нибудь такого, чем можно обмотать конец шланга. Как назло, на глаза ничего не попадалось.

А топлива в баке оставалось всё меньше. Двигатель пожирал остатки с пугающей быстротой, и вот настал момент, когда последние граммы бензина сгорели внутри цилиндров.

Я не сразу понял, что случилось. Просто в какой‑то миг в кабине стало тихо. Застывший в одном положении винт непривычно резал глаз, а уши уловили тонкий свист проникавшего сквозь щели воздуха.

Потеряв тягу, "юнкерс" пошёл вниз, довольно быстро теряя высоту. В этой ситуации опытный пилот спокойно мог пролететь ещё километров пятнадцать, найти подходящее место и сесть, сохранив жизнь себе и самолёту. Беда в том, что мы не асы и совершить такой трюк нам было не под силу.

Первым пришёл в себя Дитер, выхватил из‑за голенища складной нож, швырнул на пол у моих ног:

– Шинель!

Я сразу понял его задумку. Схватил "финку" с накладками из резной кости на рукоятке, нажал кнопку. Острое лезвие с гравировкой "Дойчланд юбер аллес" над желобком – кровостоком с щелчком выскочило из ножа. Я протиснулся к Марике, присел возле неё на колено.

– Штурвал чуть на себя, вот так. Молодец, девочка! Держи самолёт ровнее, не дай ему свалиться в штопор, потеряем воздушный поток – нам крышка, – чуть слышно бормотал я, отрезая от шинели узкую полоску сукна.

Не знаю, слышала меня Марика или нет, но вела она себя отменно, словно понимая, что сейчас всё зависит от неё. От прошлой паники не осталось и следа. Движения чёткие, выверенные, дыхание спокойное. Лишь бы не сорвалась раньше времени.

Я хотел сказать несколько ободряющих слов, но потом передумал. А ну как сработает наоборот, и она опять изобразит из себя истеричку? Нет уж. Лучше отдам ленту Дитеру, а сам сяду на место пилота.

Так я и сделал. Дитер сразу выдернул шланг, обмотал вокруг него тряпицу, воткнул обратно, да ещё и пальцем поприжимал суконный валик, чтобы уж наверняка. Потом несколько раз дёрнул ручку насоса. Помпа без всхлипов всосала бензин, на что немец ответил радостным воплем.

Я принял это как руководство к действию. Щелчок "флажком" магнето – и вот уже двигатель довольно заурчал, спалив первые граммы бензина.

– Получилось! А я думала, уже всё, – голос Марики дрогнул: – У меня перед глазами вся жизнь пронеслась. Я так испугалась, мне никогда не было так страшно.

Она беззвучно заплакала, её худенькие плечи затряслись, а по бледным щекам покатились крупные слёзы. Я хотел сорвать краги, вытереть капельки солёной влаги с её лица, припасть к губам и целовать, целовать, целовать пока она не успокоится. Но суровая реальность такова, что у "пятьдесят вторых" не было автопилота, а бросить штурвал я не мог: Марика сейчас пребывала не в том состоянии, чтобы вести самолёт.

Тем не менее я протянул руку и дотронулся до её плеча:

– Успокойся, всё уже позади, слышишь? Всё будет хорошо, мы долетим до места, обещаю.

Стук ручного насоса сопровождал наш разговор. Дитер старался на славу, снабжая прожорливый мотор топливом. Через полчаса поменяемся местами, а пока гляну‑ка на приборы. Маленькая стрелка альтиметра застыла напротив единицы, большая на нуле – значит, "юнкерс" снизился на пятьсот метров. М – да, хорошо я тогда решил подняться на полтора километра, хоть запас высоты обеспечил, а то полыхали бы сейчас наши тела вместе с самолётом.

Я передёрнул плечами, гоня прочь дурные мысли. Хотел было подняться выше, но потом передумал: не до экспериментов сейчас, всё‑таки ручная помпа – это не электронасос, а ну как мотор снова заглохнет? Нет уж, увольте, я достаточно сегодня испытал, не на одну жизнь хватит. Да и этой высоты достаточно, чтобы прыгнуть с парашютом.

Я повернулся к немцу:

– Дитер, ты где парашюты видел? Надо бы приготовиться, а то, боюсь, горючка кончится, и нам уже подобный фокус не провернуть.

– В хвостовом отсеке, – бросил тот, поменял руку и с прежней скоростью взялся за перекачку топлива.

– Марика! Возьми управление на себя, я сейчас.

Марика уже пришла в себя, слёзы высохли, в глазах появились прежние весёлые искорки, а на порозовевших губах снова заиграла улыбка.

– Слушаюсь, герр штандартенфюрер!

Она улучила момент, когда Дитер опустил голову, и послала мне воздушный поцелуй. Я схватил его на лету, прижал к губам и сразу отправил ответный подарок. Марика расцвела, беззвучно прошептала: "Люблю" и снова чмокнула меня на расстоянии.

Обменявшись любезностями, я выбрался из кресла, протопал к двери в хвостовой отсек, с трудом протиснулся в узкий проём и оказался в небольшом – метра три в длину и полтора в ширину – отделении.

Я надеялся сразу увидеть парашюты, думал, они висят на лямках на каком‑нибудь торчащем из стены крюке, но не тут‑то было. Первое, что бросилось в глаза, алюминиевая лесенка, ведущая в турель. Никакой защиты, кроме узкого стекла у пулемётного гнезда, не было, поэтому по отсеку гулял холодный ветер.

Вдоль сужающихся к хвосту стен тянулись жестяные ящики наподобие тех, в которых перевозят инструменты. Может, парашюты внутри? Я щёлкнул застёжками замков, поднял крышку одного из них. Там лежали какие‑то обрезки труб, слесарные инструменты. Гайки, шайбы, болты хранились в приклёпанных к стенкам коробочках.

В другом рундуке я обнаружил комплект лётного обмундирования. Так вот откуда Дитер куртку и шлем притащил.

Зато в первом ящике вдоль другой стены я нашёл, что искал. Как немец и говорил: парашютов было всего два. Значит, мне придётся прыгать с Марикой. Ну и хорошо, когда приземлимся, будет кого поцеловать.

Я вытащил парашютные ранцы на свет, запер сундук и уже собрался вернуться в кабину, как вспомнил, что не проверил соседний корф. По – такому это уже не имело значения: вряд ли там хранится что‑то ценное, но поскольку излишнее любопытство всегда отличало меня от других, я не удержался и заглянул под крышку.

Там лежали, тускло поблёскивая полированными боками, какие‑то металлические цилиндры вроде аквалангов. Сходства добавляли гофрированные шланги, которыми цилиндры соединялись с резиновыми респираторами. Наверное, прототипы кислородных масок для высотных полётов.

Хлопнув крышкой, я накинул хомутики на лепестки, щёлкнул замками. Забросил ранцы за спину и потопал в кабину, где Дитер по – прежнему качал бензин, а Марика вела самолёт заданным курсом.

– Может, помочь? – спросил я немца, сбросив ношу за его спиной.

Дитер на мгновение прервался, мельком глянул на меня и снова застучал рукояткой помпы.

– Не надо, штандартенфюрер, я не устал. Лучше сядьте за штурвал. Не имею ничего против вашей помощницы… но из нас троих… уф!.. вы больше подходите на роль пилота.

Я невольно расплылся в улыбке. Похвала приятно грела душу и ласкала слух. Вот уж не знал, что настолько падок на лесть.

– Да ладно, чего там. Подумаешь, несколько раз самостоятельно поднял самолёт в воздух. Тоже мне достижение, – фыркнул я, но всё‑таки занял почётное место.

Марика прекрасно справилась с заданием: пока сидела за штурвалом, "юнкерс" ни на йоту не отклонился от курса и не вышел за границы эшелона. Неплохой результат для новичка.

За последующие несколько часов Дитер пять раз просил Марику подменить его на несколько минут. Как‑то я тоже вызвался поработать насосом, но получил отказ и больше своих услуг не предлагал.

А потом случилось то, чего я никак не ожидал. Правда, сам я в событиях не участвовал, а узнал о них позже от Марики. Она приложила массу стараний и потратила уйму времени, чтобы привести меня в чувство. Поэтому, когда я пришёл в себя, на мне почти не осталось живого места.

Я очнулся от сильных ударов по щекам. Голова трещит, угрожая лопнуть в любой момент, в глазах туман, во рту слюна с привкусом железа, нос болит и вроде как немного распух. Холодно. Я не слышу гул мотора, и, кажется, лежу. Что‑то мягкое и пушистое падает мне на лицо. Щекотно. Похоже, это снег.

Стоп! Почему я лежу? Какой снег в самолёте? Где я? Что произошло?

– Что произошло? – повторил я вслух у какого‑то мутного пятна передо мной.

Пятно зашевелилось, приобретая резкость и ясные черты, и вскоре превратилось в Марику. Лицо встревожено, глаза круглые, губы приоткрыты. Она часто и нервно дышит. А над головой низкое серое небо, с которого сыплются крупные хлопья снега.

– Что случилось? – снова спросил я и поморщился от хлынувшего потока слов: – Не так часто. Я не понял и половины. Давай помедленнее, ладно?

Марика резким движением вернула под лётный шлем выскользнувшую прядь волос, села рядом со мной в сугроб и рассказала обо всём, что я пропустил, валяясь в отключке. В последнем, кстати, я не виноват. Это Дитер вырубил меня ударом трубы по затылку. Наверное, одной из тех, что я нашёл в хвостовом отсеке.

К слову, она и сама знала не так много, поскольку тоже какое‑то время провела без сознания. Похоже, немец и ей врезал по голове.

Марика пришла в себя раньше. Я не стал вдаваться в подробности, почему это произошло. Возможно, Дитер её пожалел и треснул не так сильно, а может, шлем принял на себя часть удара. Да какая разница? Главное, это помогло, и мы сейчас живы, а не догораем в обломках самолёта.

Представляю, как она испугалась, когда увидела меня в роли овоща. А тут ещё и двигатель заглох, и самолёт несётся к земле. В общем, полный набор. Будь я девчонкой, точно впал бы в истерику и просто прикрыл глаза ладошками с воплем: "Помогите!"

А она такая худенькая, такая хрупкая с виду сделала то, на что не каждый мужик отважится: посадила "юнкерс" в чистом поле. Как она это смогла, до сих пор понять не могу. Просто чудо какое‑то. Люди месяцами в авиашколах учатся, и то не у всех с первого раза получается нормально сесть. А тут абсолютно незнакомая с авиацией девушка, которая и самолёт‑то впервые так близко увидела, взяла и совершила экстренную посадку.

А ведь потом она ещё выволокла меня из кабины и оттащила на безопасное расстояние от самолёта. И откуда у неё только силы взялись? Вот и думай после этого, кто из нас слабый пол.

Я пошевелился, приподнял голову, вытянул руку, чтобы ухватиться за Марику. Рукав куртки съехал вниз. Я сначала не понял, а когда до меня дошло, подскочил, как ужаленный.

Браслет исчез! Ещё недавно я не мог снять его, как ни пытался: он будто врос в кожу, а теперь его нет на месте. Только красноватый след на руке.

Это что же получается, Дитер каким‑то образом снял с меня браслет? Но как ему это удалось? Может, он знал какой‑то секрет?

Внезапно меня осенила догадка. Я притянул Марику к себе, сунул руку в один карман шинели, в другой, залез за отворот. Пусто! Записная книжка Валленштайна исчезла.

Я встал, опираясь на руку Марики, нащупал в кармане брюк ампулу с вакциной – целёхонькая. Огляделся. Самолёт рухнул где‑то посреди голой равнины, пропахав в белой целине глубокую борозду и воткнувшись носом в какой‑то невзрачный холмик. Пропеллеры сильно погнулись, а у правого движка винт вовсе закрутило в штопор. Левое крыло надломилось в районе моторной гондолы и воткнулось в снег, изображая горку. Шасси тоже досталось: одно колесо с колпаком обтекателя торчало метрах в двадцати позади самолёта, другое держалось на уцелевшем подкосе и временами качалось от ветра, тихонько поскрипывая.

Унылое зрелище. А если учесть, что вокруг, кроме разбитого воздухолёта, глазу не за что зацепиться, то и вовсе печальное.

Хотя нет, вон там на горизонте чернеет полоска леса. Слева, почти на пределе видимости, опоры ЛЭП расставили деревянные ноги, будто шагают куда‑то строем. Справа, на два часа по воображаемому циферблату, темнеет серое пятно рощицы. Чуть сместись в сторону, и оно спрячется за обломки летающей машины.

По колено проваливаясь в сугробы, я подковылял к "юнкерсу". Его хвост высоко задрался вверх, и я сначала вскарабкался на сломанное крыло, а потом, проявляя чудеса акробатики, взобрался на борт и прошмыгнул в хвостовой отсек.

Там всё было кувырком. Вывалившиеся из открытого ящика обрезки труб, инструменты, болты и гайки бесформенной кучей лежали в углу переборки. Защёлки на ящике с "аквалангами" тоже оказались расстёгнуты, а крышка приоткрыта. Я приподнял её, просунув пальцы в узкую щель. Баллоны исчезли. Дитер забрал их с собой, как и книжку барона. Как‑то странно всё это.

– Саня!

Цепляясь за выступы обшивки и рёбра шпангоутов, я добрался до двери и, схватившись за косяк, выглянул. Марика стояла возле самолёта, подняв лицо к хмурому небу.

– Почему он это сделал, Саня? Зачем он спасал нас в Берлине, если всё равно хотел убить?

– Не знаю. Подожди минутку, – сказал я и скрылся в чреве самолёта.

Через раскрытую дверь в грузопассажирский отсек намело снега, сапоги скользили по наклонному полу, я кое‑как пробрался по белому ковру в кабину, хватаясь за всё, что попадалось под руку. В углу, со стороны кресла второго пилота, в узкой щели между листом обшивки и уголком раскоса застряло лезвие раскладного ножа, того самого, которым я отрезал полоску сукна от шинели. Видно, Дитер забыл о нём, когда удирал с самолёта, а может, просто не стал тратить время из‑за пустяка. Когда он нас вырубил, счёт пошёл на секунды. Тут уж не до мелочей вроде "финки", надо вытащить "акваланги" и выпрыгнуть, пока высота позволяет.

Я выдернул нож и собрался выковырять компас из приборной панели. "Шишка направления" вещь, конечно, хорошая, но я как‑то больше привык доверять технике. Моим надеждам не суждено было сбыться. Компас, как и остальные приборы, сильно пострадал при ударе "юшки" о землю.

Зато по остановившимся часам и застывшим цифрам на скоростемере я примерно определил расстояние полёта. Мы провели в воздухе семь с лишним часов, перемножаем на триста – получается, что, если я не сбился с курса, мы рухнули где‑то километрах в двадцати от Сталинграда. Ну, хоть это радует.

Нажав на кнопку, я переломил нож, сунул в карман куртки и с прежними трудностями добрался до двери. Сел на порог, спрыгнул, чуть ли не до пояса провалившись в сугроб.

Марика схватила меня за руку, потащила из снежного плена. Непокорная прядь снова выскользнула из‑под шлема, нависла на глаза. Марика так смешно пыхтела, когда сдувала её, что я негромко гыгыкнул.

– Ты чего? – спросила она и снова фыркнула, сгоняя надоевшие волосы. Тут уж я не выдержал и загоготал во весь голос. – Ну и выбирайся сам, раз такой хохотун, – она отбросила мою руку, обиженно поджав губы.

К тому времени я освободился больше чем наполовину и её помощь уже не требовалась. Правда, душил смех, но с этим я кое‑как справился, выбрался из снежной ловушки, упал на спину и вдоволь просмеялся, глядя слезящимися глазами в свинцовое небо.

Под конец моей истерики Марика перестала дуться как мышь на крупу и давай лупцевать меня кулачками. Бесится, рычит, бьёт почём зря, а силёшки – ну вот на четверть пальца не наберётся. Мне от этого ещё смешней, а дыхалки‑то уже не хватает. Лежу и не могу: в животе колики, из груди всхлипы какие‑то вырываются.

Ну всё, думаю, хватит, а то ведь так и концы отбросить недолго. Схватил за руки, повалил на снег, сверху навис и выдохнул, запыхаясь:

– Снимай… шинель…

– Зачем? – удивилась она, высоко приподняв бровь, но всё же высвободила руки и стала расстёгивать пуговицы.

– Так надо, – сказал я уже более спокойно, вжикнул молнией, снял с себя куртку. – Надень лучше это. Если нарвёшься на красноармейцев, так у тебя будет больше шансов остаться в живых.

Марика одарила меня влюблённым взглядом:

– Я тебя одного не оставлю, пойду с тобой до конца и буду рядом, что бы ни случилось.

Я встал, покачивая головой:

– Нет.

– Но я…

– Не спорь, так будет лучше для всех. Ты всё равно не сможешь вернуться со мной в будущее. Твоё место здесь, а моё там. Понимаешь?

Марика села на снег, низко склонила голову. Я помог ей подняться, взял за подбородок, чтобы видеть василькового цвета глаза, в которых дрожали слёзы.

– Я люблю тебя и не прощу себе, если с тобой что‑то случится, – прошептал я, выдыхая облачка морозного пара.

– Ты можешь остаться со мной, – робко сказала она. – Я стану тебе верной же…

– Нет, Марика, нет! Я бы очень хотел, но это не в моих силах! Я должен исполнить предназначение, должен сделать то, ради чего я сюда попал! Я не знаю, чем это закончится. Не знаю, что будет со мной потом. Может, я вернусь домой в будущее, а может, навсегда останусь здесь, и мои побелевшие кости найдёт какой‑нибудь пионер через тридцать лет. Но я обещаю, – я взял её холодные ладошки в руки, прижал к груди, – если я выживу и останусь здесь, я найду тебя, где бы ты ни была, и ты станешь моей женой.

Марика всхлипнула, привстав на носочки. Я ощутил её дыхание на своих губах и в следующий миг мы слились в долгом поцелуе.

– Ну всё, всё, пора, – я отстранился от Марики, заглянул в прекрасные глаза и снова поцеловал. Второй поцелуй длился дольше первого, на этот раз уже Марика оттолкнула меня:

– Хватит! Не надо мучить друг друга!

Она отвернулась, глотая слёзы. Я тоже чувствовал себя не лучшим образом, хоть и понимал: другого выхода нет. Чтобы как‑то скрасить неловкое молчание, помог ей переодеться, сам влез в рукава шинели.

– Давай‑ка уберём это, – я показал на пришитого над карманом куртки орла со свастикой.

Марика, закусив губу, вцепилась в эмблему кончиками пальцев, резко дёрнула, как будто хотела вместе с тряпицей оторвать часть своей души. Наверное, ту самую, где поселился я.

– Давай помогу, – я достал "финку" из кармана уже её куртки, с щелчком извлёк лезвие, в два счёта спорол нацистскую символику и вернул нож на место. Марике он всяко нужнее, чем мне. – Вот и всё, делов‑то, – я скомкал клочок вышитой серебряной нитью ткани, швырнул в оставленную самолётом борозду. – Ну что, пойдём?

Я поковылял впереди, прокладывая в сугробах дорогу. Следуя в метре за мной, Марика ступала в глубокие ямки моих следов.

Мутный глаз солнца равнодушно следил за нами из‑за плотной пелены облаков. Ветер свистел где‑то высоко над головой, изредка прижимаясь к земле, снимал с голубоватых барханов снежную пыль, закручивал в спираль или змейками гонял по холмистым просторам.

Мы шли наугад. Единственным ориентиром служил извилистый пунктир ивняка – кусты неровной строчкой пересекали поле по всей его бескрайней длине – и темнеющий вдали лес. Марика, когда тянула меня из сугроба, сказала, что вроде бы видела рядом с ним деревеньку, но не уверена:

– Некогда было разглядывать, что там внизу. Я больше думала, как посадить самолёт.

Я похвалил её, сказав, что лучше сосредоточиться на чём‑то одном, чем распылять внимание на всякие мелочи. А деревня там обязательно должна быть, теперь я в этом был уверен, заметив серые штришки над лесом. Конечно, это могла дымить сгоревшая техника, но мне хотелось верить, что это мирный дым из печных труб.

Прошёл почти час, а мы едва одолели две трети пути. Сплошная белизна утомляла. Глаза радостно цеплялись за торчащие из сугробов пучки кустарников и пролетающих в небе птиц. Не представляю, что стало бы с нами, не будь тёмной полоски на горизонте. Она не только служила ориентиром, но и спасала от снежной слепоты. И это при том, что день сегодня был пасмурный. А если бы солнце ярко светило?

Но на этом наши приключения не кончились. Мы всё время шли, утопая по колено в сугробах, пока я не угодил в настоящую охотничью яму: запорошенную снегом полынью. И как я сразу не сообразил, что ивняк показывает границы речки? Да хоть бы приметы какие были: береговой склон там, ну или обрыв. Так нет ведь. Ровное поле без каких‑либо намёков на западню. А кусты… Ну что кусты? Они разве всегда растут по берегам рек? Может, здесь низинка заболоченная, откуда я знаю.

В общем, попали мы в переплёт. Марика даже закричала, когда я стал исчезать у неё на глазах. Сначала ноги до середины бедра, потом я провалился по пояс и вот уже руки лежат на снегу, а сам я по грудь в ледяной воде. Дыхание сразу перехватило, голову как будто сдавил железный обруч, в глазах чёрные точки пляшут и сердце бешено бьётся. Шинель сразу потяжелела, да и сапоги свинцом налились, так и тянут на дно. Повис я на тёмной от расплескавшейся воды кромке льда и боюсь пошевелиться, а ну как она обломится, и меня течением под этот панцирь затянет.

Марика попробовала сунуться ко мне, но я гаркнул:

– Близко не подходи! Случись чего – водяному одного утопленника хватит.

Она как забегает по берегу, как замашет руками, как завопит:

– Что делать, Саня? Что делать?

– На месте стоять! И так холодно, а ты ещё ветер поднимаешь. – А сам чувствую: ноги судорогой понемногу сводит, да и руки устали такую массу на весу держать. Ещё минут пять, и я на корм рыбам пойду, если они, конечно, в этой речушке водятся. – Ты, это, сними куртку, ложись на живот и рукав к полынье брось. Попробую так выбраться.

Марика сразу бегать перестала. Замерла в трёх метрах от меня, лицо бледное, глаза испуганные, губы дрожат и слёзы в глазах. А плакать боится, типа, чтоб меня не расстраивать. Я ведь такой чувствительный, блин, мои нервы надо беречь. Ага!

Сбросила она рукавицы, вжикнула бегунком молнии, скинула куртку и легла на живот.

– Я сейчас, Саня, сейчас. Потерпи, миленький. Ты только не бросай меня, слышишь?

– П – ползи, д – давай, п – потом п – поговорим, – вытолкнул я, чуть не откусив кончик языка, отстукивающими чечётку зубами.

Марика поползла ко мне по – пластунски. Выбросит куртку на полметра вперёд, два раза подтянется на локтях, помогая себе ногами, и опять. Так и добралась почти до самой полыньи.

А я чую, что всё – писец мне пришёл: шинель как будто из чугуна отлили, а руки совсем уж ватными стали. Ну всё, думаю, добегался по другим временам, так и сгину непонятно где, и никто не узнает, что со мной стряслось.

И такая злость меня взяла. Я вцепился окоченевшими пальцами в лёд, попробовал подтянуться, да толстая корка подломилась, и я плюхнулся в воду, подняв тучу брызг. Тогда я стал биться о речное стекло грудью и отгребать в стороны намокший снег, будто поплыл брасом. Лёд с хрустом ломался, вода бурлила, а я на несколько сантиметров приблизился к берегу.

Марика бросила мне рукав куртки, я ухватился за него, как утопающий за соломинку, прохрипел:

– Тяни!

Она резко дёрнула. Куртка затрещала по швам, но прочные нитки выдержали. Барахтаясь в воде ногами, я на пределе сил помогал Марике, чувствуя стремительно нарастающую усталость. Проклятый лёд всё время ломался, я никак не мог заползти на него и словно ледокол пробивался к берегу.

– Ну, ещё разок, ещё! Давай, давай! Отползай!

Я сипло покрикивал, больше подстёгивая себя, чем свою помощницу. Она и так старалась изо всех сил. Лицо раскраснелось, шлем сбился набок, на глаза опять нависла солнечная прядь. Подтянет меня чуток, отползёт немного, сдует непокорные волосы и снова тянет.

Дела пошли намного быстрее, когда я нащупал кончиками сапог дно речушки. Всё ещё держась за рукав куртки одной рукой, я наполовину окоченевшими пальцами другой цеплялся за мокрый снег, заползал на лёд, который с сухим треском ломался под моей тушей. Барахтаясь в студёной воде, отталкивался ногами от дна и снова тюленем наползал на серебристый панцирь, давя его в сырое крошево.

Наконец я выбрался из западни. Марика схватила меня за воротник, потащила дальше на берег. Я извивался червём, отталкивался руками и полз, оставляя за собой мокрый след. Гигантский слизняк, блин. Оказавшись в безопасности, перекатился на спину. Снег подо мной напитался водой, налип толстым слоем на одежду.

Лежу, смотрю в свинцовое небо, раскинув руки, выдыхаю облачка морозного пара. Рожу всю от холода перекосило, губы синющие, дрожат, а сердце бьётся так часто – часто, и на душе хорошо, будто и не война сейчас, и я не в чужом для меня мире и времени, а у себя в родном Волгограде. И по фигу, что зуб на зуб не попадает. Жив, главное. Жив!