Текст книги "Проект "Вервольф" (СИ)"

Автор книги: Александр Пономарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)

Я помедлил несколько секунд, сделал пару глубоких вдохов и вытряхнул книжку на ладонь. У меня дыхание перехватило, когда на задней корке я обнаружил будто бы нацарапанный иглой рисунок браслета. Весь в дырках разного размера и формы он походил на свёрнутую в полоску морскую пену. Прямо по центру из кружевных завитков проступал оскалившийся череп с «зонненрадом» на лбу. Со всех сторон к «солнечной свастике» на гребнях волн стремились маленькие мёртвые головы. Всего на браслете я насчитал тринадцать черепов. Странно. А почему не двенадцать или четырнадцать?

В глубине живота появилось знакомое щекотание: у меня всегда так бывает, когда я близок к разгадке, но ещё не нашёл ответа.

«Так, Саня, соберись. Ты знаешь ответ, знаешь, просто немного забыл. Давай, напрягись!»

Я растёр уши, сделал несколько вдохов по методике йоги. Всегда помогало и сейчас поможет.

Тринадцать… тринадцать… чёртова дюжина… это не просто так, в этом есть смысл. Тринадцать… Что у немцев было в таком количестве? Вспоминай, ну!

Может, тринадцать черепов по количеству дивизий СС? Нет, тех вроде бы больше было. А чего тогда? Тринадцать армий вермахта? Чушь! Тринадцать главных военачальников? Да ну, бред какой‑то. Тринадцать рун? Точно! Тринадцать рун!

Значит, и браслетов тринадцать! И у каждого на лобном месте свой знак! Хорошо, но если так, то эти штуки принадлежали не простым наци, а шишкам рейха.

Я даже подпрыгнул на месте: надо вернуться на делянку и продолжить поиски. Может, там ещё что путное есть?

Я встал и сразу сел, ругая себя последними словами. Ну дятел, одним словом. Куда я собрался на ночь глядя, а? В лесу темень хоть глаз выколи, пальцы вытянутой руки не видно, а я раскопками заняться решил. Археолог хренов!

Ладно, как там нас сказки учат: утро вечера мудренее? Вот и я пойду спать… Да какое там. Разве сейчас уснёшь? Лучше ещё дровишек подкину да книжку полистаю.

Несколько поленьев упали в костёр, подняв в чёрное небо целый рой искр, огонь затрещал, жадно накинувшись на смолистую древесину. Светлое пятно стало шире, выхватив из темноты холмы палаток, жёлтый бок «жигулей» и первые ряды сосен, зато за ними ночь сгустилась ещё сильнее. Комары роились где‑то посередине между светом и тьмой, вспомнился «Дозор» Лукьяненко с его «всем выйти из сумрака». Я усмехнулся, хлебнул из кружки остывшего чая.

Ну что – почитаем? Плотные пожелтевшие страницы за долгие годы слиплись, и мне стоило больших усилий отделить их друг от друга. Я старался не повредить бумагу, но всё‑таки порвал несколько страниц. Жаль, конечно, да что поделаешь. Лишь бы записи смог разобрать, а то, получается, зря старинный документ испортил.

Я в школе немецкий изучал, да и в универе два года на него потратил. Хорошо понимаю беглую речь, читать и писать могу. Даст бог, узнаю на чью могилу нарвался.

За время, что я возился со слипшимися страницами, меня не покидала мысль: кому принадлежали остальные двенадцать браслетов, и кого мне повезло сегодня найти? А ещё мне было до чёртиков интересно, кто носил побрякушку со свастикой? Неужели Гитлер?! Ага! Тогда безделицу с «вольфсангелем» таскал сам Гиммлер, как оберег от действия тёмных сил. Зря он что ли Аненербе создавал? Следуя той же логике, армилла с руной «хагаль» была на руке у Геббельса. А что? Всё логично. Это руна непобедимой веры, а старина Йозеф как раз и занимался насаждением нацистской идеологии в немецкие умы.

А вот и две последние страницы. Я аккуратно подцепил верхнюю ногтем, повёл снизу – вверх, слипшиеся за годы странички с хрустом отделялись друг от друга. Полдела позади, осталось разделить их полностью – и готово. Я взялся за края, осторожно потянул в стороны. Взмокшие ладони подрагивали, лоб вспотел, глаза щипало от попавшего в них пота, да ещё и дым помогал выбить слёзы. Комар на запястье покраснел и раздулся, а я всё раскрывал потрескивающие страницы. Наконец они разделились, я хлопком превратил гада в кровавое пятно, щелчком сбил с кожи чёрную закорючку и взялся за чтение.

Пока отделял друг от друга листы бумаги, увидел много странных рисунков: каких‑то уродливых монстров, горбатых людей с чудовищными наростами на теле, ужасающего вида лица с нарывами и гнойными язвами. Были там и оборотни, ну или какие‑то существа, похожие на волка, но стоящие на двух ногах и с человеческим лицом, вот только челюсти у них сильно выпирали вперёд и отдалённо напоминали звериную морду. Так что моё любопытство разыгралось до предела и срочно требовало удовлетворения.

С трудом разбирая полустёртые карандашные буквы, я погрузился в давно исчезнувший мир. Найденного мной немца звали бароном Отто Ульрихом фон Валленштайном. Он был единственным отпрыском знатного рода, с детства увлекался как мистикой, так и наукой и в Аненербе попал из‑за этих увлечений. Там ему предложили совместить биоинженерию с мистическими идеями, дали звание штандартенфюрера СС и целый отдел в подчинение.

Похоже, рисунки уродов были иллюстрациями неудавшихся экспериментов. Отто пробовал снова и снова пока не достиг цели и в декабре сорок второго с двумя ассистентами прилетел в Сталинград для полевых испытаний.

На этом записи обрывались. Наверное, барон оказался в лесу, выбирая место для тестирования, нарвался на засаду и навсегда остался в приволжской земле. Или же его детище вышло из‑под контроля, убило создателя и скрылось в сумерках. Или… Да мало ли что могло быть, всё равно сейчас не узнаешь, как он погиб.

Я убрал записную книжку обратно в коробку, снял с огня котелок с бурлящим чаем, налил чёрный, как дёготь, напиток в кружку. В траве громко заскрипел сверчок, назойливо звенели комары, в лесном озере драли горло лягушки. Где‑то лениво гукнула сова, хрустнул сук под чьей‑то лапой, стукнулась о землю шишка.

Потягивая обжигающий горло чифирь, я думал о записной книжке. Она так и не дала ответы на мучившие меня вопросы. Что это за браслет? Зачем Валленштайн носил его? Почему на черепе «зонненрад», а не другая руна? Может, эта штуковина как‑то помогала управлять созданными в лабораториях Аненербе чудовищами? Или я всё выдумал и эта безделушка на самом деле семейная реликвия? Ага! От бабушки в наследство досталась.

Столько вопросов – и ни одного ответа. Померить что ли? А почему бы и нет? Надо только немного почистить.

Я вынул бесформенный предмет из кармана, поковырял ножиком в разных местах. Налипшие за десятилетия наросты отваливались крупными кусками. Воодушевлённый, я с энтузиазмом приступил к работе и вскоре браслет обрёл схожие с рисунком формы.

Я плеснул в миску чаю из котелка, мочалки под рукой не было, но её и не надо, если есть трава! Сорвав под ногами приличных размеров пучок, я зажал его в кулаке и стал тереть артефакт изо всех сил.

Я тёр до скрипа, но до конца не отмыл: грязь осталась в мелких бороздках, да и металл за годы в земле сильно потемнел. Кончиком ножа я вычистил глазницы, поскрёб лезвием выпуклый лоб черепа. «Зонненрад» оказался на месте.

Довольный, я нацепил вещь на руку и в тот же миг заорал от неожиданности: браслет плотно охватил запястье, а руна засветилась зелёным. Сначала едва заметно, будто фосфорная подсветка на армейских часах, она с каждой секундой усиливала свечение, пока не стала такой яркой, что в глазах появилась резь, а по щекам покатились слёзы.

Голова сильно закружилась. Я потерял равновесие, завалился назад и, чтобы совсем не упасть, выставил руку с браслетом, но вместо твёрдой поверхности ладонь провалилась в пустоту, а следом за ней в невесть откуда появившуюся дыру свалился и я.

Глава 2

Не знаю сколько прошло времени: час, два, может, и сутки пролетели. Во всяком случае, придя в себя, я не сразу сообразил, где нахожусь. Шутка ли открыть глаза и увидеть мокрые каменные стены, такой же каменный пол и потолок с тусклой лампочкой под проволочным абажуром; железную дверь с отверстием для подачи пищи, сейчас наглухо закрытым; забранное решёткой оконце, почти не дающее света. Под ним у самой стены узкий стол и табурет, намертво привинченные к полу.

Я пошевелил носом: затхлый воздух пах сыростью и плесенью – она темнела на стенах чёрными пятнами – где‑то едва слышно хлюпали капли воды, тихо пищали мыши.

Я встал, прошёлся по камере: шесть шагов вдоль, два поперек. Не густо, особенно если учесть, что я здесь оказался после просторной лесной поляны. Да по сравнению с этой клеткой обычная палатка – люксовый номер в пятизвёздочном отеле.

Не поверите, но я даже соскучился по надоевшему до боли в печёнках комариному звону. Так мне его сейчас не хватало. Всё бы отдал за этот писк, даже комару дал бы напиться кровушки вволю.

Мне надоело торчать посреди каменного мешка. Топчан с полосатым матрасом жалобно заскрипел под моим весом. В бок что‑то кольнуло, я пошевелился. Закололо с другой стороны. Я поёрзал, ветхая ткань с треском порвалась, и на пол высыпался пучок полусгнившей соломы.

Я опять встал, посмотрел на себя, похлопал по груди, по ногам. Во что я одет? На мне какое‑то рубище, больше похожее на больничную пижаму… нет, не то… у пижам и покрой другой и ткань не та. Их всё больше из фланели шьют, а здесь дерюга какая‑то. Тогда что на мне? Подобную одежду я много раз видел в фильмах о войне. Как же она звалась‑то? Вспомнил! Исподнее!

Вот чёрт! Куда я попал и где моя нормальная одежда? Я хорошо помню, в чём выходил из дома. Где моя ковбойка и джинсы? Или…

Первое, что пришло в голову: я ещё сплю, но сильный щипок и покрасневшая кожа сразу отправили гипотезу в утиль. Так, хотя бы с этим определился: я не во сне и не в бреду. Тогда где? Неужто ребята подшутить решили?

Я подошёл к двери, загрохотал по ней кулаками с криком:

– Хорош прикалываться, парни! Подурачились и будет! Эй! Есть здесь кто‑нибудь?

Минут двадцать я орал, колотил по двери, пока не сорвал голос и не сбил в кровь костяшки пальцев. Бесполезно! Хоть бы одна сволочь откликнулась.

Я вернулся к топчану, сел, уткнулся лицом в ладони и стал ждать. Должна ведь когда‑то кончиться эта глупая шутка.

Светлое пятно с тёмными полосками на метр сдвинулось по каменным плитам пола, а шутники всё не появлялись. Я уже не думал на ребят, да и как они могли провернуть со мной такое? Перетащить из леса в тюрьму, да ещё так, чтобы я ничего не почувствовал… даже Копперфильду такое не под силу, куда уж там моей банде. Тогда снова возникает вопрос: где я и как сюда попал?

Может, всё дело в находке? Точно! Как я раньше об этом не подумал?!

Я поддёрнул рукав. Браслета нет. Даже следов на коже не осталось, хотя я прекрасно помню, как он сдавил мне запястье. Интересные дела. Куда он подевался? Или его снял тот, кто упрятал меня сюда?

Я снова осмотрел руку в попытке найти какие‑нибудь следы. Пусто, как ничего и не бывало.

А может… Я осознал мелькнувшую мысль и мне по – настоящему стало страшно. Этого ещё не хватало! Неужели сбрендил? Нет! Нет! Глупости всё это! Чушь! У психов карцер изнутри обит мягкими панелями, чтобы голову себе не разбили о стены, а здесь кругом голый камень.

За дверью послышались чьи‑то шаги. Я встрепенулся: наконец‑то узнаю, где я и что со мной. Вопреки ожиданиям, дверь не открылась, только со скрипом сдвинулось окно «кормушки». Кто‑то с той стороны заглянул в камеру. Я слышал спокойное дыхание, негромкое позвякивание ключей. Мне сразу представилась огромная связка на большом железном кольце, смотритель в форме из синей шерсти, чёрных ботинках и угловатой фуражке, как у американских копов тридцатых годов, держит ключи в скрюченных артритом пальцах и смотрит на меня, лениво двигая челюстью.

Я ждал хоть каких‑то слов от таинственного наблюдателя, надеясь что‑то понять, но не дождался и кинулся к двери. В ответ раздался лязг закрывшегося окна и торопливые, стихающие шаги.

Я снова вернулся на кровать. Тишина давила, сводила с ума, редкие шлепки разбившихся капель раздражали. В углу снова послышался тонкий писк, раздалось какое‑то шуршание, и на середину камеры выкатился маленький серый комочек. Мышонок привстал на задние лапки, посмотрел на меня чёрными бусинками глаз, смешно пошевелил носом.

– Привет, – сказал я, не сводя с него глаз.

Услышав мой голос, мышонок сначала испугался и порскнул к норке, цокая коготками, но потом любопытство взяло верх. Он остановился, повернулся ко мне и замер, нюхая воздух.

– Я – Грач, а тебя как зовут? – Мышонок пискнул. – Понятно, только я не понимаю мышиный язык, поэтому буду звать тебя Фуфа. – Мышонок опять что‑то пропищал. – Ну, будем считать – познакомились.

Фуфа, зацокал коготками по полу, быстро вскарабкался на стол и требовательно пискнул.

– Бедный, ты есть хочешь, я тоже хочу, – сказал я, слушая недовольное урчание живота, – а эти твари даже хлеба с водой не дают.

Едва я это произнёс, воздух над столом задрожал, рядом с Фуфой появилась железная кружка с горбушкой хлеба поверх. Мышонок тут же стащил корку на стол и, удерживая хлеб передними лапками, приступил к трапезе.

«Во дела! Это что‑то новое».

Я потряс головой, протёр глаза, сильно похлопал по ушам и вдобавок так ущипнул себя, что на коже остались фиолетовые рубцы. Хлеб и кружка никуда не делись, я ощущал боль от экспериментов над собой, а значит, не спал и не находился в пьяном угаре. Тогда что это сейчас было? Насколько я знаю, кружки с водой и горбушки хлеба сами по себе не появляются.

Внезапно на меня нахлынуло безбашенное веселье.

«А почему бы и нет?» – подумал я и закрыл глаза, чтобы легче было сосредоточиться. Но как я ни старался, ничего не получилось: нимфа в костюмчике медсестры упорно не хотела появляться.

Тогда я решил сменить тактику и стал воображать, что нахожусь на песчаном острове посреди тропического океана. Но и здесь меня подстерегало разочарование: каменные стены прочно стояли на месте, даже не пытаясь пошевелиться.

Взбешённый неудачами, я вскочил с топчана. Фуфа с перепугу буквально слетел со стола, серой молнией перечеркнул шероховатые плиты пола и скрылся у себя в углу. Рыча от злости, я замахнулся и со всей дури врезал по стене. Кулак погрузился в грубый камень, как в туман.

«Вот те раз! Приехали!»

От неожиданности я даже сел на пол. Представляю, как это выглядело со стороны: худой детина в грязно – белых штанах по щиколотку, босой, в широченной рубахе, с глубоким вырезом на груди и завязками вместо пуговиц, сидит на полу, опираясь на отставленные назад руки. Дурка по такому плачет.

Видимо, два года в университете не прошли даром. Привычка искать логику во всём и здесь взяла верх. Я решил проанализировать данные, но для начала снова ущипнул себя. Боль доказала: я не сплю, но как тогда объяснить эксперимент со стеной? Может, она не из камня, а из какого‑то другого материала? Ну, типа, там – имитация. Мало ли чего яйцеголовые понапридумывали. Сейчас всякой ерунды на строительных рынках полно.

Не откладывая дело в долгий ящик, я тщательно обследовал стену. Самый настоящий камень, будь он неладен, холодный и мокрый. Стоп! Я же босой. Почему я ногами ничего не чувствую?

Стоило об этом подумать, как подошвы ног тут же ощутили холодную сырость пола. Значит, если я дам установку, что со всей силы бью по прочной стене, то могу и руку повредить?

Охваченный азартом открытий я решил попробовать. Разумеется, дубасить со всей дури не стал, так, стукнул чуть – чуть, но и этого хватило, чтобы заныли костяшки пальцев.

Вот оно как! Тогда новый уровень эксперимента: стена не твёрже плотного поролона. Я стукнул чуть сильнее, чем в прошлый раз, и ощутил упругое сопротивление. Не железобетонную твердь, как раньше, а просто упругое сопротивление в меру мягкого материала.

Ничего себе заявочки, да? Тогда как понимать результаты щипков? Вон до сих пор следы на коже остались. Да никак! Я это всё вообразил. А что если моя рука и не моя вовсе, а манекена? Или нет – протез!

Я поставил себе эту установку, ущипнул и ничего не почувствовал. Хотя нет, не так. Я всё ощущал, но другой рукой. Та, о которой я вообразил, что это протез, никак не реагировала на сигналы.

А – бал – деть! Так где я всё‑таки: во сне или в иной реальности? А может, братья Вачовски правы и все мы находимся внутри матрицы? Ага! Тогда я Нео, а сейчас в камеру войдёт Морфеус и предложит на выбор две пилюли: красную и синюю.

Я только об этом подумал, как дверной замок со скрипом провернулся, заскрежетали плохо смазанные петли, дверь отворилась, и на пороге возник… Штирлиц.

Не, я в натуре офигел. В мою клетушку реально вошёл человек на лицо один в один Вячеслав Тихонов в роли непобедимого разведчика и в такой же черной эсэсовской форме. Привет Хьюго Боссу – я от него тащусь! Классный прикид придумал чувак, мог бы больше ничего не создавать и так уже на века вошёл в историю.

Ну вот, значит, стоим мы друг напротив друга, молчим, глазами, как сканерами, чуть ли не до позвоночника просвечиваем, а в голове у меня голосом Кобзона так и крутится: «Я прошу, хоть ненадолго, грусть моя, ты покинь меня…».

Эсэсовец на меня посмотрел, глаз один чуть прищурил и говорит:

– Встать, сволочь, когда к тебе герр барон обращается!

А я обалдевший такой, глазами хлопаю, понять не могу: на каком языке он со мной разговаривает? Форма эсэсовская, значит, и говорить должен по – немецки, тогда почему я всё понимаю? Вернее, понять‑то я и так пойму, язык Гёте и Шиллера неплохо знаю. Речь о другом: когда с тобой говорят на родном языке, ты воспринимаешь информацию с ходу, а вот если обращаются на иностранном, пусть и хорошо тебе известном, всё равно какие‑то миллисекунды уходят на перевод и осмысление. В моём случае никакой задержки в понимании фразы не было, вот я и завис немного.

К тому же недавние эксперименты убедили меня в нереальности происходящего. Где это видано, чтобы вещи могли сами по себе появляться из воздуха, материал стен менять плотность, а камни пола температуру? Конечно, такого не бывает. Выходит, я либо сплю… но тогда как я могу чувствовать боль от щипков и ударов по камням? Когда дерёшься во сне – ничего не чувствуешь. Там ведь как бывает: бежишь – и не можешь убежать, сражаешься с кем‑то, а движения медленные, как в режиме замедленной съёмки. Только полёты обладают эффектом подлинности, да и то вызывают справедливые сомнения: ну не может человек летать, как птица, не дано это ему от рождения, хоть тресни! Остаётся второй вариант, наиболее вероятный: я стал участником какого‑то проекта. А что? Вдруг я обладаю уникальными способностями? Я, конечно, в ураган не попадал, паук меня не кусал, да и родители у меня с планеты Земля, а не как у Кларка Кента с Криптона, но это объяснение хоть как‑то похоже на правду.

Процесс психоанализа занял от силы секунд пятнадцать – двадцать, не больше. Всё это время я стоял, как истукан, и с глупым видом пялился на немца. Видимо, баронская натура не привыкла к такой реакции, лицо нациста перекосила злобная гримаса:

– Вставай, русиш партизанен! Юбельрихенд шайзе! – В воздухе коротко свистнул кавалерийский стек, и в следующий миг щека вспыхнула от резкой боли. – Барон Отто Ульрих фон Валленштайн заставит тебя слушаться, унрайнлих швайне!

И снова свист воздуха, и опять обжигающий удар, но уже по другой щеке. Я зашипел, дёрнулся, а в голове будто рубильник щёлкнул: я вспомнил лес, записную книжку из коробочки, где этот Валленштайн писал мелким, как бисер, почерком.

Так вот что со мной произошло: я каким‑то образом оказался в двадцатом веке и попал в лапы к этому немцу! Но откуда тогда взялась кружка с водой и горбушка хлеба, и почему так странно менялась плотность стен? А если я попал не в лапы к немцу, а в голову?

Точно!

Всё сразу встало на свои места: и непонятная материализация предметов из воздуха, и моя реакция на ментальные установки. Получается, каким‑то загадочным образом моё сознание отделилось от непонятно где сейчас находящегося физического тела и столкнулось с сознанием Валленштайна. Поскольку из его дневника я узнал, что он был эсэсовцем, то мой разум сразу представил барона в виде Штирлица.

Ну что ж, вполне объяснимо, ведь Отто не удосужился оставить автопортрет на страницах записной книжки, а потому я не мог знать, как на самом деле он выглядел.

Ну, хоть что‑то стало понятно. Ещё бы выяснить, где находится моё тело. Хотя, чего там выяснять? В лесу, наверное, возле костра сидит, смотрит на огонь пустыми глазами… или лежит без сознания, ведь оно, сознание, на десятки лет назад перенеслось.

Так! Надо срочно выбираться отсюда, а то утром ребята проснутся, станут меня будить и не добудятся. Ладно, если в больницу отвезут, а вдруг подумают, что я того – коньки отбросил?

У меня волосы на голове зашевелились, как только я представил, что меня живым похоронят. Ну уж нет! Хрен вам немцы и другие товарищи! Грач так просто не сдаётся!

Два года назад я увлёкся йогой… До этого‑то я фехтованием занимался. Начитался в детстве книжек про мушкетёров, вот и решил на самом деле попробовать: какого это шпагой махать. Ничего так. Прикольное занятие. Потом, в старших классах, ребята меня затащили в пейнтбольный клуб попробовать. Понравилось, но фехтовать не бросил. Так и совмещал стрелялки с рыцарскими поединками до конца школы. А в универе захотелось экзотики. Долгие занятия йогой и общение по скайпу с всемирно известным гуру медитации многому меня научили. Кто мне сейчас мешает применить полученные навыки?

Всё это время немец орал, брызгая слюной и размахивая стеком у меня перед лицом. Привык, сволочь фашистская, что перед ним все кланяются, вот и от меня хотел того же. Не дождёшься!

Я отхаркнулся, плюнул эсэсовцу под ноги и добавил несколько обидных слов на чистом немецком. Как он заверещал… свинья, завидев нож, и то тише визжит. А я нагло так ухмыльнулся и выдал пару лингвистических конструкций о нём и его родне на русском матерном и снова плюнул, но уже не под ноги, а в лицо. Да простит меня Вячеслав Васильевич, но так мне захотелось отомстить этой мрази за годы проклятой войны… Не удержался.

Барон сразу перестал орать, замахнулся стеком, потом вдруг отшвырнул его в угол и выхватил «люгер». В каменном мешке загрохотали выстрелы, запахло сгоревшим порохом, и я увидел, как из факелов дульного пламени одна за другой вылетели несколько пуль.

Происходящее сильно напомнило игру «Макс Пейн» в режиме буллет тайм: те же заторможенные враги и я такой супермачо, успевающий расстрелять обойму до того, как их смертельные гостинцы долетят до меня. Только есть здесь одна неувязочка: наци с оружием, а я нет. Ну и ладно, у Нео получилось пули силой мысли остановить, а я хуже, что ли?

Но мне не удалось повторить подвиг Избранного. Раскалённый свинец жиганул грудь злобными оводами, на рубашке мгновенно распустились красные маки, с каждой секундой всё больше наливаясь алым.

«Всё не так, как кажется… всё не так…», – повторял я, как заклинание, чувствуя острую боль, нарастающее головокружение и слабость в ногах. Я боролся с собой: мозг упорно не хотел верить моим установкам, впитывая каждым нейроном бегущие по нервам сигналы.

Лицо барона исказила злобная гримаса. Он снова поднял пистолет.

Грохот выстрела и удивлённый крик Валленштайна слились воедино. Ещё бы! Не каждый день такое увидишь. На глазах у изумлённого фашиста пуля отскочила от меня, как бумажный шарик от стенки, звякнула о камни пола и закатилась за ножку стола. Следом за ней и первые девятиграммовые кусочки металла упали к моим ногам.

Ну, держись, гнида нацистская! Не зря я часами просиживал за «Мортал комбат» заставляя жалобно скрипеть заюзанный джойстик. Щас ты у меня за всё огребёшь, сволочь!

Я метнулся к остолбеневшему фрицу. Пара приёмов в стиле Брюса Ли – и вот он уже на полу, смотрит потускневшими глазами в потолок.

– Ки – й-а! – крикнул я и, крутанув вертушку «а – ля Ван Дамм», врезал ногой по двери. Раздался глухой удар, несколько мгновений железная преграда стояла на месте, а потом со скрипом повалилась в коридор и с грохотом рухнула на пол. Облака сероватой пыли покатились в стороны, огромная туча влетела в камеру, запорошила глаза и крепко схватила за горло костлявой рукой удушья.

Хоркая, как сайгак во время гона, я наклонился к немцу, схватил за сапог и потащил к проступившему из белесой мути топчану.

Пока тащил, сформировал мыслеформу, сконцентрировался и послал ментальный приказ в центр лежанки. Деревянная кровать с треском переломилась и через доли секунды превратилась в труху. Из кучки тлена с железным лязгом и грохотом мгновенно собралась стальная койка с полированными набалдашниками стоек и ровными рядами толстых прутьев в изголовье.

Сначала голова и грудь барона оказались на лежанке, чуть позже он целиком растянулся на заскрипевшей под ним сетке. Ещё одно мысленное усилие, и я пристегнул его руки к спинке возникшими из воздуха наручниками.

– Ну, вот и всё, хер барон, отдыхай, а мне пора домой возвращаться, – сказал я и шагнул к выбитой двери. Но стоило мне переступить порог, как пол под ногами затрясся, перед глазами всё побелело, и я вновь ощутил себя летящим в пропасть.

* * *

Я очнулся от резких ударов по щекам. В носу щипало от смеси запахов сгоревшего пороха, строительной пыли, формалина и каких‑то медикаментов. В горле запершило. Я закашлялся. Передо мной замаячила расплывчатая тень и спросила по – немецки:

– Всё в порядке, господин барон? – Я кивнул, дескать, да, в порядке. – Ну и напугали вы меня. Я уж думал: не очнётесь, хотел бежать за помощью.

Зрение постепенно возвращалось в норму. Тень обрела резкость, цвет и превратилась в полноватого человека примерно пятидесяти лет, среднего роста, с русыми волосами, вытянутым, будто удивлённым, лицом, приплюснутым носом и с печальными, как у сенбернара, глазами. Сходства добавляли отвисшие щёки и красные полоски чуть вывернутых нижних век. Серая форма сидела мешком и выглядела изрядно поношенной.

«Гауптман, – подумал я, заметив на плечах незнакомца погоны с серебряным кантом и двумя продольно расположенными четырёхлучевыми звёздами. – А ему здесь чего надо и почему он ко мне обращается: господин барон?»

– Кто вы? – спросил я, приподнимаясь на локте.

– Хорошо вас приложило, герр Валленштайн, – гауптман взял меня под мышки, – это же я – Фридрих Мейнер – ваш ассистент.

Я поднялся с его помощью. Пока вставал, увидел, что вместо рубища на мне лабораторный халат, из‑под которого выглядывают заправленные в сапоги чёрные галифе, задравшийся рукав оголил обшлаг мундира.

Я завертел головой. На этот раз судьба забросила меня в какое‑то широкое и длинное помещение из красного кирпича, судя по запаху и металлическим столам, на которых обычно лежат жмурики, медицинскую лабораторию. По сводчатому потолку тянутся толстые пучки проводов, чёрные трубы и жестяные короба вентиляции с жабрами воздухозаборников. Через равные промежутки на полуметровых перекрученных проводах свисают зелёные конусы плафонов с потрескивающими грушами лампочек. От них на цементном полу круглые пятна жёлтого цвета.

Рядом со мной письменный стол с беспорядочно раскиданными бумагами. Вдоль правой стены ряд крашенных белым железных шкафов со стеклянными стенками, полочками и дверцами. Полки ломятся от разнокалиберных пузырьков и бутылочек с разноцветными жидкостями. Есть среди них и стеклянные банки с плавающими в формалине зародышами животных, чучела птиц и мелких грызунов.

У противоположной стены ряд одинаковых по размеру клеток из толстых – с большой палец – прутьев. В каждой автоматическая поилка, миска для корма и якорная цепь со строгим ошейником. Друг от друга и от лаборатории отсеки отделены перегородками зеленоватого бронестекла.

Всего я насчитал пять камер. Три из них пустовали, стёкла четвёртой с паутинками пулевых кратеров забрызганы кровью и заляпаны какими‑то ошмётками с пучками серой шерсти. Стреляли из крупнокалиберного пулемёта, что стоит в самом центре лаборатории на поворотной турели. Рядом россыпи золотистых гильз. Поливали не целясь, куда попадёт, косые стежки пулевых отверстий видны на стенах и потолке, на полу кучки битого кирпича и красноватая пыль.

Пятой клетке досталось больше всего. Неведомая сила разбила стеклянную броню, её осколки валяются тут же горой африканских алмазов. В нескольких местах толстенные прутья разорваны и угрожающе торчат бивнями мамонта.

В трёх метрах от массивной двери из лаборатории лежит оплывающий кровью труп в обрывках военной формы. От клетки к телу ведут глубокие царапины.

– Где мы? – спросил я, закончив глазеть по сторонам.

Мейнер зацокал, как белка, покачал головой, потом что‑то буркнул и вынул фонарик из кармана.

– Прошу прощения, господин штандартенфюрер, – он осторожно прикоснулся к моему лицу. Щёлкнула кнопка. В глаза хлынул яркий свет, я инстинктивно зажмурился, но цепкие пальцы крепко держали веки правого глаза. – У вас лёгкое сотрясение. Немного покоя, и всё пройдёт.

Ассистент выключил фонарь, отступил на шаг назад и стал собирать раскиданные повсюду бумаги. Похоже, они слетели со стола, за которым я сидел и писал, пока по какой‑то причине не свалился со стула.

Босяк у двери не давал мне покоя, вернее не он, а ведущие к нему полосы в полу. Заинтригованный, я приблизился, приподнял ногу мертвяка за щиколотку. Обычные человеческие ногти, в меру подстриженные, никаких намёков на звериные когти. Тогда что это за борозды и почему они заканчиваются там, где лежат ноги этого несчастного? Что здесь произошло?

Я почувствовал приступ нарастающей дурноты – удары головой об пол зря не проходят – пошатнулся и чуть не упал. Повезло, Фридрих вовремя меня подхватил, иначе валяться бы мне опять без сознания.

– Господин штандартенфюрер, вам надо срочно вернуться домой, – сказал Мейнер, помогая мне сесть на стул. – Нужен покой и отдых, иначе вам не выполнить работу в срок. Посидите здесь, я сейчас распоряжусь, чтобы машину подогнали к крыльцу и вернусь за вами.

– А – а-а… – я показал на клетки.

– Не беспокойтесь, – неверно истолковал мой жест гауптман, – я всё уберу и позвоню Гельмуту. Послезавтра лаборатория будет, как прежде. Думаю, выходной вам не помешает. Он зигнул, прищёлкнув каблуками, и направился к выходу.

Эхо его быстрых шагов заметалось от стены к стене, отразилось от потолка, звенящим потоком упало на пол и растеклось по нему, затухая в тёмных щелях под шкафами. Щёлкнул замок, протяжно скрипнула дверь, гауптман скрылся в коридоре, оставив меня наедине с мертвенной тишиной лаборатории.

С минуту я сидел, собираясь с мыслями. Имевшихся фактов не хватало, чтобы понять, в каком году я нахожусь: до начала Второй мировой или уже во время Великой Отечественной? Спросить у Фридриха, когда вернётся, или подождать, пока всё само образуется?