Текст книги "Проект "Вервольф" (СИ)"

Автор книги: Александр Пономарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)

Тишина. Оборотень уже расправился со всеми и замер, услышав осторожные шаги. Его грудь высоко вздымается, влажные ноздри нервно вздрагивают, чуя посторонний запах.

Вервольф делает шаг. Когти клацают по гранитной плите пола, и в этот миг из‑за угла с низким гудением вырывается огненная струя. А потом ещё одна и ещё.

Воздух мгновенно наполняется запахом палёной шерсти и горелого мяса. Трещат автоматы, звякают, ударяясь об пол, дымящиеся гильзы, слышен топот солдатских сапог, отрывистые команды офицера и громкие хлопки его "люгера".

Объятый пламенем зверь громко рычит, и в этом вопле отчётливо слышится крик ярости. Тварь не сдаётся. Огненный ком прыгает на обидчиков, вот уже несколько из них вспыхивают факелами, падают на пол и катаются, закрыв лицо руками и воя от боли.

Шипящие струи пламени снова тянутся к оборотню, опять тявкают автоматы. Пули с глухим чмоканьем вонзаются в его тело, ударяются в стены, выбивая фонтанчики пыли и куски штукатурки, со звоном бьют стёкла, расщепляют оконные рамы и двери, с визгом рикошетят от пола, улетая в никуда, или находят себе новые жертвы.

Зверь мечется среди охотников огненным элементалем, каждое его прикосновение стоит им жизни одного из них, но и его силы тают. Получив ещё одну порцию огня и свинца, вервольф падает на колени.

Внезапно наступает тишина, её нарушает лишь треск полыхающей кожи да одинокий хлопок. Вскинув голову, оборотень бросает стекленеющий взгляд на худощавую фигуру офицера с дымящимся "люгером" в вытянутой руке. Немая дуэль длится долю секунды, и вот уже мёртвый зверь валится к ногам победителей.

Я тряхнул головой. Нарисованная воображением картинка была настолько реалистичной, словно я это видел воочию. Прекрасно! Для полного счастья не хватает ещё умом тронуться. Хотя, в этом есть свои плюсы. Говорят, у психов жизнь намного ярче и разнообразнее, потому что они не в силах отличить вымысел от реальности.

Из окон здания донеслись автоматные очереди, низкое гудение бушующего огня и звериный рёв. Я вздрогнул: события развивались точно по тому сценарию, что я недавно вообразил. Значит, либо я научился предвидеть будущее, либо просто обладаю незаурядной логикой. В любом случае пора отсюда сматываться.

– Поехали! – сказал я, врубая передачу. – Здесь скоро запахнет жареным.

* * *

Нам потребовалось меньше часа, чтобы добраться до западных окраин Берлина. Пустынные, залитые мертвенным светом улицы нагнетали тоску, меня била мелкая дрожь, усиливавшаяся по мере приближения к аэродрому. Странное дело, в гестапо меня так не колбасило, как сейчас. К чему бы это?

Даже воюя на фабрике я чувствовал себя иначе. Неужели я на правильном пути и скоро смогу вернуться в родной Волгоград? Ладно, чего там гадать, ещё немного и я сам узнаю, что меня ждёт. А пока надо взять себя в руки, нельзя давать волю эмоциям. Они, как известно, только и ждут, чтобы испортить любое дело.

Так, всё! Вдох – выдох. Молодец, Саня, дыши глубоко. Во, сразу легче стало и мандраж пропал. Ещё немного подышать. Порядок! К делу готов!

Впереди показался скованный льдом Хафель. Спустя три минуты мы въехали на широкий, с полукруглыми фермами, мост через реку. Далеко слева – в километре отсюда – река впадала в проточное озеро. Я не мог видеть его из‑за сгустившейся тьмы (ватага серых облаков снова взяла луну в плен), а тусклого света звёзд едва хватало, чтобы разглядеть холодный блеск речного льда и пышные короны инея на прибрежных деревьях. Но мне это было и не нужно: ещё до моего путешествия в прошлое я катался по озеру на катере. Помню, тогда меня впечатлила площадь этого водохранилища, бороздившие его длинные баржи, полные разных грузов, и белоснежные трёхпалубные пассажирские суда. О прогулочных яхтах я вообще не говорю: их там как грязи, а все пригодные места на побережье заняты пирсами и береговыми причалами.

После моста мы ещё четверть часа ехали мимо спящих берлинских пригородов, пока не выскочили на Потсдамское шоссе, где дали волю моторам. Я разогнал "хорьх" до неприличных по тем временам ста тридцати километров в час. Непривычная к таким скоростям Марика вскрикнула, вцепившись в мою руку. Нас уберегла от катастрофы моя реакция и счастливая случайность: если б шоссе было чуть хуже вычищено от снега и льда всё кончилось бы трагедией, а так мы просто пережили несколько неприятных мгновений.

Правда, я велел Марике больше так не делать и довериться мне. Взамен она в характерной для всех женщин форме, с визгливыми нотками в голосе, потребовала сбросить скорость, что я и сделал с превеликим удовольствием. Несколько сэкономленных минут не стоят того, чтобы рисковать ради них жизнью, если мы и так едем играть в жмурки со смертью.

Прижавшись к обочине, я дождался, когда нас нагонит сильно отставший Дитер, пропустил его "опель" вперёд и поплёлся за ним со скоростью шестьдесят километров в час. Это дало мне возможность спокойно рассмотреть окрестности: справа темнела гряда леса с серебристыми эполетами снега на чёрных мундирах сосен, слева, насколько хватало глаз, простиралась чуть всхолмленная равнина.

Минут через пять впереди показался дорожный указатель "Гатов". Белые буквы на синем фоне слабо отсвечивали в лунном молоке, быстро увеличиваясь в размерах. Сразу от знака влево убегала прямая, как стрела, дорога. Её матовый блеск манил. Мы уступили настойчивому призыву, и несколько секунд спустя под колёсами заскрипело плотно укатанное снежное полотно.

Почти два километра мы плелись по залитому призрачным светом полю, приближаясь к густой стене леса, за которой шёл высокий сетчатый забор со спиралями колючей проволоки поверху. Он охранял военный аэродром от диких зверей и любителей побродить по закрытой территории.

Машины остановились возле пропускного пункта на секретный объект. Рядом с домишком два на два метра торчал полосатый столб с белыми дощечками, на которых чернели названия городов и цифры. Заострённые концы указателей смотрели в разные стороны. Я случайно наткнулся взглядом на табличку с надписью "Сталинград-2216". Число, по – видимому, означало расстояние до цели.

Скрипучая дверь распахнулась, на крыльцо выскочил солдат с карабином наперевес, в шинели и суконном кепи цвета фельдграу поверх натянутой на голову шерстяной балаклавы. Изо рта вылетело облачко морозного пара:

– Пароль!

– Сталин капут! – крикнул Дитер, высунувшись из окна. – Эти со мной, – показал он на мою машину.

– Проезжай! – махнул рукой охранник, приоткрыл дверь в будку и что‑то сказал. Пару мгновений спустя на улицу выскочили четыре солдата и шустро сдвинули бревно на козлах в сторону.

Я выжал сцепление, включил передачу, добавив газу, следом за "опелем" вкатился на территорию авиабазы. Сразу за широкой разворотной площадкой, на которой стояла припорошенная снегом цистерна топливозаправщика, начинался военный городок. Справа от дороги, за белыми от инея скелетами лиственных деревьев, темнели длинные двухэтажные казармы для роты охраны и техперсонала. Слева ряд аккуратных ёлочек частично скрывал от глаз просторные домики для лётчиков и пехотных офицеров. Кое – где в просветах между домов виднелись зенитные установки с поднятыми в небо стволами и толстые рефлекторы передвижных прожекторов.

Сразу за городком расположились беговые дорожки и несколько площадок для занятий спортом, чуть в стороне возвышалось здание офицерского клуба с треугольной крышей и колоннами на входе. За досуговой зоной шли сложенные из бетонных блоков ремонтные цеха, где вовсю кипела работа: из приоткрытых ворот доносился визг электроинструмента и стук молотков, сквозь щели вырывались яркие всполохи сварки.

Ещё дальше, посреди большой насыпи, возвышалась ступенчатая пирамида с железным вагончиком на вершине, над которым вращалась вогнутая эллиптическая антенна, "просвечивая" пространство на десятки километров вокруг.

В ста метрах от радиолокатора начинался непосредственно аэродром: две длинные параллельные прямые ВПП, за ними частая гребёнка рулёжных дорожек, к которой примыкают три широких площадки для самолётов. Вдоль этих стоянок расположились склады продовольствия, запчастей, оружия и боеприпасов, толстые бочки топливных цистерн, стальные поленья ангаров и трёхэтажное здание диспетчерской со стеклянной рубкой управления полётами на плоской крыше.

Дитер включил указатель поворота, прижался к похожему на спящего медведя сугробу, рядом с каким‑то строением из металла. Я тоже припарковался, вылез из машины и подошёл к унтерштурмфюреру.

– Дальше пойдём пешком, – сказал он и вытянул руку: – Во – он наш самолёт.

Я посмотрел в ту сторону. В самом начале белой от снега взлётной полосы поблёскивал стёклами квадратных иллюминаторов трёхмоторный Ю-52 с пулемётной турелью в районе хвоста, чёрными крестами на крыльях и бортовым номером "2287" на рёбрах гофрированной обшивки. Левее воздушного работяги темнели тяжёлые туши бомбардировщиков, за которыми едва различались зализанные силуэты истребителей. Возле "юнкерса" никто не суетился, двигатели не работали, и вообще ничего не говорило о том, что он готов к полёту, кроме железного короба на колёсах, от которого к моторам транспорта тянулись брезентовые шланги.

– Я полечу с вами. Наша первоочередная задача найти лётчика, пока мои люди отвлекают на себя внимание.

– Не надо никого искать, сам справлюсь, – ляпнул я, чем сразу заслужил удивлённый взгляд унтерштурмфюрера и поспешил добавить: – Ещё до войны учился в лётной школе. Сразу скажу: не ас, но "птичку" от земли оторвать смогу.

На самом деле я ни разу не управлял настоящим самолётом вживую. На компьютерных симуляторах "летал", не скрою, но это равносильно тому, как заниматься сексом с резиновой женщиной: результат один и тот же, а ощущения разные. Всегда хотел попробовать себя в роли пилота, потому и вцепился в этот шанс, как Тузик в грелку.

– Хорошо, тогда я займусь делом, а вы отправьте Юргена ко мне.

Дитер щёлкнул замком двери, сунул голову в салон и о чём‑то заговорил с парнями. А я вернулся к "хорьху", передал Юргену приказ и помог Марике выйти из машины.

Ветер с залихватским посвистом нырял под крыльями дремлющих самолётов, путался в стойках шасси. На секунду бросив игры с мёртвым железом, он сорвал с сугроба снежную крупу, швырнул пригоршнями нам в лицо и, довольно хохоча, вернулся к прежним занятиям.

Я сразу скинул с себя шинель, набросил её на плечи Марики.

– Не спорь! – пресёк я слабые возражения. – К тому же мы скоро сядем в самолёт, а там не так холодно.

Ежась от крепкого морозца, я посмотрел, чем занимается Дитер. Тот вместе со своими людьми доставал какие‑то ящики из багажника "опеля". Относительно узкие, длиной около метра, они сильно смахивали на тару из‑под магнитных мин.

Мои предположения оказались верны: щёлкнув замками крышек, немцы поочерёдно разложили на дороге похожие на кухонные воронки боеприпасы. Пока его люди снаряжали мины запалами, Дитер подошёл ко мне:

– Готовы, штандартенфюрер?

Я промычал что‑то невнятное, стараясь не так заметно пританцовывать на месте: пальцы ног онемели ещё в машине, и я пытался восстановить нормальное кровообращение. Да и стоять в одном мундире на морозном ветру – то ещё удовольствие.

– Может быть, всё‑таки найдём пилота? Я скажу ребятам, они это мигом устроят.

– Не надо, – ответил я, с трудом разлепив посиневшие от холода губы. – Я справлюсь. Давайте уже займёмся делом, времени остаётся всё меньше, а нам до места ещё лететь и лететь.

– Хорошо, – кивнул Дитер. – Вы с фройляйн идите к самолёту, будьте готовы завести двигатели, как только увидите фейерверк.

Он вернулся к диверсионной группе, а мы с Марикой побежали к "юнкерсу".

Первым делом мы вытащили из моторов брезентовые рукава. Они были тёплые на ощупь, значит, тепловую пушку выключили недавно. Что ж, одной проблемой меньше: не надо заботиться о прогреве, провернул стартеры – и готово.

Намотав рукава поверх стального кожуха с прорезями воздухозаборников, мы ухватились за дышло и попробовали сдвинуть тяжёлую установку с места. Размером со строительный пневмокомпрессор, она весила с полтонны, если не больше, и никак не хотела двигаться. Мы изрядно намучились, прежде чем до меня дошло, что под колёсами могут быть тормозные башмаки.

Я глянул вниз, мысленно наградил себя нелестными эпитетами, самыми безобидными из которых были "осёл" и "тупица", и выдернул упоры из‑под колёс. Дела сразу пошли на лад. Ещё раз навалившись на теплопушку, мы сдвинули её на несколько метров в сторону, полностью освободив взлётную полосу.

За левым крылом самолёта в гофрированной обшивке виднелись две длинные вертикальные щели. Я нащупал ручку замка, распахнул дверь, вытащил из салона узкую лесенку и приставил к борту.

– Прошу вас, фройляйн, – сказал я, вытянув вперёд руку и склонившись в шутливом поклоне.

Опираясь на мою ладонь, Марика с грацией королевы взошла по трапу на борт самолёта. Я следом за ней оказался внутри "юнкерса". Сквозь прямоугольники иллюминаторов в салон транспортника просачивались бледные лучи ночного светила. В серых сумерках грузового отсека чёрными кубами высились какие‑то ящики, вдоль бортов тускло поблёскивали алюминиевые дуги откидных скамеек.

Мы потопали в кабину пилотов. Узкая дверь была открыта, по бокам дверного проёма выступали трубчатые каркасы кресел, в просвете виднелись квадратные стёкла кокпита, под которыми мерцала кругляшками циферблатов широкая приборная доска: она опиралась на железную коробку с торчащими из прорезей рычагами, какими‑то тумблерами и краниками на передней панели.

Я посторонился, пропуская Марику вперёд, указал на место бортмеханика:

– Садись.

Марика села в жёсткое кресло с меховой накидкой, поставила ноги на педали (в узком пространстве между бортом кабины и железным коробом их больше некуда деть), и сложила руки на коленях, не решаясь взяться за штурвал.

– Саня, мне страшно, – сказала она дрогнувшим голоском, – здесь так много всяких ручек, переключателей и приборчиков. Боюсь, у меня не получится.

– Не бойся, тут ничего сложного нет. К тому же самолётом буду управлять я, ты мне просто поможешь, когда я скажу. Поняла?

Марика схватила мою руку, прижала к щеке.

– Поняла, но мне всё равно страшно. А вдруг у нас ничего не получится?

– Всё у нас получится, – сказал я как можно мягче. – Смотри внимательно и запоминай.

Я наскоро стал объяснять Марике назначение приборов, показывая, что и в какой последовательности делать. До конца лекции оставалось совсем чуть – чуть, когда грохнули первые взрывы, и на месте нескольких истребителей взметнулись огненные грибы. Чуть позже недалеко он нашего "юнкерса" рванули три или четыре бомбардировщика.

От яркого зарева на взлётном поле стало светло как днём. К тому же освещения добавили вспыхнувшие прожекторы: одни зашарили по аэродрому, другие пронзили небо белыми спицами.

Оглушительно завыли сирены, послышался сухой треск автоматных очередей, хриплый лай собак и крики людей. Длинные пунктиры трассеров вспороли облака, из которых сразу посыпался редкий снежок.

Я плюхнулся в кресло пилота, чуть не треснувшись коленкой о стойку штурвала, с удивительной для закоченевших пальцев лёгкостью быстро защёлкал тумблерами, подавая питание в бортовую сеть, и с воплем: "От винта!" завёл двигатели.

Достаточно прогретые, они запустились с пол – оборота, кабина тут же наполнилась шумом и гудением. Держа одну ладонь на штурвале, я положил вторую на рычаг управления закрылками, передвинул на отметку "угол 25" и стал ждать, когда приборы покажут нормальные для взлёта температуру и давление техжидкостей.

"Юнкерс" рычал, как зверь, мелкая дрожь пробегала по корпусу от двигателей до хвоста, заставляя вибрировать и наши тела. За грохотом моторов я не слышал выстрелов, но знал, что на аэродроме идёт настоящая война.

Масло нагрелось до нужной температуры, движки работали, как часы, а Дитер всё не появлялся. В общем‑то, в России он мне не нужен, свою задачу он выполнил, а вот я рискую остаться здесь навсегда, если и дальше буду его ждать.

Я наклонился к Марике, крикнул, что скоро вернусь, а сам отправился втянуть трап и закрыть дверь.

Где‑то не территории авиапарка грохнули взрывы, и ещё несколько самолётов превратились в пылающие обломки, добавив ярких красок ночной иллюминации.

Я добрался до двери, затащил лестницу в фюзеляж и только пристегнул её зажимами к стенке, как вспомнил о страховочном фале – я заметил его, когда мы скручивали брезентовые рукава теплопушки – одним концом он был привязан к хвостовому колесу, а другим цеплялся к стопорному кольцу в бетоне.

Спрыгнув на землю, я бросился к хвосту. Усиленный двигателями ветер трепал одежду и всё время норовил свалить меня с ног, пока я возился с тросом. Пальцы примерзали к железу, я содрал на них кожу в кровь, прежде чем отстегнул карабин от стойки колёсной опоры.

Пока я возился со страховкой, появился Дитер. Я ничего не слышал из‑за оглушительного рёва моторов и если б не он, точно словил бы пулю. Дитер заметил бегущих к "юнкерсу" охранников раньше, чем те увидели меня, и высадил по ним весь магазин.

– Быстрее, штандартенфюрер! – рявкнул он, перезаряжая автомат. – Чего вы там возитесь?

– Фал! – заорал я, потрясая зажатым в руке тросом.

Вместо ответа Дитер сделал пару длинных очередей в сторону пылающих "мессершмитов". Там, на фоне рыжего пламени, бежали чёрные фигурки солдат. Несколько охранников упали, выронив автоматы из рук, остальные повалились на заснеженный бетон, прижимаясь ближе к шасси уцелевших самолётов.

– Это вам за Ганса, это за Юргена, а это за Томаса! – крикнул он, метнув в их сторону осколочные гранаты и рухнул на землю. Я отбросил трос и тоже бухнулся рядом с ним.

Три взрыва прогрохотали один за другим с небольшой разницей. Разлетевшиеся осколки посекли стоявшие рядом "хенкели". Несколько рваных кусочков металла угодили в топливные баки бомбовозов, откуда тонкими струйками потёк авиационный бензин. Часть осколков долетела до нас. Щёлкнув по бетону, они куда‑то срикошетили, не причинив никакого вреда ни нам, ни нашему "юнкерсу".

Тёмные дорожки топлива быстро добрались до полыхающих "мессеров", вскоре по ним побежали красные язычки огня, и бомбардировщики с грохотом взлетели на воздух. Дохнуло жаром доменной печи, лицо опалило горячим ветром.

Дитер схватил меня за шиворот, рывком поставил на ноги и толкнул к самолёту. (Это меня и спасло: на то место, где я только что находился, хлопнулся дымящийся кусок фюзеляжа и чья‑то обгорелая рука). Вдвоём мы запрыгнули в Ю-52 и я, лёжа на холодном полу, заорал что есть сил:

– Давай!

Марика передвинула вперёд рычаги управления двигателями и сняла тормоз, отчего самолёт сразу засеменил по взлётке. Боковой ветер подталкивал его вправо, поэтому она всё время подтормаживала левое колесо, выравнивая машину по центру полосы.

Ко времени, как я забрался в кресло пилота, "юнкерс" разогнался до сотни в час, а ветер подул нам навстречу. Всё складывалось очень хорошо. Я сдвинул РУДы до упора так, что их набалдашники почти коснулись приборной доски, а двигатели оглушительно взревели. Через несколько секунд, когда скорость достигла положенных ста пятнадцати километров в час, я плавно потянул штурвал на себя и оторвал "юнкерс" от земли.

В это время сзади загрохотал кормовой пулемёт. Пока я пробирался в кабину, Дитер нырнул сквозь узкую дверцу в хвостовой отсек, где по лесенке забрался в верхнюю открытую турель и вдарил по выбежавшим на взлётку охранникам. Пули щёлкали по бетону, со звоном кромсали самолёты, глухо чавкали, ударяясь в тела. Те, кому не повезло, остались лежать на полосе, остальные бросились врассыпную, беспорядочно стреляя в ответ. Их трассеры со всех сторон обгоняли нашего "старичка" и таяли где‑то там в темноте.

Чёрная стена леса быстро приближалась, а я всё не набирал высоту: зенитные орудия аэродрома могли снять нас в любой момент, поднимись я хотя бы на сто метров.

– Мы сейчас разобьёмся! – закричала Марика, глядя испуганными глазами на стремительно растущие ёлки.

– Не дрейфь, старушка! – крикнул я в ответ и потянул штурвал на себя, одновременно добавляя оборотов. Ревущий двигателями самолёт пронёсся над острыми пиками хвойника, едва не касаясь колючих макушек колёсами шасси.

Впереди ночное небо под крутыми углами пронзили яркие кинжалы прожекторов. Они судорожно метались в попытках засечь беглеца, но он оставался вне зоны их видимости.

Сзади и сбоку загромыхали зенитки, огненные росчерки снарядов промчались намного выше "юнкерса" и улетели куда‑то на север и восток. Снова затарахтел пулемёт Дитера, наверное, он лупанул по зенитчикам, чтобы те оставили нас в покое. Во всяком случае больше по нам не стреляли, если не считать несколько пролетевших слева тонких ниточек трассирующих пуль.

Я вёл крылатую машину на бреющем до тех пор, пока не кончился лесной массив, а потом заставил её набрать высоту.

– Пять минут, полёт нормальный, – сказал я, когда стрелки альтиметра застыли на отметке в пятьсот метров. На самом деле времени прошло немного меньше, но я всегда хотел произнести эту фразу не просто так, а по делу, и вот моя мечта осуществилась.

Подниматься выше полукилометра я не рискнул из‑за отсутствия тёплой одежды и кислородных масок. Впрочем, без них мы спокойно могли занять эшелон и в три тысячи метров, а вот без кожаных курток с меховым подбоем сомневаюсь, что мы бы долго там продержались. Я и на этой‑то высоте выбивал зубами чечётку, а там, наверное, превратился бы в кусок замороженного мяса.

Переведя штурвал в нормальное положение, я чуть потянул РУДы на себя, немного сбрасывая газ. Рычаг управления закрылками тихо щёлкнул шариком стопора, когда я поставил его на отметку "угол 10". Совсем убирать закрылки я не хотел, чтобы в случае чего у меня было время принять решение, всё‑таки я не имею опыта реальных полётов, а в жизни, к сожалению, не бывает волшебной кнопки "перезагрузка".

В салоне раздался топот башмаков, пару секунд спустя Дитер с шумом ввалился в кабину, скрипнув пружиной откидного стула бортмеханика, грузно плюхнулся на обтянутую дерматином железку.

– Послушайте, Дитер, а если с аэродрома за нами погоню пустят? – этот вопрос вертелся у меня на языке всё время с момента взлёта и не давал покоя. – Я видел: там "мессеры" стояли.

– Не пустят. Часть самолётов мои парни взорвали, остальные я из пулемёта продырявил. Думаете, я просто так стрелял, когда мы взлетали?

– Но ведь они могут передать о нас по рации, – сказала Марика с тревогой в голосе. – Нас могут перехватить истребители с других аэродромов.

– Не могут, – с прежним спокойствием ответил Дитер. – Я лично взорвал радиорубку и электрогенератор, лишив их связи и электричества.

– А телефон? Они могут позвонить по телефону?

– Послушайте, штандартенфюрер, – неожиданно взорвался Дитер, – вам что – заняться нечем? Вы рулите… или как там это у вас называется – вот и рулите себе на здоровье! Я вам сказал: за нами никто не полетит, значит, так оно и будет. Возьмите вот лучше наденьте это.

В узком промежутке между мной и Марикой появилось что‑то мохнатое. Я повернул голову, увидел в руках Дитера куртку с подкладкой из овечьей шерсти.

Передав управление самолётом Марике, я выбрался в проход, чуть не запнувшись об угол железного короба с рычагами, и лишь с третьей попытки попал в рукава. Металлическая капелька замка с весёлым "вжиком" взлетела к подбородку. Несколько энергичных взмахов руками, сильных хлопков по плечам и вот я уже снова радуюсь жизни, чувствуя, как организм наливается теплом.

– Эх, для полного счастья рукавиц не хватает!

Не успел я это произнести, как передо мной, словно по мановению волшебной палочки, появились лётные краги.

– Где вы это взяли? – спросил я Дитера, с удовольствием натягивая меховые перчатки на руки.

– В хвостовом отсеке. Фройляйн, прошу вас, – он протянул ещё один комплект краг Марике.

Та благодарно кивнула, дождалась, когда я сяду на место и лишь тогда спрятала озябшие ладошки в густом мехе перчаток. Её красивые руки сразу превратились в огромные лапищи. Дитер где‑то там откопал ещё лётный шлем, нахлобучил девушке на голову. Марика сдвинула круглые очки со лба на глаза, окончательно превратившись в самое забавное существо на свете.

Я не сдержался и прыснул. Марика скорчила рожицу, высунув язык, чем вызвала ещё один приступ смеха, теперь уже со стороны Дитера. Вскоре мы уже хохотали втроём, иногда взвизгивая так громко, что даже заглушали шум двигателей.

Я досмеялся до икоты, чем вызвал новую волну веселья. В итоге Марика схватилась за живот, а Дитер сполз на пол, бил по нему кулаком, шмыгал носом и вообще производил впечатление парня, о каких обычно говорят, что у них справка есть.

– Уфф! Хватит! Ик!.. Давно так не смеялся.

Вытерев слёзы, я посмотрел на приборы – топлива в баках полно, моторы работают без сбоев – и повернулся к Марике:

– Эй, если хочешь, можешь поспать, я и один управлюсь, – потом бросил через плечо: – Унтерштурмфюрер, вы тоже отдыхайте. – Тот попытался возразить, но я твёрдо сказал: – Это приказ!

Дитер пожал плечами и ушёл в багажный отсек. Он там долго гремел какими‑то железяками, но потом всё же затих, а через несколько минут оттуда долетел едва различимый за гулом моторов храп.

Марика отключилась намного быстрей. Дитер ещё возился в салоне, а она уже вовсю сопела, временами поклёвывая аккуратным носиком.

Ночь постепенно отступала, небо за бортом окрасилось в серый цвет, и видимость заметно улучшилась. Ещё через час я в деталях разглядел внизу заснеженные поля и леса, которые чередовались с аккуратными городками и деревеньками. С высоты они сильно напоминали какую‑то компьютерную стратегию: такие же дома – вид сверху, – фигурки людей, машины, танки, мотоциклы. Все суетятся, куда‑то бегут, машинки катаются, как заводные, словно невидимый игрок ткнул в экран зелёной стрелкой – курсором, щёлкнул кнопкой – и завертелась круговерть: боты побежали исполнять приказ демиурга – собирать ресурсы или крошить всё на своём пути.

Я недолго любовался "скриншотами": самолёт попал в зону облачности, и всё вокруг стало молочно – белым. Поначалу я испугался, ведь пилот из меня никакой. Пока видел землю, хоть как‑то ориентировался по ней. Хотя, если быть совсем откровенным, это мне нисколько не помогало. Летел, примерно прикинув направление и постоянно сверяясь по компасу.

Я стиснул зубы, до боли сжал пальцы на штурвале, лишь бы не давать волю панике. Дыхание участилось, на лбу выступили крупные капли пота. Я, не моргая, всматривался в мутную пелену, словно хотел пронзить её взглядом.

Минут через пятнадцать облака сгустились ещё больше, но мне уже было на них наплевать. Не знаю, что со мной такое произошло, но я почувствовал, что могу держать курс. Нет, не так. Я знал этот курс подобно голубю. Как будто в моей голове внезапно появилась "шишка направления". Я теперь не боялся заблудиться в бескрайнем небе, и был на все сто уверен, что в любом случае попаду в Сталинград.

Почувствовав себя Чкаловым, я полностью убрал закрылки, добавил газу и поднял "юнкерс" ещё на километр. Ну, захотелось мне посмотреть на землю с высоты орлиного полёта.

Мои мечты так и остались мечтами. Белая перина и не думала рассеиваться, по – моему, она ещё гуще стала, а внизу так и вовсе потемнела. Похоже, там шёл снег, и я правильно сделал, что вскарабкался выше, а то летел бы сейчас сквозь метель.

Ровный гул моторов навевал дрёму. Я боролся со сном изо всех сил: бил себя по щекам, щипал нос и уши. Хотел даже куртку скинуть, чтобы уж наверняка не упасть в объятья Морфея, но потом передумал: замерзая, человек быстрее теряет связь с реальностью, стоит в таком случае уснуть и проснуться уже вряд ли получится.

Борьба шла с переменным успехом. Кажется, один раз я всё‑таки отключился на несколько секунд, а может, и больше.

Очнулся я, как от резкого тычка в бок, глянул осоловелыми глазами на приборную доску и мгновенно стряхнул остатки сна. Стрелки альтиметра крутились, отсчитывая быстро тающие метры.

Штурвал на себя, добавить тяги. Движки дружно загудели, увлекая крылатого работягу в родную стихию. "Юнкерс" вернулся в прежний эшелон, а я дал себе слово больше не спать, пока не сядем на землю.

На помощь пришла знакомая с первого курса система. Помнится, в начале студенчества я сильно загулял, радуясь новообретённой свободе, и к сессии пришёл с тремя долгами по пустяковым, в общем‑то, дисциплинам: философии, истории и психологии.

Декан факультета, он же мой двоюродный дядька по совместительству, вызвал меня к себе. Я не больно‑то и спешил к нему. Поболтал сначала с одногрупниками, отвесил комплименты паре симпатичных девчонок с исторического факультета (они жили в общаге в соседней комнате с Мишкой Теплаковым), пошатался по коридорам универа и всё‑таки заглянул в деканат.

– Вот что, Саня, – сказал декан, захлопнув толстую тетрадь с коричневыми клеёнчатыми корками.

Как я потом узнал, в ней он ещё со школьных лет записывал свои стихи, очень недурные, между прочим. Я запомнил наизусть те из них, что о любви, и читал девчонкам при случае. Даже со Светой с помощью его творчества познакомился.

– Я понимаю, ты сейчас студент и у тебя весёлая, вольная жизнь, – продолжил дядька, сложив руки в замок и глядя на меня добрыми глазами сквозь стёкла очков. – Но, будь добр, измени отношение к учёбе. Игорь Петрович (так звали историка) и Маргарита Сергеевна (психологию у нас на первом курсе преподавала) согласны поставить тебе зачёт, если ты сдашь им в понедельник рефераты. А вот Соломон Моисеевич не соглашается ни в какую. Он требует, чтобы ты ему принёс все его лекции, переписанные тобой лично.

Я отмахнулся, мол, ерунда, возьму тетрадь у кого‑нибудь – и всё.

– Нет, Саня, не ерунда, – твёрдо сказал дядя. Я даже опешил немного. Никогда его таким не видел. Он всегда такой мягкотелый: уси – пуси, тю – тю – тю, а тут чуть ли кулаком по столу не стукнул. – Ты своим разгильдяйством настроил против себя самого вредного человека в университете. Да у этого Соломона Моисеевича уникальная память. Он помнит почерки всех студентов, что когда‑либо учились у него. Ты ему письменные работы сдавал?

– Ну, сдавал, – ответил я, начиная понимать, что меня ждёт.

Он полез в ящик стола и достал оттуда с десяток пухлых тетрадей.

– Это всё, чем я могу тебе помочь.

– Что это? – спросил я, не решаясь взять "подарок" в руки.

– Все лекции Соломона Моисеевича за пять лет.

– Но ведь у нас философия только один семестр и больше её не будет!

Дядя виновато развёл руками:

– Извини, Саня, но я ничего не мог доказать ему. Он упёрся, как баран, и твердит только одно: все лекции взамен на допуск к экзаменам.