Текст книги "В синих квадратах моря (Повесть)"
Автор книги: Александр Золототрубов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)
Серебряков ободрил лейтенанта:
– Разыщем минера. Вот увидишь. – Командир сделал паузу. – Все на постах проверьте, чтобы связь была устойчивой…
Не успел Грачев выйти из каюты командира, как к нему подошел Крылов. Бескозырка лихо сдвинута набекрень.
Таня приходила? – вызывающе спросил он.
– Во-первых, – строго начал лейтенант, – поправьте головной убор и не нарушайте форму одежды. Во-вторых, прежде чем обратиться ко мне, надо взять разрешение у старшины команды. А в-третьих, да, Таня была. Но я вас не разбудил.
Крылов побледнел. И съязвил:
– А вы, товарищ лейтенант, законник. Как же так – разбудить? Не положено. Нарушение распорядка дня. А впрочем… – матрос махнул рукой.
Грачев такой дерзости никак не ожидал. Первое, что пришло ему в голову, – наказать Крылова тут же на палубе. Но, увидев, как изменилось лицо матроса, спокойно сказал:
– Горячитесь, товарищ Крылов. И зря. Ни мне от этого пользы, ни вам. Законник… Может, и так. Я этого не стыжусь. Все мы обязаны блюсти дисциплину. Учить вас надо. Ох учить.
Крылов пробурчал:
– В уставе все записано…
– Устав. Дисциплина… – Грачев перешел на «ты». – А знаешь, что это такое? Не знаешь. А я тебе скажу – это зажать себя в кулак, свое я за десятью замками спрятать. Вот хочется тебе, к примеру, меня ко всем чертям послать. Да нельзя: под суд угодишь. Хочется на берег к любимой пойти, вроде на корабле и дел-то особых нет, но командир не пускает. А тебе хочется. До зуда в ногах хочется. А ты вместо берега садишься на вахту… Понял? Ну, вот и хорошо. – Лейтенант снова перешел на «вы»: – А теперь идите на боевой пост. О Тане мы еще поговорим…
– Да, орешек этот Крылов, – вздохнул Петр, собираясь в каюту. Но тут к нему подскочил Русяев.
– Передатчик «скис», – доложил он. – Задающий генератор не возбуждается.
Грачев включил питание. Оранжево засветились лампы. Петр нагнулся к амперметру, искусно вмонтированному в коричневую панель, нажал на ключ. Тонкая серебристая стрелка даже не шелохнулась. Еще этого не хватало! Аппаратура находилась в заведовании Симакова, поэтому лейтенант стал спрашивать с него. Федор потупил глаза. Пробормотав что-то вроде «утром я смотрел, все было хорошо», он достал новый комплект ламп.
– Я мигом заменю…
Грачев вновь включил бортовую сеть. Но стрелка прибора оставалась недвижимой. Петр что только ни делал – задающий генератор не «дышал». Тогда, взяв переноску, он начал осматривать схему. Красные и зеленые провода змейками тянулись к гнездам ламп. Грачев ощупал каждый узел. Тщетно! А если замерить изоляцию?.. Петр снял китель, добрался к приборам. Матросы молча наблюдали за ним. У двери, упершись плечом в переборку, стоял Крылов, рядом с ним – Симаков, обычно спокойный Русяев сейчас нервничал. Крылов подумал, что, возможно, где-то исчез контакт. Он предложил лейтенанту проверить, срабатывает ли манипуляционное реле.
– У меня было такое, реле не щелкало.
Грачев проверил. Так и есть – «залипло» реле! И как это он сразу не сообразил. Теперь не надо идти к Серебрякову, не надо докладывать о своей беспомощности. Крылов нос ему утер. Петр тут же дал себе зарок: в две-три педели изучить все возможные неисправности новой аппаратуры. Притихший и усталый смотрел он на весело мерцающие лампочки передатчика. Палуба под ногами вдруг закачалась – корабль отдал швартовы. Грачев подозвал к себе Русяева.
– Крылова пока на вахту не ставить!
Игорь сердито уставился на лейтенанта.
– Что вам нужно?
– Не объяснения в любви, разумеется, – жестко ответил Грачев.
На рассвете корабль миновал учебный полигон и взял курс к далекому мысу. Всю ночь Грачев не сомкнул глаз, и Серебряков разрешил ему отдыхать. Когда Петр уже сходил с мостика, командир спросил, что у него с Крыловым?
– Грубиян… – Петр хотел было рассказать о рыбачке, но раздумал. – Нервы мотает. Язык как бритва. Я бы списал его с корабля. Куда-нибудь подальше.
Серебряков слушал его и слабо улыбался. Он уже понял, что Грачев боится, как бы радист снова не подвел, и теперь старается от матроса избавиться. Но ведь это не метод воспитания, и уж чего там – зрелый командир, у которого для всякого «орешка» есть своеобразное оружие, так не поступит. Сам Серебряков никогда не списывал нарушителей с корабля, хотя и у него в подчинении были всякие матросы. А вот лейтенант по сути расписывается в своем бессилии.
– Так, так, – промолвил Серебряков. – Значит, гнать Крылова с корабля? Ну, а еще кого?
– Пока он у меня бельмо на глазу, – не поняв намека Серебрякова, ответил Грачев.
Капитан 2 ранга хмуро бросил:
– Нельзя людьми швыряться. Надо суметь заглянуть человеку в душу.
Петр вошел в кают-компанию. Едва вестовой подал ему дымящийся душистый чай, как надрывно зазвенели колокола громкого боя: боевая тревога! Боевая тревога!.. Грачев выскочил на мостик. Неподалеку от мыса сигнальщики обнаружили плавающую мину. Петр почесал, затылок.
– Гуляет, вредная. Корабль мог напороться.
– Ничего, полчаса – и мина взлетит на воздух. Наш Кесарев умеет это делать, – сказал начальник радиотехнической службы.
Серебряков тем временем решал, кого из офицеров послать старшим. На шкафуте у торпедных аппаратов стоял старший лейтенант Кесарев. Ночью ему не повезло: поскользнулся на трапе и ушибся. Серебряков позвал минера. Тот мигом поднялся на мостик.
– Болит?
– Так себе, чуть-чуть.
– Покажи-ка!
Кесарев снял рукавицу – пальцы вспухли.
– Худо дело. Вам бы на шлюпку. Ладно, ладно, герой-единоличник, – сказал он, заметив возражающий взгляд Кесарева. – У меня тут много героев. Вот, к примеру, Грачев. В училище слыл гонщиком. Вы и пойдете, лейтенант. Минер Савельев свое дело знает, гребцы – с гоночной. Один Крылов чего стоит.
Корабль, застопорив ход, слегка вздрагивал. Шлюпка отвалила от борта. Моряки молча наблюдали за ней. Ветер нагонял волны, и они сердито лезли друг на друга, колотили шлюпку, и это осложняло работу минеров. Но командир знал: Савельев не подведет. Помнит Серебряков, как однажды моряк спас корабль от такой же мины. Тогда весь день дозорили, а под вечер бросили якорь у мыса Квеньга. После ужина матросы курили на полубаке. Вдруг кто-то крикнул: «Мина! У борта мина! Полундра!» Она качалась на зыбких волнах, растопырив короткие зеленоватые рога. Ветер с моря упорно гнал ее на корабль. Вот она уже рядом. Еще минута – ударится о стальной борт и… Всех как ветром сдуло с полубака. А Савельев остался. Прямо в бушлате прыгнул в воду между миной и бортом. Уперся в нее руками и удерживал на безопасном расстоянии, пока не опустили шлюпку. Серебряков тогда совсем не по-уставному обнял матроса и трижды поцеловал.
Серо-зеленая, густо обросшая ракушками мина грозно переваливалась с волны на волну. Грачев подошел на шлюпке совсем близко. Старшина осторожно лег на транцевую доску и, вытянув руки вперед, коснулся холодного металла. Вздрогнул, словно дотронулся до чего-то острого. Удерживая мину, Савельев старался привязать к рожку подрывной патрон. Но мина прыгала на волне, как мяч, и жесткие ракушки до крови натирали пальцы. Из ранок сочилась кровь. В них попадала соленая вода, и боль становилась нестерпимой. Волны норовили толкнуть шлюпку, но Грачев удерживал ее на месте. Он видел перед собой капковый бушлат Савельева. Вот старшина ухватил мину, но она снова выскользнула из рук. Грачев чувствовал, как колотится сердце. А тут еще погода портилась. Волны били шлюпку все злее. Колючие брызги жгли лицо. Савельев промок. Глотая воду, он сердито отплевывался, но упорно пытался подвесить подрывной патрон. Мина, казалось, дразнила его. «Врешь, гадюка, я тебя сцапаю», – злился Савельев. Мина ударилась рожком о локоть старшины. Савельева прошиб пот. Но свинцовый рожок остался цел. «Ну и бестия. Такого со мной еще не было»…
Шлюпка отошла в сторону. Савельев присел на банку, вытирая платком мокрое лицо. Крылов, положив весло, коверкая украинский язык, спросил:
– А що, Тихон, бодается рогатая?
– Понимаешь, обросла водорослями, як линь скользка.
– А ты бери ее за рога, – засмеялся Игорь.
Савельев отшутился:
– Жалко тебя, хохла. Взлетим на воздух, а як же твоя Таня? Сиротой останется. Или ты с ней уже?..
Грачев не слушал их. Он старался безопасно подойти на шлюпке. Вот руки Савельева вновь коснулись скользкого тела мины. И снова волна выбила ее из рук, отбросила в сторону шлюпку. Грачев крепче сжал руль, скомандовал гребцам. По его срывающемуся голосу и настороженному лицу Крылов догадался, что лейтенант переживает не меньше самого Савельева. Стирая с губ соленую морскую воду, он думал: «Это тебе не наряды объявлять, тут силенка нужна».
Легкий толчок. Савельев удачно схватил мину за рога, прижался к ней подбородком и стал крепить патрон.
– Фитиль!
Ему подали горящую папиросу. С шипением вырвался длинный язык пламени. Запахло горелой тряпкой. Старшина легонько оттолкнул от себя мину, и шлюпка стала удаляться. Волны бросали ее, но Грачев искусно маневрировал. И вдруг он заметил, что неподалеку от мины из воды показался какой-то странный предмет, оставляя за собой белый бурунчик. Так это же перископ! Подводная лодка! Грачев побледнел: «Корабль… люди… взрыв». Во все легкие он крикнул:
– У мины лодка!
Моряки перестали грести и оглянулись. Уже показалась верхняя часть рубки.
«Патрон!» – блеснуло молнией. Грачев прямо в шинели бросился в воду и поплыл. Если он не успеет сорвать патрон, то мина взорвется, и тогда… Скорее! Скорее! Перед глазами вился сизый дымок. Захватывало дыхание, легкие сдавило, словно тисками. Петр энергично выбрасывал руки вперед. Пальцы коченели. Только бы не судорога… Руки совсем ослабли. Тогда он перевернулся на спину. Так плыть легче. Над ним пронзительно, словно предупреждая об опасности, кричали чайки. Чайке что, у нее крылья – паруса.
Петр снова лег на живот, стал сильнее выбрасывать руки. Проплыл несколько метров, поднял голову: до мины еще далеко, а лодка уже всплывает. Он напряг последние силы, и вдруг увидел, как кто-то сильный и ловкий обогнал его. Да это же Крылов!
Вот матрос сделал несколько гребков и сорвал запал. Едва отбросил в сторону, как тот взорвался. В лицо ударил горячий воздух…
Шлюпка пристала к борту эсминца. Серебряков, грустный, стоял у трапа. Грачев медленно, не поднимая глаз, поднялся на палубу. Словно очнувшись, стал докладывать:
– Товарищ капитан второго ранга…
Командир поднял руку: мол, разговоры сейчас ни к чему. Моряки помогли Крылову подняться по скользким ступенькам трапа. С его одежды стекала вода. Прибежали доктор и санитары с носилками. Игорь процедил:
– Сам пойду.
– Товарищ Крылов, на носилки! – приказал Коваленко.
– Я здоров, доктор, я… – голос Игоря сорвался.
Проводив унылым взглядом носилки, Грачев зашел в каюту переодеться. Только теперь он почувствовал, как сильно устал. Спустя некоторое время раздался взрыв, и эхо звонко покатилось по прибрежным скалам. Это уничтожили мину.
«Я бы мог доплыть первым, а вот не доплыл, – размышлял Петр. – Кинулся в шинели. Смотрите, мол, какой я герой. Мог бы сообразить, как Крылов. А может, я и без шинели не доплыл бы? Может, слабак я, силенок не хватило? Крылов… Кто бы подумать мог? Хвастун вроде, покрасоваться любит, но, поди ты, сумел. Командира опередил. Что сейчас матросы подумают? Ясное дело, скажут, тюфяк наш командир, растерянность за трусость сочтут. Черт побери… „Земляк Матросова“. Вот, небось, хохочет сейчас Серебряков. К чужому подвигу пришвартовался, а собственный – подчиненному уступил».
Тяжелые, как свинец, мысли угнетали Петра, и он не смог от них избавиться, пока не уснул.
Тревожная ночь миновала. В лазарет заглянуло солнце, и непоседы-зайчики запрыгали по лицу Крылова. Он проснулся. Увидел в иллюминаторе клочок голубого неба. У Тани такие вот глаза. И у Серебрякова. А вот у Грачева серые, как море в шторм. Горячий парень – первым бросился к мине. А кто его, Игоря, подхватил в воде?.. Когда Крылов сорвал с рожка мины подрывной патрон и бросил его в сторону, патрон взорвался. В лицо ударил горячий, пахнущий смолой воздух. Игорь сделал несколько гребков, и вдруг почувствовал, что силы покидают его. Корабль совсем недалеко, а сил плыть больше нет. Гребок, еще гребок… Потом он ощутил во рту воду, только и успел подумать, что тонет. Волна накатилась на лицо, все вокруг померкло…
Очнулся Крылов у борта корабля. Он лежал в шлюпке, рядом сидел лейтенант.
– Тяжелый ты, Игорь, – сказал ему тогда Грачев.
Значит, он и подхватил его на руки. Крылов повернулся на бок и снова уткнулся лицом в подушку. Вспомнив о Тане, загрустил. Как она там? Он любит ее, а ему не верят.
5
Грачев впервые заступил дежурить по кораблю. После подъема флага он остался стоять на палубе, ожидая, что Серебряков заговорит с ним, но тот ушел к себе, оставив выстроившихся моряков на попечение старпома. Скляров огласил распорядок дня (корабль ночью принимал боезапас), наказал лейтенанту четко нести службу и тоже убежал.
«Серебряков что-то на меня косится», – горевал Петр, прохаживаясь у сходни. Бот хотя бы эта мина. Одни поздравляли его, что дерзко рванулся к ней, другие намекали, мол, не хватило силенок доплыть, а Серебряков молчал. Петра это удручало, неужели полагает, что он струсил? Сходить к нему Грачев не решался. Но когда на имя командира пришел семафор о совещании на крейсере, он сам понес журнал. Серебряков прочел, велел поставить в известность замполита, а потом покрутил усы и неожиданно спросил:
– Скажи, лейтенант, усы мне идут? Ирка не даст покоя – сбрей, и баста, – откровенничал Серебряков.
Петр чуть улыбнулся: а что в этом плохого? Видные русские адмиралы носили усы. Вот хотя бы Макаров.
Серебряков засмеялся. Приглаживая волосы, заходил по каюте.
– Вот ты о Макарове… А знаешь, что он говорил? Широта горизонта определяется высотой глаза наблюдателя. Да, широта горизонта. Я вот о чем думаю, Петр. К мине ты рванулся – это молодцом. Как в атаке. Пример.
Петр поспешил добавить, что силенки его подвели.
– Это дело наживное, и не надо переживать, люди правильно вас поняли, – заступился Серебряков. – А Крылов орел. Что я тебе говорил, а? То-то, людей не сразу распознаешь. М-да. Послушай, а что, если поощрить Крылова? – И, не дождавшись ответа, капитан 2 ранга рассказал лейтенанту о том, что вчера ездил к подводникам. Командир лодки просил от его имени расцеловать смельчака.
Петр слушал его с каким-то щемящим чувством. Крылов, может, и рисковал собой, но почему сразу возводить его в герои? Ведь он, Грачев, бросился в воду по долгу, а не ради награды…
– Так как решим, а? – вновь задал вопрос командир.
– Я не возражаю, – смутился Петр.
– Тогда от моего имени объявите ему пять суток отпуска. Что вы так смотрите? Я сказал – пять суток…
Уходя из каюты, Петр покачал головой: «Ну и хитер, Василий Максимович, свою линию до конца провел. Дипломат!»
На корабле шла приборка. Грачев придирчиво следил за матросами, пока его не подозвал к себе капитан 3 ранга Скляров.
– У шлюпбалки вода. Извольте распорядиться. А что там у вас? – старпом кивнул в сторону полубака, где у шпиля возились матросы.
– Якорь-цепь красят.
Старпом долго ходил по кораблю и все басил: то убрать, это сделать, того-то вызвать. Стоило Гончару сойти на причал в рабочем платье, как он вернул его, да еще строго отчитал Грачева. Петр доложил, что послал матроса нарвать для голиков можжевельника.
– Я не о том, – заметил Скляров. – Почему Гончар без шинели?
– Сопка рядом, товарищ капитан третьего ранга. Матрос ведь не в город идет.
– Вот уж не ожидал, что дежурный по кораблю станет сам нарушать порядок. – Старпом нахмурился: – Вы тут без самодеятельности, ясно?
Он сказал это спокойно, сдержанно, потому что в обращении с людьми, будь то матрос или офицер, Скляров проявлял корректность, не позволял себе вольностей, что, впрочем, нравилось Грачеву. И сейчас, неотступно следуя за старпомом, он в душе переживал: с первого же дежурства Скляров давал оценку тому или иному офицеру. Петр уже знал историю с Кесаревым, когда тот еще лейтенантом пришел на корабль. В свое первое дежурство он оконфузился, и Скляров его снял. Дело было в воскресенье. К матросу пришла девушка, и Кесарев пустил ее на корабль. Матрос провел ее к себе в штурманскую рубку. «Вы бы еще сюда женский ансамбль пригласили, дали концерт, – выговаривал ему старпом. – Корабль – не клуб, сюда допускаются строго определенные лица, тем более в штурманскую рубку». Кесареву пришлось снова сдавать старпому зачет на право самостоятельно нести дежурство.
Скляров остановился у трапа, глянул на борт.
– Грязь, – сказал Он. – Надо спустить плотик и помыть щелочью.
– Я уже распорядился, – доложил Грачев.
И тут как раз появился мичман Коржов с двумя матросами. Старпом погрозил боцману:
– Глядеть в оба! Впредь рекомендую вам с утра осматривать корабль.
Есть! – отчеканил Коржов.
Скляров сошел на причал, а Грачев вернулся к себе в рубку. Зазвонил береговой телефон. Он снял трубку. Женский голос просил позвать к телефону Крылова. Петр узнал Таню. Его чуть не взорвало: опять она… Возможно, он и позвал бы матроса, но ведь тот все еще находился в лазарете. А говорить ей об этом нельзя, потому что снова сюда придет, а пустить Таню на корабль он не может. И Петр ответил, что, мол, Крылова пет.
– А где? – услышал он ее настойчивый голос.
– Где? На берегу.
– Уволился?
– Да, уволился. А вообще-то не надо сюда звонить.
Таня что-то ответила ему, но за переборкой загрохотал дизель, и Петр ничего не расслышал. А потом раздались частые гудки.
«И чего Крылов позволяет ей звонить на корабль?»
Грачев решил проведать матроса. В коридоре он встретил доктора, Петр поинтересовался, как самочувствие Крылова, скоро ли его выпишут. Коваленко пошутил:
– Ты что, без него жить не можешь?
Петр улыбнулся:
– Влюбился в парня.
Они вошли в лазарет. Крылов приподнялся на локтях.
– Ах, это вы, законник! – И уныло добавил: —И без вас тошно… Я ждал Симакова, он мой кореш.
Стало тихо-тихо, слышно было, как доктор высыпал из пузырька какие-то таблетки. Грачеву сделалось не по себе. Он был сейчас похож на мальчишку, которого отец наказал за озорство. Присел рядом с койкой больного.
– Что ж умолк, Игорь, – перешел Петр на «ты». – Говори, я слушаю. Иди всем расскажи на корабле, как лейтенанту нос утер. У Грачева силенок не хватило, а вот я, Крылов, – герой, вмиг добрался к мине, всех спас от гибели.
Игорь засопел на койке, что-то пробурчал себе под нос и утих. А Петр продолжал говорить о том, как тяжело пришлось ему в тот раз. Не хотелось даже садиться в шлюпку. А когда поднялся на борт корабля, то, словно избитый, стоял на палубе, не смея взглянуть в глаза командиру. Нет, у него не было чувства зависти к матросу, была обида на себя: не хватило силенок, и если уж быть откровенным до конца, то Петр попросту растерялся.
– Ты все о Тане… – Петр снял фуражку, пригладил рукой волосы и снова надел. – С девушками надо быть строже. Вот моя Ленка, знаешь, не характер, а бритва. То ей сделай, другое… Капризы. А только мужчины – не нянька.
Насупившись, Крылов молча слушал лейтенанта, а когда тот утих, признался:
– Не могу, люблю ее, – тихо сказал Крылов. Лицо его зарумянилось.
– Она вам только что звонила, – сказал Петр.
Крылов весь встрепенулся:
– И что?
– Я не сказал, что вы больны. Не надо ей знать.
– А она?
– Она… – Петр вздохнул. – Она положила трубку.
Крылов посмотрел на лейтенанта пристально, словно видел его впервые. Потом перевел взгляд на переборку и тихо сказал:
– Уставничок.
У Петра дрогнула бровь.
– Вы это кому?
– Себе… – Игорь сжал губы.
Больше он не сказал ни слова. Лежал неподвижно. Не шевельнулся и тогда, когда раздались короткие звонки, – вызывали дежурного по кораблю, и Грачев встал.
Коваленко сел на стул, повертел в руках шприц:
– Ершистый ты, Крылов. Цену себе набиваешь. Прыгнул к мине, так теперь тебя на руках носить? Промыть бы тебе душу соленой водой. Ишь, разошелся!
У Крылова повлажнели глаза, и уже ничего не скрывая, с болью в душе он сказал о том, что лейтенант плохо относится к Тане. Считает, что она распутная. Это же бесчеловечно! Таня добрая.
Коваленко озадачил его вопросом:
– А ты рассказал ему о ней? Кто она и что за человек? Нет. Выходит, сам ему не доверяешь. Ты к нему с закрытым сердцем, и он к тебе. Петух ты. Чуть что – в драку лезешь. Ну-ка, давай руку, давно пора укол сделать. Утром выпишу, если не будет температуры.
У полубака Грачева ожидал Скляров. Был он чем-то рассержен, и это Петр сразу заметил по глазам старпома – в них горели искорки, а лицо – серьезное, хмурое, нос заострился.
«Что еще стряслось?» – с беспокойством подумал Грачев.
Скляров кивнул в сторону радиорубки:
– Дым валит, а?
И верно, густые сизые колечки вылетали из иллюминатора, их подхватывал ветер, раздувал, унося куда-то в море.
– Там что у вас, печка?
– Никак нет.
– Значит, курят, – голос старпома посуровел. – Накажите виновника своей властью.
Петр рванулся к рубке. Открыл дверь и удивился – у стола стоял Симаков. Увидев лейтенанта, он мигом спрятал папиросу в кулаке.
– Вы? – только и спросил Грачев.
– Виноват. С вахты сменился, ну и… – Симаков умолк, пряча глаза.
– Вот ты какой, Федор… – задумчиво протянул Петр. – Исподтишка, да? А я должен за вас краснеть перед старшим помощником?
– Ну, что тут страшного, товарищ лейтенант? – развел руками матрос. – Ведь пустили же Гончара без шинели за голиками, и не беда. Просто старпом у нас придирчивый.
«Слышал, как я со Скляровым препинался, вот и себе позволяет, – подумал Петр. – А что, с меня, командира, взял пример…»
– Обсуждать действия старших я вам не позволю, – «строго сказал Грачев. – А за курение в рубке объявляло выговор.
Есть, выговор, – уныло протянул Сиваков.
Петр задумчиво стоял на полубаке. Мысли его вновь вернулись к Крылову. Где-то в глубине души он стыдился того, что вот так при докторе заговорил с матросом о женщине. Кому приятно выслушивать упреки о человеке, который тебе дорог? Вот он, Грачев, неотступно думает о своей Ленке, она для него лучше всех на свете. Так почему Крылов не может гордиться своей Таней? „Не могу, люблю ее…“ – эти слова матроса так крепко врезались в голову Петра, что он никак не мог уйти от них. Он шагал по кораблю, подавал различные команды. Но матрос маячил перед глазами. Уставничок… И чего он, собственно, обиделся? Неужели подумал, что Петр хочет разрушить его любовь?
„Схожу к нему“, – решил Грачев.
Крылов, казалось, спал. Он подставил лицо солнечным зайчикам, закрыв глаза. Петр и сам не знал почему, но все больше он привязывался к этому парню. Льдинки в их отношениях все таяли, и это радовало лейтенанта. Петр стоял рядом с койкой, он даже слышал, как глубоко дышал матрос. Но вот Крылов открыл глаза:
– Ко мне?
Петр мягко улыбнулся:
– А еще к кому же?.. Вот что, товарищ Крылов, – подчеркнуто официально сказал Грачев, – за смелый поступок командир корабля поощряет вас пятью сутками отпуска.
Крылов удивленно глянул на лейтенанта.
6
С моря тянуло холодным ветром. Крылов озяб на палубе, пока выкурил папиросу. Он смотрел на угрюмый берег. Далеко на сопке чернел дом Тани. Ему не терпелось скорее увидеть ее.
– Крылов, а я вас ищу, – к нему подошел Зубравин. – Заступите дневальным по кубрику.
– Я на сутки освобожден от вахты, – ответил Крылов. – Вы уж, товарищ мичман, не очень-то…
Зубравин покачал головой:
– Устава не знаешь, товарищ Крылов. От вахты освобождает не доктор, а командир. А потом, совесть поимей. Ты вот в лазарете лежал, а кто за тебя службу нес? Хлопцы, твои друзья. И, замечу, никто не хныкал. Считаешь, я не прав – сходи к лейтенанту. Он там, в каюте…
Крылову никто не ответил на стук, тогда он открыл дверь каюты. Грачев спал за узким столом (было время послеобеденного отдыха), положив голову на полусогнутую руку. Рядом лежали ручка и листок бумаги.
„Ленулька, милая, скука по тебе страшная. Пишу и вижу тебя всю – твое лицо, твои губы…“ – быстро прочел Игорь.
Ленулька… Ишь, какие слова сыплет. Вот тебе и сухарь лейтенант. Он только сейчас заметил, что спит Грачев в неудобной позе. Умаялся, лег бы в постель. А письмо-то какое. Любит… Ему Ленка дороже всего, а мне – Танька. Так что же ты, Грач, попрекаешь? Ножом ты меня полоснул по телу. Может, и вправду ты прав, что Таньке Кирилл по душе, а я так, чтоб не было ей скучно? Может, глазки мне строит, а я-то, дурень, страдаю… Только шутки со мной плохи, могу и руку поднять похлеще Кирилла…
Крылов осторожно расстегнул Грачеву воротник кителя, чуть приподнял голову и положил под нее свернутое полотенце. „Спи, Грач, а я пойду. Заступлю дневальным. Пусть мичман успокоится. Ему бы только устав соблюсти…“
А Петру снился сон. Лена приехала к нему. Такая сияющая, красивая. Царевна! Он целует ее и спрашивает:
– Где твои косы, стрекоза?
– Отрезала.
– Почему?
– Андрею нравится короткая стрижка. Вот такая. – И Лена медленно поворачивается.
Тут он проснулся. Рядом стоял Серебряков. Грачев вскочил, застегнул китель:
– Задремал, товарищ командир.
Серебряков сел, снял фуражку.
– Ты что старпому нагрубил? – спросил он, смерив лейтенанта суровым взглядом.
Петр покраснел. По лицу капитана 2 ранга было видно, что настроен он решительно и вовсе не собирается гладить по головке. Но ведь Скляров накричал на него, как на мальчишку и он…
– И вы решили ответить ему тем же? – докончил Серебряков его мысль. Командир говорил взволнованно, то и дело покашливая в кулак и не сводя глаз с Грачева. Петр пытался возразить командиру, но тот ссылался на факты, которые не опровергнуть.
– Я вам причинил много хлопот, – глаза Петра заблестели. – Но я могу уйти. На тральщик, куда угодно, только бы избавить вас от неприятностей.
Серебряков посмотрел на Грачева, осуждающе. Его больно ранили слова человека, которого он любил, как родного сына. „Я могу уйти“. Эх, лейтенант. Разве это поможет? И на тральщике ты должен быть хорошим моряком. Молчал и Петр, вытянув руки по швам. Потом выдавил:
– Тяжело мне…
– Верю, – капитан 2 ранга качнул головой. – Служба у нас такая – плавать не легко. Я вот скоро четверть века на море, и всегда мне было тяжело, – Серебряков откашлялся. – Быстро ты загораешься, в драку лезешь. Я не против драки, если она на пользу делу, а не в угоду самолюбию. Ломай свой характер. Ты ведь с людьми не умеешь ладить. Все окриком да окриком. А то забыл, что иных грозностью только озлобишь. Ты их душевностью, душевностью. Сочетай строгость и доброту. Умело сочетай, не то или в сухаря превратишься или в этакого добряка, у которого все вверх тормашками летит. Люди у нас хорошие. Возьмем Зубравина. Это же силища, а не человек. Недавно брата потерял. Держится орлом… А перед старпомом извинись.
Тяжелые шаги Серебрякова стихли где-то на палубе.
Грачев свернул полотенце, недоумевая, кто положил его под голову. Он быстро дописал письмо и сошел на берег. У почты встретил Серебряковых.
– Наш на корабле? – спросила Надежда Федотовна.
– У себя. Собирался домой.
Надежда Федотовна засыпала Петра вопросами, как ему море, здорова ли жена и когда приедет. Он едва успевал отвечать ей. Ира держала мать под руку, слегка наклонив голову, и внимательно слушала.
– Учится моя, наверное, сдает экзамены, – вздохнул Петр.
– Музыка – штука сложная, – заметила жена Серебрякова. – Ира вот тоже вечерами сидит, некогда и в Дом офицеров сходить.
– Мама сказала правду, – и девушка огорченно добавила, что никак не разучит „Лунную сонату“ Бетховена. Не могу прочувствовать отдельные моменты, не пойму я эту вещь. Многих оттенков не улавливаю.
Петр рад был сообщить, что Ленка чудесно исполняет сонату. Раньше он и сам не верил в ее талант, а потом о ней заговорили в консерватории.
– У Лены, видно, больше опыта. Приедет – мне поможет. Не возражаете? – Ира лукаво улыбнулась.
– Нет, я не против. Буду рад.
Надежда Федотовна неожиданно спросила, почему Петр не пришел к ним в субботу, ведь обещал?
– Дежурил.
Ира лукаво перебила:
– Не заставляйте себя ждать, а то пожалуюсь папе, – шутливо добавила она.
Петр невольно загляделся на девушку. Но все-таки Лена красивее. Петр долго смотрел им вслед. Потом опустил письмо.
На корабль вернулся грустный. Достал из ящика фотокарточку жены. „Горе ты мое, Ленка. И счастье“.
В каюту без стука вошел флаг-связист. Грачев спрятал фотокарточку. Голубев уселся на край койки, попыхивая сигаретой. В уголках губ появилась усмешка.
– По жене скучаешь? – спросил он, играя перчатками.
Петр замялся.
– Есть малость.
– И с Ирой любезничаешь? – прищурился Голубев.
Грачев понял. Как-то Кесарев говорил ему, что Голубев не женат, в последнее время стал приглядываться к Ире. Петру захотелось уколоть флаг-связиста. С напускной серьезностью он сказал, что Ира нравится ему, вот и любезничает. Чудесная девушка.
– Весьма мило! – сжал перчатки Голубев. – Видел вас у почты. Опять в гости приглашали?
– Угадали, – вызывающе ответил Петр и поинтересовался: – А вам, простите, какое дело? Здесь уж я не обязан докладывать.
Голубев уронил сигарету. Потом поднял ее, смял:
– Я Ирку ненавижу. Вчера взял билеты на спектакль, звоню ей домой, а она ушла к подруге.
Он выкрикивал, что Ира сама увивалась за ним, часами просиживала на причале, все его ждала. А вот в последнее время ее будто подменили. Ведет себя как девчонка. Хуже того, Серебряков ей потакает, вмешивается в их отношения.
– Каверзная девка, дурак, что связался с ней…
Петр прервал его:
– Я вас не понимаю, скажите ей об этом. Ей, а не мне.
Голубев промолчал. Нагнувшись, он подобрал на ковре спичку, положил в пепельницу и уставился тяжелыми глазами на Грачева. Потом глухо выдавил:
– Она стала избегать встреч со мной. С тех пор, как ты приехал. А раньше сама зазывала…
„Врешь“, – усмехнулся про себя Грачев.
– Ира по натуре влюбчивая, а ты этим пользуешься, – откровенно добавил Голубев.
На виске у Грачева задергалась тонкая жилка.
– Это же подло! – возмутился Петр.
– Сам ты подло поступаешь! – лицо флаг-связиста покраснело, на лбу заблестели капельки пота.
И вдруг Петр почувствовал запах водки. Ну, конечно же, Голубев пьян.
– Успокойтесь. Зря шумите.
– Зря? – загремел Голубев. – Я все вижу! Меня не проведешь! В искусство Иру посвящаешь? Тоже мне Стасов нашелся!
Петр стал уверять флаг-связиста, что ходил он к Серебрякову, другу отца, а не к его дочери. Ира вовсе его не интересует, ведь он давно женат, разве Голубев не знает? Скоро вот Лена приедет. Тот выслушал его до конца, не обронив ни слова, натужно поднялся и в упор глянул на лейтенанта:
– Не пытайся с ней шашни заводить, понял? – И ушел, сильно хлопнув дверью.
Петр задумался. Он не понимал, что общего могло быть у Иры с Голубевым. Какие-то они разные…
