Текст книги "Проект "Вервольф" (СИ)"

Автор книги: Александр Пономарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

Указав гостю взглядом на его фужер, я поднял свой и спросил:

– За что пьём?

– За успех, – ответил Шпеер и сделал большой глоток.

Я пригубил шампанское. Любуясь бегущими пузырьками, задал ещё один вопрос:

– За успех чего, если не секрет?

– Хватит строить из себя невинного мальчика! – резко сказал Шпеер, поставив недопитый бокал на стол. – Думаешь, я не знаю, чем ты занимался всё это время? Я следил за каждым твоим шагом, Отто, и всё видел…

– Ничего ты не видел и ничего не знаешь! – сказал я издевательским тоном. – Если бы ты курировал проект, как велел тебе фюрер, то не проморгал бы заговор Кригера, который мне, – я тоже вернул бокал на стол и ткнул себя в грудь, – удалось раскрыть в последнюю минуту.

Шпеер удивлённо уставился на меня.

– Какой заговор? Ты в своём уме?

– А такой! Он перехитрил нас, Макс, и, по сути, создал новый вид вервольфов. Эти твари теперь подчиняются только ему, исполняют только его команды и практически неуязвимы. С помощью этой девчонки… кстати, куда её повезли?

Шпеер растянул губы в неприятном оскале:

– Думаешь, такой хитрый, да? Решил мне зубы заговорить и узнать, куда твою польскую шлюху утащили? Не получится.

Я пожал плечами:

– Пфф! Не хочешь говорить и не надо. Мне она и нужна‑то была, чтобы сведения из неё вытащить, так я это и до тебя успел сделать.

– Какие сведения? – сразу насторожился Шпеер.

– Никакие. – Я взял свой бокал в руки, подал Максу его. – Давай лучше о Кригере поговорим.

– Давай, – легко согласился Шпеер, беря фужер у меня из рук.

Я отсалютовал бокалом и выпил шампанское, не сводя глаз с оберфюрера. Тот сделал то же самое. Мы одновременно поставили пустые фужеры на стол, и я снова наполнил их игристым вином. Затем взял одну конфету из коробки, откусил немного на пробу. Шоколад оказался отменным на вкус. Я съел её всю целиком, взял ещё одну и пододвинул коробку ближе к Максу.

Он взял белую конфету:

– Спасибо! Не люблю тёмный шоколад, – впился острыми зубами в волнистый край "ракушки", захрумкал с довольным выражением на лице. – Так что ты там хотел про Кригера сказать?

Я не торопился с ответом. Сперва показал ему на фужер с пузырящимся шампанским, позже сам ополовинил бокал с благородным напитком и лишь после этого заговорил:

– Кригер задумал переворот. Он сам захотел стать во главе Германии и с помощью его, – я нацелился указательным пальцем в грудь Шпееру, – повторяю, его, а не моих, оборотней, намеревался убрать фюрера.

– Ты в своём уме, Отто? – Шпеер глянул на меня с нескрываемым сожалением. Обычно так доктора в психушках смотрят на пациентов.

– Макс, я тебе дело говорю. Я сам видел подробный план у него в кабинете, – соврал я, не моргнув глазом, допил спиртное и поставил фужер на стол.

– Но ведь тогда фюрер в опасности, его надо предупредить, надо как‑то остановить Кригера, – с тревогой в голосе сказал Шпеер.

"Попался, дружок! Я и не таким, как ты, лапшу на уши вешал".

– Успокойся, Макс. – Я присел на краешек стола. – Кригер уничтожен вместе с его вервольфами, "гениальными" планами и фабрикой. Всё уже позади.

Шпеер ошалело уставился на меня. Я давно, да что там, вообще никогда не видел, чтобы люди так выпячивали глаза.

– Но…Ик!.. Грыыэээ!.. – Макс прикрыл рот ладонью. – Прости, это всё шампанское.

Я небрежно махнул рукой, мол, не стоит извинений.

– Как тебе это удалось? – спросил Шпеер и снова рыгнул. На этот раз гораздо громче.

– С помощью польской шлюхи, как ты выражаешься, и её дружков.

Макс опять посмотрел на меня глазами филина.

– Не беспокойся, о них я тоже позаботился. Они не опасны, как и Кригер, а полячку я сюда привёз, чтобы выведать у неё, где прячутся остальные подпольщики. Да – да, Макс, представь себе: у нас в Германии с начала войны орудует коммунистическое подполье, а гестапо об этом и знать не знает. И вряд ли сможет когда узнать, если с этой девкой что‑то случится.

Шпеер хитро улыбнулся и помотал головой:

– Это ты зря, Отто. У Мюллера работают профессионалы, им твою шлюху расколоть – раз плюнуть.

– А вот и нет, Макс. Они там, в этом подполье, все фанатики и не боятся ни боли, ни пыток, ни смерти. Я сам видел, как они бросались под кинжальный огонь, лишь бы спасти товарища или выполнить поставленную задачу. Она предпочтёт сдохнуть, но ничего не скажет этим костоломам. Здесь другой подход нужен.

– Например, любовь? – осклабился Шпеер.

– Хотя бы. Я уже наладил неплохой контакт, а ты всё испортил. Но, думаю, дело поправимо, если ты мне скажешь, куда её повезли.

Вместо ответа оберфюрер оглянулся по сторонам, делая вид, что чего‑то ищет.

– Отто, у тебя были превосходные сигары. Не угостишь?

– Конечно, Макс. Они в столе. Бери, если хочешь, а я пока разолью остатки шампанского по бокалам.

Шпеер подошёл к столу, взялся за бронзовую ручку в виде капли, с шорохом выдвинул ящик наполовину. Склонившись над ним, он стал рыться в наваленных как попало бумагах в поисках сигар.

"Пора!"

Я схватил бутылку за горлышко и со всей дури врезал ему по затылку. От удара толстое зеленоватое стекло разлетелось на осколки, а мне почудилось, что я услышал хруст черепной кости.

Шпеер треснулся лбом о край ящика и рухнул на пол, раскинув руки и глядя остекленевшими глазами в потолок. Под головой сразу образовалась красная лужица, сначала маленькая, она с каждым мигом становилась всё больше, пока не добралась до резной ножки стола. Но и после этого она продолжала расти и вскоре почти вплотную приблизилась к моим ногам.

Я сорвал заветный браслет с руки оберфюрера, схватил с каминного кресла шинель, влез в рукава. Нацепил на голову фуражку, сунул во внутренний карман записную книжку барона – вдруг ещё пригодится – и выскочил на улицу.

За время, что я пробыл в особняке Валленштайна, двигатель не успел остыть. "Хорьх" завёлся с пол – оборота. Круто вырулив от тротуара, я чуть не влетел в грузовик с солдатами, лишь резкий рывок руля спас меня от столкновения. Гудящий, как пароход, трёхосный "хеншель" так близко пронёсся от моей машины, что я разглядел вмятинки на двери, трещины в досках кузова и пятнышки ржавчины на плоских колпачках брезентовых ремешков тента. Визжа колёсами, "хорьх" заскочил на бордюр, промчался несколько метров по гранитному поребрику и вернулся на дорогу, тяжело осев на правый бок и скрипнув рессорами. И всё это под молчаливыми взглядами берлинцев. Никто из них не закричал, не замахал руками, ругая "тупого водилу". Даже проходившие вблизи от дороги пешеходы не прыгнули в сторону. Они продолжали идти тем же курсом с прежней скоростью, словно для них моё художественное вождение было обычным делом.

Я так и не понял, с чем это связано: с эсэсовскими номерами на машине или с тем, что они верили в невозможность наезда на пешеходов. Ну, не принято у них такое в Германии, запрещено сбивать людей – и точка. А раз такого порядка нет, значит, автомобиль нарушителя должен таинственным образом исчезнуть, раствориться, рассыпаться в прах, короче, сделать всё, что угодно, но оставить человека в неприкосновенности.

Разбираться в особенностях поведения аборигенов я не хотел, да и не до того сейчас. Скорее бы добраться до Беркаерштрассе, дом тридцать два.

На этот раз удача благоволила мне – видно, просила прощения за косяк с Марикой – и ниспослала лёгкую дорогу без проблем в виде придирчивых патрулей и перегороженных улиц.

Я довольно быстро доехал до бульвара Курфюрстендамм, ещё с десяток минут покрутился по берлинским улочкам и затормозил напротив четырёхэтажного краснокирпичного здания с белыми балконами, где до войны располагался дом престарелых еврейской общины Берлина. Дом стоял на перекрестке, имел форму клина с закруглённым острием, а потому в этом месте балконы изгибались плавной дугой.

Любоваться архитектурой мне было некогда, да и не за тем я сюда приехал. Я хотел встретиться с начальником шестого управления РСХА бригадефюрером СС Вальтером Шелленбергом, хоть и знал из прочитанных ещё в той жизни книг, что он частенько отсутствовал на месте: то инспектировал концлагеря вместе со своим шефом Гиммлером, то летал с ним в "Вольфшанце" к Гитлеру, то ещё куда‑нибудь ездил по делам патрона или по своим делишкам. Лягушка – путешественница, одним словом.

Я выскочил из машины, подождал пока протарахтит тяжелогружёный "крупп" с квадратной кабиной, прямоугольным – будто рубленным топором – моторным отсеком, высокой радиаторной решёткой и цельнометаллическим бампером (этакий немецкий вариант советского КРАЗа) и пересёк припорошенную снежком Гогенцоллерндамм.

Бригадефюрера я застал в его рабочем кабинете. Правда, для этого пришлось подняться на четвёртый этаж, пройдя по одинаковым коридорам с рядами однотипных дверей. Я шёл и всё время смотрел по сторонам, шутка ли – оказался в здании одной из могущественных спецслужб нацистской Германии. Под ногами тихо поскрипывал деревянный пол, на светло – серых оштукатуренных стенах мягко теплились двурогие бра с матовыми чашами плафонов, под потолком сияли круглые светильники. В конце каждого коридора сверкал распростёртыми крыльями бронзовый орёл, а по бокам от него, в наклонных никелированных гнёздах, стояли красные полотнища с чёрным пауком свастики внутри белого круга. На лестничных клетках Гитлер с портретов в полный рост сурово взирал на каждого, кто поднимался по ступенькам, или спускался, спеша покинуть это здание. В коридорах из одних дверей в другие сновали десятки людей в чёрной форме с красной повязкой на левом рукаве и сдвоенной руной "зиг" в правой петлице. Одни тащили серые картонные папки с выглядывающими по бокам белыми уголками документов, другие несли свёрнутые в рулон карты, третьи – распухшие от бумаг кожаные портфели.

Кордоны из рослых эсэсовцев постоянно преграждали путь, но и здесь удостоверение с фамилией любимчика фюрера работало без заминки. Двухметровые блондины вытягивались по струнке, заметив "корочки" в моих руках, двери открывались, как по мановению волшебной палочки, и я без труда переходил с одного секретного уровня на другой, ещё более засекреченный.

А вот и нужная дверь из морёного дуба с обыкновенной табличкой "В. Шелленберг".

И снова взмах удостоверением перед синими глазами светловолосого арийца. Щелчок каблуками, рука стража взмывает в нацистском приветствии. Ответный салют. Дверь открывается, и вот я в святая святых SD‑Ausland или просто – службы внешней разведки СД.

Простой кабинет в двадцать квадратных метров с широким трёхстворчатым окном в полстены, паркетным полом и друзой хрустальной люстры под трёхметровым потолком. Напротив двери, спиной к окну, за широким, заваленным бумагами, столом сидит бригадефюрер и что‑то пишет, поскрипывая пером. Справа от него поблёскивают стеклянными дверцами два шкафа с бумажными папками на полках, между ними на деревянном постаменте белеет гипсовый бюст Гитлера. Слева – карта Мира во всю стену. Материки, крупные острова, моря и океаны густо утыканы флажками со свастикой, с десяток красных треугольничков торчат на белом поле Антарктиды.

Вкусно пахнет кофе, хотя чашки на столе нет, наверное, адъютант унёс её в свою каморку через вон ту неприметную дверь в углу. Окно закрывают полупрозрачные занавески, почти у самого потолка чернеет толстый рулон светомаскировочной шторы, тонкий шнурок с пластиковым кольцом свисает паутинкой до середины оконного проёма.

Услышав едва различимый скрип дверных петель, Шелленберг перестал писать и поднял голову. Обычный человек с простым, зауженным к подбородку, усталым лицом. Волосы аккуратно зачёсаны набок, уши чуть топорщатся, полноватые губы с опущенными вниз уголками изогнуты в неизменной полуулыбке. Правый глаз слегка навыкате. Не будь Шелленберг в эсэсовской форме, я бы ни за что не принял его за начальника могущественной структуры: он больше походил на инженера или школьного учителя, чем на военного преступника.

Дверь закрылась за моей спиной, и я остался один на один с бригадефюрером. Шелленберг вставил ручку в конус держателя, положил руки на стол перед собой ладонями вниз.

– Чем обязан, барон? – услышал я тихий голос.

Во даёт! Я только вошёл, ещё не представился, а он уже знает, кто я такой! Однако, в СС мух не ловят. Секунду спустя до меня дошло, что шеф внешней разведки наверняка знал о моём реципиенте всё, ведь тот был любимчиком Гитлера, а таких людей принято знать в лицо и собирать о них всю доступную, и не очень, информацию.

– Хайль Гитлер! – вытянулся я, вскинув правую руку.

– Хайль! – кивнул Вальтер Шелленберг и снова повторил: – Чем обязан?

Не дожидаясь разрешения, я подошёл к венскому стулу напротив громоздкого стола бригадефюрера, сел. Хозяин кабинета покосился, но промолчал, а я положил фуражку на краю чёрного зеркала столешницы, сцепил руки в замок.

– Бригадефюрер! Думаю, вы в курсе, что я в начале декабря встречался с вашим шефом в Бергхофе?

Шелленберг медленно прикрыл глаза, что, по – видимому, означало "да".

– Надеюсь, для вас не секрет, о чём мы говорили тогда?

И снова начальник шестого управления молча дал понять, что прекрасно осведомлён о событиях того вечера.

– В тот раз фюрер совершил большую ошибку, назначив Шпеера куратором проекта. Совершенно случайно я узнал о его сговоре с профессором Кригером: они хотели устроить вооружённый переворот, используя моих вервольфов для свержения фюрера. К счастью, я вовремя вскрыл этот гнойник и уничтожил заразу ещё до того, как она причинила непоправимый вред Германии.

Шелленберг коротко кашлянул в кулак.

– И зачем вы мне это говорите, барон? Такими делами занимается гестапо, это хлеб Мюллера, и я не собираюсь отбирать у него лакомый кусок. Вы обратились не по адресу. – Бригадефюрер усмехнулся и похлопал ладонью по столу: – Здесь располагается служба внешней разведки, а вам надо в бывшую школу прикладных и декоративных искусств на Принц – Альбрехтштрассе, восемь. Это на другом конце города.

– Я прекрасно знаю, где находится гестапо, бригадефюрер. И, поверьте, при других обстоятельствах, несомненно, обратился бы к Мюллеру, но сейчас это дело касается вас больше, чем шефа четвёртого управления.

Шелленберг изобразил на лице удивление и спросил с усмешкой:

– Да что вы говорите? И почему это заговор против фюрера касается меня больше, чем старины Мюллера?

– Вы верите в мистику? – проигнорировал я его вопрос.

Бригадефюрер с полминуты сканировал меня взглядом, а потом медленно заговорил, словно взвешивал каждое слово:

– Допустим, я верю в некоторые вещи, которые на данном этапе развития науки не поддаются объяснению. Но какое отношение это имеет к делу?

Я поддёрнул рукав кителя, чтобы браслет на моей руке был виден ему.

– Эта вещь и руна на ней вам о чём‑нибудь говорят?

Шелленберг подался вперёд, его глаза сузились и словно лазерные целеуказатели неподвижно уставились на череп посередине браслета. Через секунду он вернулся в прежнее положение.

– Обыкновенный браслет с черепами. И это не руна, а древнескандинавский магический символ "валькнут". Одни называют его узлом падших, другие – узлом избранных. Не вижу в этом ничего необычного.

"Какой "валькнут"? На черепе был "зонненрад"!" – чуть не сказал я и глянул на браслет. Посреди лба действительно красовались три взаимно переплетённых равносторонних треугольника вместо кривоколенной свастики.

Я посмотрел на собеседника округлившимися глазами и, глотая окончания слов, торопливо сказал:

– Бригадефюрер! Надо спешить, времени почти не осталось! Ещё утром на черепе был "зонненрад", – я постучал пальцем по браслету, – а теперь вместо него появились эти треугольники. Послезавтра, если вы мне не поможете, свершится неповторимое!

Я не на шутку разволновался и, видимо, это волнение передалось Шелленбергу.

– А что будет завтра? – спросил он серьёзным голосом.

– Конец света! Дайте мне десять минут, и вы всё поймёте.

Начальник шестого управления вяло шевельнул рукой, поставил локоть на стол и обхватил пальцами подбородок. Я кивнул, удобней устроился на стуле и рассказал ему всё: от атаки на фабрику до разбитой о голову оберфюрера бутылкой. Не забыл упомянуть и о том, как на руке Сванхильды появился браслет. Сказал и о Марике, правда, ей в моём повествовании была отведена особая роль: будто бы только с её помощью я смогу найти портал, через который Шпеер и сотоварищи хотят привести демона в этот мир.

– Теперь вы понимаете, насколько это серьёзно, и что мне без вашей помощи не обойтись? – закончил я и перевёл дух.

Шелленберг встал из‑за стола, сцепил руки за спиной, несколько раз прошёлся по кабинету, потом подошёл к окну и посмотрел в него, перекатываясь с пятки на носок.

– А почему вы думаете, что я вам поверю? – спросил он, не поворачиваясь ко мне.

– Хотя бы потому, что вы с этого августа, по поручению Гиммлера, зондируете политические возможности сепаратного мира с Западом. Если с фюрером что‑то случится до того, как вы договоритесь, – вам вряд ли удастся уцелеть при последующей делёжке власти: Канарис и Мюллер сожрут вас, бригадефюрер.

Выбросив единственный козырь, я поднял ставки в игре до максимума, одновременно лишив себя возможности отступления. Теперь оставалось дождаться ответного хода и уже тогда решить, что делать дальше. Хотя чего тут решать? И так всё понятно: если Шелленберг не поведётся на мой блеф, то Марике придёт конец, а я не смогу вернуться домой.

Молчание слишком затянулось. Бригадефюрер по – прежнему стоял ко мне спиной, делая вид, будто разглядывает что‑то в окне. Я сверлил его затылок взглядом, чувствуя, как по спине катится капелька холодного пота.

"Нервы ни к чёрту. Вернусь в родное время – куплю успокоительное".

Начальник службы внешней разведки коротко кашлянул, повернулся ко мне – я сразу вскочил со стула – громко, с посвистыванием, втянул носом воздух и сказал скрипучим голосом:

– Это всё наглая ложь. Не знаю, откуда вы это взяли…

Я заметил, как бьётся у него под глазом синяя жилка, как едва уловимо подрагивают пальцы правой руки и выдал скороговоркой:

– Нет, бригадефюрер, это правда, как и всё, что я вам сказал до этого. Хотите знать, откуда мне это известно?

Шелленберг кивнул, и я продолжил:

– Я заглянул в будущее, когда лежал оглушённый взрывом в горах Баварии. Третий рейх рухнет в мае сорок пятого под натиском Красной Армии, англичан и американцев. Берлин превратится в развалины, а Гитлер трусливо покончит собой тридцатого апреля того же года. Победители жестоко разделят наш фатерлянд на части, миллионы немцев окажутся на грани голодной смерти, орды коммунистических варваров заполонят города и веси, будут грабить, жечь и убивать. Вы этого хотите?

Шелленберг помотал головой.

– Есть шанс всё исправить, но для этого надо остановить Сванхильду и заговорщиков. Если они вызовут демона с его ратью – весь мир погибнет, потому что с тварями из Инферно нельзя договориться. Они не остановятся, пока не превратят Землю в безжизненный камень.

Я облизнул пересохшие губы и продолжил с прежним напором:

– Другое дело, бригадефюрер, если вы поверите мне и выступите со мной заодно. Тогда вы сможете взять власть в свои руки и станете спасителем нации… да какое там – всего мира!

Шелленберг усмехнулся.

– Зря смеётесь. Я не преувеличиваю и я не сумасшедший. Понимаю, вам трудно в это поверить: какие‑то демоны, магические браслеты и прочая чушь. – Я сокрушённо махнул рукой: – Эх! Да что я вам говорю. Если б вы хоть раз видели трансформацию человека в оборотня – вы бы так сейчас не улыбались.

– Простите, Валленштайн, я что‑то не понял: к чему вы приплели сюда ваших вервольфов?

– Да к тому, что всё это из одной оперы, бригадефюрер! До того, как я нашёл этот проклятый артефакт, оборотни были легендой, персонажем народных страшилок, фольклором, если хотите. Зато сейчас они стали реальностью, и я сражался с некоторыми из них перед тем, как вернулся в Берлин. Вы знаете, что они сделали с населением Бергвизебурга?

Начальник шестого управления вскинул правую бровь. Похоже, это стало для него новостью.

– Они вырезали всех за несколько минут. Всех до единого! Стариков, женщин, детей. Всех! Понимаете?

Бригадефюрер несколько раз постучал носком правого сапога по полу, изучая меня взглядом, потом вернулся в кресло и положил на стол сцепленные в замок ладони.

– Но ведь вервольфы – это ваше изобретение, барон. Или я что‑то неправильно понял?

– Вы всё правильно поняли, бригадефюрер, и я не снимаю с себя ответственности. Кровь этих несчастных отчасти лежит на мне, но это не я выпустил "зверушек" на волю. Это сделал Кригер по наущению Шпеера.

– Но зачем? Вы утверждаете, что портал находится где‑то в Сталинграде. Так?

Я кивнул. Шелленберг задал новый вопрос:

– Для чего тогда устраивать резню в центре Германии, если основные события должны развернуться в России?

– Чтобы отвлечь внимание от своих действий на востоке. Пока здесь шум да дело из‑за небывалого по жестокости преступления против мирного населения, они там, под шумок, распечатывают портал и обрушивают мир в хаос.

Я замолчал. С моей стороны все ходы сделаны, теперь дело за Шелленбергом. На чью сторону он встанет? Выдвинутая мной версия достаточно хлипкая, малейший анализ может развалить её, как карточный домик, да только вот свидетелей не осталось – кроме Сванхильды, её я в расчёт не беру, – и никто не может подтвердить или опровергнуть мои слова. За мою версию говорят разгромленная фабрика и мёртвый город, против – здравый смысл и полное неприятие оккультизма. С последним, слава богу, в Германии всё наоборот: тут всё руководство Третьего рейха напрочь помешано на мистике, заговорах и прочей чепухе.

Шелленберг снял трубку телефона, плотно прижал к уху и что‑то сказал в дырочки микрофона. Через несколько секунд дверь открылась, на пороге возник рослый эсэсовец, проскользнул к шефу и склонился над ним. Я не разобрал слов, хоть и старался. Бригадефюрер говорил очень тихо, явно не желая, чтобы я уловил нить чужого разговора.

Выслушав приказания, немец удалился. Шеф СД – Аусланд посидел в кресле ещё несколько секунд, явно что‑то обдумывая, затем встал, мягкой поступью хищника обогнул стол и приблизился ко мне.

– Герр барон, думаю, вас не затруднит провести в этом здании ещё несколько часов.

– Разумеется, бригадефюрер. Я с удовольствием воспользуюсь вашим гостеприимством. Скажу честно: за последнее время я очень устал, и хороший отдых мне не помешает.

Шелленберг усмехнулся, хлопнул меня по плечу:

– Приятно иметь дело с понимающими людьми. Сейчас вас проводят в комнату отдыха, где вы сполна насладитесь покоем.

Начальник внешней разведки вернулся к столу, нажал скрытую под столешницей кнопку. Дверь отворилась, в кабинет вошёл дежуривший на входе синеглазый блондин в идеально отглаженной форме. Бригадефюрер бросил несколько отрывистых слов. Дежурный прищёлкнул каблуками, повернулся ко мне и вытянулся, плотно прижав руки по швам.

Я взял фуражку со стола, шагнул за провожатым к двери с массивной медной ручкой и замер, услышав за спиной:

– Постарайтесь отдохнуть как следует, Валленштайн. Если ваши слова подтвердятся, вас ждёт долгое путешествие.

Я кивнул, не оборачиваясь, и вышел из кабинета.

Двухметровый немец мерял коридор огромными шагами. Я с трудом поспевал за ним, едва не переходя с быстрого шага на бег. Встречавшиеся на пути подчинённые Шелленберга прижимались к стенам, провожая нас удивленными взглядами. Я попробовал взглянуть на странную пару из меня и эсэсмана со стороны и сам чуть не покатился со смеху: действительно, забавное зрелище.

Мы спустились на подземный ярус, где находились узкие одиночные камеры. Эсэсовец отпер дверь одной из них, подождал, когда я войду в бетонную клетушку четыре на два метра, и лязгнул засовами.

Оставшись в одиночестве, я вдохнул затхлый воздух, осмотрелся. Под потолком потрескивает яркая лампочка. Справа железная койка под серым одеялом, сразу за ней – в углу – эмалированный унитаз, чуть в стороне маленький рукомойник. Слева грубый деревянный стол и круглый табурет. Вся мебель прикручена к полу и отбрасывает длинные тени на шершавые стены и холодный пол.

Я лёг на кровать и сразу провалился в чёрную трясину беспамятства, по – другому это состояние не назовёшь.

Не знаю сколько прошло времени, но когда я проснулся, то почувствовал себя вполне отдохнувшим, бодрым и полным сил. Лампочка по – прежнему потрескивала под потолком, воздух всё так же пах плесенью.

Я встал, прошёлся по камере взад – вперёд, сделал несколько упражнений, разгоняя застоявшуюся кровь, отжался от пола двадцать раз, потом сполоснул руки и лицо холодной водой. Если Шелленберг захочет меня увидеть, а он захочет, можно не сомневаться, я должен выглядеть на все сто.

Валяться на жёстком матрасе больше не хотелось: во – первых, здесь койки не очень удобные, а во – вторых, лёжа я плохо соображал. Мозг отказывался работать на полную мощность, когда я находился в горизонтальном положении. Мне думалось намного лучше сидя или стоя. Возможно, вися на турнике вниз головой, я вообще бы побил все рекорды по быстродействию мыслительных операций, но до этого времени я не успел проверить эту теорию, а сейчас как‑то не хотелось этим заниматься, да и негде. Всё‑таки тюремная камера – не спортзал, шведские стенки здесь не предусмотрены. Единственное место, где в узилище можно повисеть – это виселица, но, думаю, здесь её нет, и, хочется верить, до столь радикального способа дело не дойдёт.

Я зашагал по камере, обдумывая сложившуюся ситуацию. Судьба опять привела меня к очередной точке бифуркации, предоставив на выбор два варианта: первый – Шелленберг принимает мою точку зрения и выступает в паре со мной, что толкает меня к новым приключениям, и второй – у меня появляется новый враг, и я навсегда исчезаю в этих застенках.

Естественно, я выбрал первый вариант и стал набрасывать в уме план будущей беседы поставив перед собой две основные задачи: убедить бригадефюрера в необходимости вырвать Марику из лап палачей Мюллера и найти способ быстро доставить нас до Сталинграда.

Я настолько увлёкся, что не слышал, как провернулся ключ в замке, как кто‑то несколько раз позвал меня и отреагировал только на лёгкое прикосновение к плечу.

– Господин штандартенфюрер!

Я поднял голову. Передо мной стоял эсэсовец, тоже голубоглазый блондин, но у того, кто привёл меня сюда, была маленькая родинка на щеке, а у этого от уха до кончика губы тянулся розовый шрам, совсем ещё свежий.

– Недавно с фронта? – я указал взглядом на так любимое женщинами украшение мужского лица.

– Что?

– Я говорю: шрам на фронте получили?

– Нет. Несчастный случай на учениях. Мы отрабатывали тактику захвата забаррикадированных зданий. Клаус – мой напарник – заложил больше взрывчатки, чем положено, вот меня и приложило обломком двери.

Я встал на ноги. Конвойный был выше меня ростом сантиметров на двадцать и мне пришлось приподнять голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

– Хотите совет, молодой человек? – немец ответил кивком, и я продолжил: – Если вы мечтаете об успехе у женщин, никогда не говорите им правду о вашем шраме. Лучше придумайте какую‑нибудь героическую историю и тогда, поверьте, у вас не будет недостатка в поклонницах.

– Спасибо, герр штандартенфюрер, я непременно воспользуюсь вашим советом.

– Вот и славно… – я помолчал, ожидая услышать имя сопровождающего.

– Гюнтер, – подсказал тот, правильно расценив паузу.

– Вот и славно, Гюнтер, – повторил я. – Ну, а теперь ведите меня к бригадефюреру… или вы должны отвести меня в другую камеру ещё хуже этой?

Гюнтер улыбнулся одними губами, но ничего не сказал в ответ.

– А – а, понимаю. Вам приказали не говорить со мной на тему моего заключения. Хорошо, тогда я тоже помолчу.

Я вышел из камеры, подождал, пока Гюнтер запрёт стальные засовы, и, следуя в шаге за ним, поднялся на четвёртый этаж.

Здание на Беркаерштрассе, тридцать два, как будто вымерло. Никто не выходил из дверей кабинетов, не толкался на лестницах, в воздухе не висел тихий гул голосов, не было привычного шарканья ног, только отзвуки наших шагов гулко звучали в пустынных коридорах, да мертвенный свет потолочных светильников неприятно резал глаза.

– А где люди, Гюнтер? Куда все подевались?

– Ночью принято отдыхать, господин штандартенфюрер, – назидательным тоном сказал эсэсовец, – только наш шеф работает допоздна. Многие в СД хотели перенять его привычку засиживаться на работе, но он чётко следит за соблюдением дисциплины и лишь в исключительных случаях требует от подчинённых задержаться сверх положенного времени.

Гюнтер довёл меня до дверей кабинета, встал на вытяжку у левого косяка и застыл подобно изваянию. Я стукнул в дверь и, не дожидаясь разрешения, распахнул её.

Шелленберг с карандашом в руке читал какое‑то донесение на листе желтоватой бумаги, время от времени что‑то там подчёркивая и делая на полях пометки. Заметив меня, он отложил документ в сторону, сунув его под кипу других бумаг, бросил карандаш на стол и устремил на меня взгляд уставших глаз.

– Прошу вас, Валленштайн, – он показал на стул для посетителей и сразу перешёл к делу: – Мы проверили вашу информацию. Всё обстоит именно так, как вы рассказали вчера…

– Позвольте уточнить, бригадефюрер, я разговаривал с вами сегодня, – сказал я, сев на стул.

Шелленберг поддёрнул рукав кителя, посмотрел на часы.

– Уже пятнадцать минут первого, стало быть, мы общались вчера. Но всё это не имеет значения. Вчера, сегодня… какая разница? Главное, вы говорили правду. Мои люди первым делом заглянули в ваш дом и обнаружили там оберфюрера в луже крови…

– Простите, что перебиваю, бригадефюрер, но я не могу не спросить: как он там?

Шелленберг несколько секунд смотрел на меня туманным взглядом, потом его глаза приобрели осмысленное выражение, а губы искривились в усмешке.

– Шпееру сейчас хорошо: с вашей помощью он отправился в лучший мир, и все тревоги и заботы для него уже позади. Ну, хватит о нём. Подтвердились ваши слова насчёт Кригера и фабрики. Вы действительно там неплохо поработали. Возобновить производство вервольфов в прежнем масштабе вряд ли удастся, но это и к лучшему. Признаюсь, ваши "зверушки" всегда нервировали меня. До сих пор не могу забыть, сколько сил потребовалось на усмирение сбежавшей твари. А ведь она была одна. Представляете, что могло произойти, если бы убежало несколько особей?

– Представляю, бригадефюрер. Возможно, вам это покажется странным, но я и сам не в восторге от своего изобретения. Более того, открою вам страшную тайну, – я привстал со стула и наклонился ближе к собеседнику: – Я очень рад, что доктор Кригер погиб, а фабрика получила такой ущерб. Надеюсь, теперь фюрер откажется от этого проекта и направит средства в реальные секторы военной промышленности.