Текст книги "В синих квадратах моря (Повесть)"

Автор книги: Александр Золототрубов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

«Ты сам кляузник», – мысленно ответил ему Петр.

– Тяжело вам на корабле, вот бережок – в самый раз, – продолжал Голубев. – Я так и сказал адмиралу. Но Серебряков против. Он, как известно, ваш защитник. Не мудрено, ведь Ира…

– Я прошу вас… – вспыхнул Петр.

Колючие глаза Голубева уставились на него.

– А в море-то слезки льем, а?..

Петру стало зябко, и он задраил иллюминатор. Было слышно, как в кают-компании кто-то играл на пианино. Музыка чем-то напоминала ему рычащее море. Сходить к адмиралу?..

Шумно в кубрике. Моряки спорят о романтике, ссылаются на авторитеты. Но, когда Леденев поднялся с банки, разом все стихли.

– Я тут достал дневник одного подводника, – начал Леденев.

Скупые, лаконичные записи. Днем и ночью на глубине и у берега заносил в свою тетрадь детали и события командир лодки капитан-лейтенант Василий Грачев. Пожелтевшие листки… От них веяло морем, пахло гарью и порохом. Моряки, затаив дыхание, слушали замполита, будто не он, а тот самый командир лодки стоял перед ними.

«…Весь день были на позиции у вражеского берега. Ночью торпедировали танкер. Ну, а что нам принесет утро?..

На рассвете сигнальщик обнаружил конвой. Два транспорта и три корабля охранения. Атаковать! Через несколько секунд мы услышали два взрыва. Фрицы пошли кормить рыбу. Теперь надо уходить от преследования. Изменили курс. Акустик услышал шум винтов „охотников“. Нас забрасывают глубинными бомбами. В кормовой отсек хлынула вода.

Трое суток на глубине. Выдюжили! В бухту входили под залпы…»

«…Погиб коммунист Артем Коваль. А мне все кажется, что он сидит рядом. Ночью это случилось. Мы поставили на фарватере мины, а на рассвете в брюхо транспорта пустили торпеду. Фашистские катера забросали лодку бомбами. Кормовой отсек залило водой. Коваль успел задраить переборку, и в другие отсеки она не пошла. „Ты рискуешь, Артем“, – сказал я матросу по телефону. Он ответил: „Воды не боюсь, я ж дельфин“. Артем не молил о помощи и тогда, когда захлебывался в отсеке. К вечеру устранили аварию и всплыли. Артем был мертв.

В этот же день пять матросов вступили в партию».

«…Всю ночь стоял у перископа. Утром уснул на час, и так рад – во сне виделся с Любашей. Она сказала: „Вася, теперь ты – отец“. Ура, да здравствует сын! Сил у меня прибавилось…»

«В тыл врага высадили пятерых разведчиков из батальона морской пехоты. Счастливого пути, ребята! Их командир. – высокий бородатый моряк – пожал мне руку и сказал: „Ждите нас на этом самом месте завтра на рассвете. „Языка“ надо взять“.

Весь день неподалеку от фиорда мы лежали на грунте. Скучища! Ребята сердились: „На фронте вовсю наши бьются, а мы слоняемся без дела!“ Эх, ребята, может, от „языка“ зависит судьба операции, а вы хнычите?.. Сам я тоже сомневался, чтобы так быстро разведчики сцапали фрица.

И вот мы снова подошли к берегу. Темно, хоть глаз коли. Где вы, разведчики? Потом боцман заметил белый огонек – условный сигнал. Всех взяли на борт. Одного разведчика ранили в ногу. Он улыбался: „Фриц, гад, тяжелый, еле дотащил. Гляди, командир, у него на рукаве жестяной эдельвейс – любимый цветок Гитлера“. Это был дюжий егерь из корпуса „Норвегия“ генерала Дитла. Впервые мы видели живого фашиста».

«…Чуть не погибли из-за халатности акустика. Отвлекся на вахте и прозевал шумы вражеского корабля. Нас засекли и стали забрасывать глубинными бомбами. Пять напряженных часов. Вышло из строя рулевое управление, лодка набрала много воды. Погас свет. Спаслись чудом.

Вот цена оплошности одного человека!»

«…В базе экипаж пополнился молодежью. В море во время торпедной атаки нас обнаружили. Долго лежали на грунте. Кончался воздух. „Держитесь, враг еще не ушел, он подстерегает нас“, – сказал людям. Высокий белобрысый новичок испуганно закричал: „Я хочу жить, я не хочу умирать!“ Это был трус.

О чем я думал в этот вечер? Не дай бог у меня будет такой сын. Не переживу».

«…Прибавилось седин.

После торпедной атаки форсировали минное поле и подорвались. Третий отсек залило водой. Долго осушали его. Тщетно пытались продуть главный балласт. Воздух в баллонах весь израсходовали. Решили взять из торпед. Трое торпедистов пытались подсоединить к ним шланг, но удалось это сделать лишь боцману».

«…Полосатая тельняшка. Я даже сам не подозревал, какая магическая сила заключена в ней.

Уходили из фиорда. По сообщению самолета-разведчика ожидали конвой. Но кораблей не было. Потом нас обнаружили „юнкерсы“ и вскоре навели на наш след свои тральщики. Легли на грунт. Бомбы рвались где-то неподалеку. Но вот все стихло. Я приказал подвсплыть под перископ. У берега, кабельтовых в десяти от нас, стояли два тральщика и большой транспорт. Торпедная атака!..

И на этот раз мы не промахнулись. Обозленный враг рыскал над нами, бомбил. Взрывом чуть не опрокинуло лодку. Тяжело ранило боцмана. Весь день лежали на грунте. Боцману все хуже и хуже. На подходе к бухте он надел тельняшку и попросил вынести его на палубу. „Морем хочу подышать“.

Говорят, командиры не плачут. А я плакал».

«…Торпедист Коля Мажура получил письмо от брата-танкиста. В селе под Ростовом погибла вся семья. Бомба попала прямо в убежище. Коля сдерживал слезы: „Товарищ командир, сестренке-то семь лет“.

На другой день вышли в море. Торпедировали транспорт. Это – за семью Коли!»

«…Ты слышишь нас, родная земля?.. После торпедной атаки уходили на глубину. Вражеские „охотники“ забросали нас бомбами. Затопило кормовой отсек. Матрос Синцов один на один остался с водой. Заделал пробоину. Когда к нему добрались, он улыбнулся краешками губ. „Устал я, товарищ командир. Поспать бы…“

Из отсека откачали всю воду, и только тогда оторвались от грунта. Ушли из лап смерти. Спасибо тебе, Саша Синцов!»

«…Все спят в отсеках, один лишь Сергей Коцюба не сомкнул глаз. Перед ним лежит письмо от матери. Погиб отец-летчик. Коцюба просится на фронт. „Я хочу фашистов бить и бить. Я хочу мстить!“ Чудной ты, Сергей! Разве мы не сражаемся? На каждом шагу опасность.

Через неделю формировался батальон морской пехоты. Мы проводили и Сергея».

«…Всю ночь ставили мины, всплыли на рассвете. Море сонно плескалось у борта. Боцман зорко всматривался в дымку. Берег был далеко. Взяли курс к фиорду. Вскоре заметили вражеское судно. „Боцман, ныряй!“

Судно взлетело на воздух».

«…Ночью всплыли. Тихо в море, на небе хороводят звезды. – Раньше их почему-то не замечал. Звезды словно шепчут. О Любаше шепчут. Как там она?»

– Товарищи, я прочел вам некоторые эпизоды из жизни экипажа подводной лодки, – сказал замполит Леденев.

Петр Грачев, проходя мимо кубрика, услышал его голос. Он остановился, не решаясь зайти. А Леденев продолжал:

– Он был героем, Грачев-старший. И сын в отца. Помните случай с миной?..

Петр поспешил в каюту. Он собрался съездить в город, но Серебряков сообщил ему: в море, торпеду испытывать.

У Грачева сорвалось с губ:

– Зачастили… – И, улыбнувшись, добавил: – Я уже полюбил корабль. И воды не боюсь.

«Полюбил корабль». Серебряков почувствовал, как защемило сердце.

Корабль. Палуба. Трапы. Мостик. Маленькие каюты и кубрики. Походы. Штормы.

Корабль. Это частица Родины. Дом моряка. Нет, не мог Серебряков равнодушно произносить это святое для него слово. Помнит он, как безусым юношей ступил на палубу эсминца. Кубрик показался ему тесным и неуютным. Но прошли года, и все мальчишеское выветрилось. В скольких походах он участвовал? Не сосчитать. По сигналу боевой тревоги мигом вскакивал с койки и – к орудию. За бортом ухали вражеские бомбы, кипела вода. Падали раненые и убитые. Палуба была скользкой от крови. Потом – победа. Многие моряки уезжали по домам, брали в руки мастерок и лопату и снова возводили то, что разрушил враг. А Серебряков остался на корабле. Годы, годы… Седина на висках, словно осела на них морская соль. Море вошло в его жизнь самым главным. Здесь, на корабле, Серебряков чувствовал себя по-настоящему счастливым.

– Эх, Петя, не так просто полюбить корабль, – сказал Серебряков.

Петру стало грустно.

– Вы меня за салажонка считаете…

– А ты докажи, что нет. Все Голубев да Голубев. За себя учись отвечать.

– Не отрицаю. Но флаг-связиста я давно понял… – задумчиво сказал Грачев.

– Не ершись.

– Да я так…

А в душе Петр подумал: «Черт с ним, с Голубевым. Он уедет на учебу, а вот я…»

Серебряков ушел к себе. Петр собрался на мостик, но тут к нему подбежал рассыльный Савельев:

– Вам звонят из Ленинграда.

Грачев взял трубку и сразу услышал голос жены:

– Петя, здравствуй. Я так рада, что дозвонилась. Ты слышишь?

Гулко забилось сердце. Петр никак не мог сообразить, что отвечать. А трубка спрашивала: почему он молчит, разве не узнал Лену? Ей надо серьезно поговорить с ним. Она много перестрадала. Ей плохо, очень плохо, и он должен помочь…

Петр бросил трубку на рычажок. С минуту он стоял в каком-то оцепенении, потом у трапа прислонился горячей щекой к холодному телу орудия. Густое облако накрыло луну, и море сразу почернело. Около рубки дежурного вспыхнула спичка, выхватившая из темноты скуластое лицо старпома Склярова. Он прикурил, что-то сказал рассыльному. Петр только услышал свое имя.

– Вас опять к телефону, – сообщил ему матрос.

Петр не спеша пошел в рубку.

– Кто это? Ах, снова ты…

– Петя, нас кто-то разъединил. Я умоляю, выслушай меня… – голос ее куда-то пропал, а когда появился снова, наткнулся на голос дежурного: «Нет Грачева, ушел».

Петр лежал на койке и неотступно думал о Лене. Что с ней? Неужели тут какое-то недоразумение? Раньше Петру казалось, что именно так. Но после того памятного разговора с тещей все стало ясно. В нем с новой силой вспыхнула обида, и он уже раскаивался, что подходил к телефону. Не нужна она ему, Ленка. У нее теперь другой.

Послышались чьи-то шаги. Петр встал. Это – мичман Зубравин.

– Товарищ лейтенант, выход переносится.

«Ах, черт, поздно все же ехать в город», – огорчился Грачев. Он спросил, нет ли замечаний по радиовахте, и когда услышал, что Крылов подменялся, чтобы отправить отцу телеграмму (Степану Ильичу исполнилось шестьдесят лет), к удивлению мичмана, пожал плечами:

– И что в этом плохого? Придирки строить не надо, Степан Федорович. Придирка – командиру минус в его работе с людьми. Тут все надо по совести. А ты сух с людьми, в душу не любишь заглядывать.

Видно, не по душе пришлись эти слова мичману, потому что он хмуро надломил брови, зачем-то взялся за козырек фуражки.

– Может, и сух я, но прощать грешки матросу не стану. Мне порядок нужен. Крылов дал крен – отвечай. А то еще с женщиной связался…

Грачев прервал его:

– Крылов любит Таню.

Зубравин покраснел.

– Ну вот. А теперь пойдемте со мной на узел связи. Кое-что получить надо.

3

Голубев не сводил глаз с адмирала. Журавлев молча читал его рапорт, хмурился, тер пальцами подбородок. Положил рапорт и стал вслух перечислять: Грачев чуть не сорвал стрельбы, не умеет ладить с людьми, самолюбивый, море ему в тягость, он больше мечтает, чем делает.

– Что значит – не умеет ладить с людьми?

Флаг-связист пояснил, что на лейтенанта сердятся его подчиненные. Мичман Зубравин даже просился у Серебрякова списать его на другой корабль. Крылов тоже хотел уйти, но его отговорил Леденев.

Адмирал неожиданно спросил:

– Скажите, у вас есть своя мечта?

– Мечта? – удивился Голубев. – Конечно, есть. Академия.

«Я так и знал…» – Адмирал снова стал читать рапорт. Потом положил его в папку.

– Судьбу Грачева решим после учений. Кстати, на «Бодром» были? Сходите. Корабль готовится в ответственный поход. Лично все проверьте, помогите лейтенанту. А насчет вашей учебы… – Адмирал на секунду задумался. – Я не против. Вернусь из похода и подпишу документы. Вам бы тоже не мешало сходить в море.

Голубев замялся: он рад, но на эсминце, стоящем в ремонте, заводские монтажники ставят аппаратуру, и желательно быть там.

– Добро, оставайтесь.

Голубев радовался – значит, он сможет сходить к Ире. Не будет Серебрякова, не будет Грачева, а с Надеждой Федотовной он найдет общий язык.

Голубев поспешил на «Бодрый» в самом лучшем настроении. На кормовой мачте Крылов и Гончар крепили новую антенну. Надо бы еще петлю наложить, да провода не хватило. Сбегать в радиорубку? Выслушав Крылова, флаг-связист подергал антенну – не провисает, держится, не стоит зря тратить время, а то не успеет в Дом офицеров на спектакль.

– Сойдет и так. Теперь беритесь за другую.

И ушел с корабля.

…Море глухо ворочалось, струнами натягивая швартовы. Колючий ветер нагонял крутую волну, сыпал в лицо мелкими брызгами. Гончар ежился и досадливо бурчал:

– Брр… Холодище. Слышь, Игорь, может, сходим в кубрик? А то у меня зуб на зуб не попадает. Успеется с антенной.

Крылов с укором возразил:

– Эх ты, мерзляк! Нет уж, дружок, раз велено – трудись! – Он подал Косте изоляторы антенн, покрывшиеся слоем соли, и велел почистить их. Но Гончар замешкался: руки у него замерзли, а тут еще палуба скользкая, того и гляди шлепнешься за борт. Тогда Крылов быстро все сделал сам.

– Порядок! А ты робкий, Костя. Скажи – и Крылов выручит. Только не стесняйся.

Всю обиду Гончара как рукой сняло. Вот он какой, Крылов, разве будешь на него обижаться!

– Нажимай. – Игорь посмотрел на свои часы. – Ого, уже пора! Тащи все инструменты в рубку, а то я тороплюсь на берег.

– Я уберу, беги.

У самой рубки Крылова окликнул Коржов. Он сдвинул к переносью белесые брови, отчего его лицо стало каким-то обиженным.

– Вы кто будете? – спросил боцман.

– Да вы что, не знаете меня? – не понял Крылов.

– По уставу отвечайте, – сердито пробасил боцман, еще сильнее насупив брови.

– Ну, матрос…

– Так-то оно так, – протянул мичман. – Но не просто матрос, а член экипажа легендарного эсминца. А ежели так, то что ж вы делаете? Кому это оставили? – боцман указал на кусочки ветоши. – Беспорядок! Дома небось до ниточки все подтерли бы. А тут пусть дядя уберет!

– Виноват, – бойко отрезал Крылов, а сам испугался, как бы боцман не доложил Грачеву: тот, чего доброго, не пустит на берег.

Боцман помолчал немного и заключил:

– Прибрать шкафут до блеска! Вот швабра, голик – приступайте!

Крылов понял: уговаривать боцмана бесполезно – и молча принялся за дело, ловко орудуя шваброй. Его тревожила мысль, что он опоздает на берег, и Таня куда-нибудь уйдет. Не прошло и полчаса, как шкафут заблестел. Доложил боцману. Тот придирчиво осмотрел палубу.

– Неплохо, но можно было лучше.

– Учту, товарищ мичман.

Игорь прыгнул на причал. Неужели Таня, не дождавшись его, ушла? Сама же звонила… Крылов взобрался на крутую сопку. Здесь, у мостика, всегда весело щебетал ручеек. Вот точно такой же голосок и у Феди. «Как он там, сын? Может, ни разу меня и не вспомнил? А я маяк ему смастерил». Неожиданно Крылов увидел Иру Серебрякову. Игорь свернул к берегу, стараясь пройти незаметно. Но Ира окликнула его:

– У меня к вам просьба.

Крылов сдержанно ответил:

– Боюсь, не выполню. Я очень тороплюсь.

– Торопиться не стоит, – усмехнулась Ира. – Она уже ушла.

– Кто?

– Таня. Муж за ней приходил.

«Выследил. Как же она так неосторожно!»

– Давно ушла?

– С полчаса.

– Она ничего не передавала?

– Нет.

Ира сочувствующе посоветовала ему сходить к ней домой.

– Да нет… – сплел пальцы Игорь.

– Неловко? А вы найдите какой-нибудь повод. Надо сходить. Муж у Тани страшный, бьет ее. И мальчика бьет. В садик не пускает. Плавал на сейнере и оттуда выгнали. Теперь бродяжничает. Мать, и та ушла от него.

Крылов крутил пуговицу на бушлате, а Ира продолжала говорить ему о том, что Кирилл запугал Таню. Зря она ему все простила.

– Я советовала уйти из дому, но куда ей деться с ребенком? У нас сосед милиционер, я хотела заявить ему, но она стала упрашивать меня, чтобы молчала. «Убьет меня Кирилл, если узнает, что жаловалась». Ну, что ж вы молчите? Вы ж ее… – Ира осеклась, не зная, как лучше выразиться. – Вы же… любите Таню? Или у вас уже все прошло? Ну, ладно, ваше дело. Я прошу о другом – передайте Грачеву вот это, – она протянула Крылову письмо. – Очень прошу, я завтра уезжаю и не смогу увидеть его сама. Вы уж не забудьте.

Крылов машинально сунул конверт в карман. Что делать, что делать? Морду набить этому Кириллу, что ли? Промолчать? Сделать вид, что ничего не знаешь?.. Крылов зашагал к белевшему на сопке домику с верандой. В коридоре прислушался. Кто-то тихо всхлипывал.

«Плачет», – Крылов рывком открыл дверь. Таня сидела на диване.

– Игорек… – Она встала, как-то странно одернула халат и, подойдя к нему, ласково прижалась лицом к его щеке. Простонала:

– Ох и тяжко мне…

– Ты что, Тань?

Ей, видно, было очень тяжело, потому что она вся побледнела, в ее глазах было столько печали, что, казалось, вот-вот брызнут слезы и тогда Игорю самому станет больно. Лучше уж пусть не плачет Таня – не терпел он слез.

– Кирилл избил меня… – Она расстегнула на халате пуговицы. – Вот он что сделал…

На ее груди были кровоподтеки. У Крылова сжались пальцы в кулак.

– Погоди, я переоденусь…

Таня ушла в другую комнату. Через минуту вернулась в строгом светлом платье. Крылов сказал:

– Я вас заберу отсюда.

– На корабль? – Она усмехнулась. – Никуда я не пойду. У меня свой дом – пусть Кирилл уходит.

В коридоре послышались чьи-то шаги. Раздался грубый мужской голос:

– Жена, где ты? Поди сюда.

Таня сжалась, испуганно глядя на дверь.

– Кирилл… – прошептала она и вышла к нему.

Муж стоял, широко расставив ноги. Он был пьян.

– Опять нализался? И не ори – люди у нас.

– Это что же за люди? – Он рванул дверь и застыл на пороге, увидев Игоря. – Ах, морячок! Кто же тебя сюда позвал?

– Я! – Таня заслонила Крылова. – Ну, вот что, Кирилл, жалела я тебя, особенно когда в тюрьме сидел, терпела все твои пакости. Сколько горя хлебнула. А теперь – хватит. Не муж ты мне. Не муж!

– А кто тебе муж? – с перекошенным от гнева лицом крикнул Кирилл. – Уж не этот ли матросик?

Она, конечно, уже давно поняла, что с Кириллом ей больше не жить, что то святое чувство, которое раньше питала к нему, исчезло, а вместо него в душе поселилась неприязнь. Не о себе пеклась Таня – себя ей было не жаль. Жаль сына. Не хотела давать его в обиду. Ведь кем он вырастет, если отец так распустился, если в нем ничего нет доброго?.. Она взглянула на мужа:

– Знаешь, Кирилл, я жить с тобой больше не могу…

Он не дал ей договорить.

– Ах ты, рыжая… – Кирилл выхватил из кармана куртки нож и бросился на жену. И в это мгновение Крылов рванулся ему навстречу, ловко перехватил руку рыбака и резким ударом в грудь свалил его на пол. Звякнул нож. Игорь наступил на него ногой.

– Кого бьешь? Эх ты, герой!..

Кирилл поднялся. В его глазах кипела злость.

– Ты, матросик, потише тут… Муж я. Законный. А ты?..

Игорь грустный возвращался на корабль.

4

Петр любил по вечерам сидеть у моря. Он даже место себе облюбовал – неподалеку от причала, у скалы, что гранитным картузом нависла над водой. Здесь тихо и уютно, как в каюте. Перед глазами – все как на ладони. Небо. Вода. И солнце. Вот оно сейчас рыжее, как пшеничный колос, опустилось над морем. Подожгло края лохматых туч, окрасило корабли и причалы. И почудилось вдруг Петру, что он в родном селе, сидит под кручей. И не море перед ним, а тихая, заросшая камышом речка. Во дворе на печи мать варит в чугунке картошку.

– Петрусь, может, не надо тебе на море? Уедешь, а каково мне тут? Шел бы в механики.

Он бросал в речку камешки, говорил:

– Маманя, а батя что завещал? Поеду учиться в Ленинград. Потом заберу тебя на Север.

Мать махала рукой:

– Куда уж мне? Вот женишься, так буду внуков нянчить.

«Женился, да горько на душе», – вздохнул Петр.

Он глянул в сторону причала. Спят корабли, прижавшись друг к другу бортами, как родные братья. Все спят, только вахтенные прохаживаются на палубе. А Петру спать не хочется – одолевают мысли. И одна из них настырно сверлила мозг – как дальше сложится его судьба? А тут еще этот поход… Сейчас море ласковое, спокойное, как уснувшее дитя. Но кто знает, каким оно будет завтра? На корабле пойдет и адмирал Журавлев. Испытание нового оружия потребует большого напряжения. Впрочем, ему уже все равно. Вот вернется с моря и уйдет с корабля. Куда-нибудь на берег…

У самых ног Петра упал камешек, другой плюхнулся в воду. Грачев обернулся. У валуна, поросшего сизым мхом, стояла Ира в зеленом шерстяном платье и белой кофточке.

– Добрый вечер, – весело сказала она и бросила в воду камешек.

Петр поднялся с земли, ответил ей дружеским приветствием и, не зная почему, спросил:

– Где же ваш Голубев?

Ира посерьезнела. Она подошла к нему совсем близко. Он даже успел разглядеть в ее глазах искорки.

– Что вам дался Голубев? – сердито спросила она. – Жить без него не можете? Скажите ему об этом. Ему, а не мне.

А про себя она подумала:

«Нет, видно, еще не отдал ему письмо Крылов».

Тон, с каким заговорила девушка, несколько обескуражил Петра, но он и не думал сдаваться. Ишь, как хитрит! Вчера сам видел, как Ира у этой самой скалы любезничала с флаг-связистом, а сейчас делает вид, что тот не интересует ее.

– Он просит вашей руки? – спросил Грачев.

В глазах Иры опять запрыгали огоньки.

– Вы ошиблись. Я прошу его руки. Я целовала Голубева. Ох и сладкий он. А вам что, завидно?

Ну это уж слишком. Петру захотелось резко ответить ей, но под ее укоризненным взглядом он вдруг сник, только и сказал:

– Извините…

Схватил с камня фуражку и зашагал к причалу.

Он не слышал, что сказала она ему вслед, не обернулся и тогда, когда трижды окликнула его. И только взойдя на палубу корабля, посмотрел на сопку. Там, на скале, стояла Ира. Она была похожа на вытесанную из камня статую…

Утром Голубев пришел на корабль веселый. На нем была новенькая тужурка, и весь он сверкал, словно в театр собрался. Любезно раскланялся с Грачевым. Поговорив о предстоящем экзамене на классность, он сказал:

– Просьба к тебе, Петр. Я уезжаю на учебу, так ты возьми у Иры мою фотокарточку. С ребятами в Гурзуфе снимался. Ты ведь вхож к Серебряковым? Кстати, Ира только о тебе и говорит. Лично я не советую с ней… Девочка с причудами. Нет, она вовсе не в моем вкусе. Так возьми фото, добро?

В его голосе Петр почуял скрытую издевку.

– Я, кажется, не состою при вас адъютантом?

Голубев небрежно подмигнул.

– Чего робеешь? Ира – кокетка, то одному глазки состроит, то другому. Она ищет выгодного мужа…

– Подло клеветать, товарищ капитан третьего ранга, – у Петра сжались пальцы в кулак.

Глаза у Голубева сузились:

– Побереги нервы, лейтенант. Петух… без золотого гребешка.

…Радисты во главе с мичманом Зубравиным тщательно готовили аппаратуру. Гончар возился у щитка, слушая Симакова, который рассказывал о молодом сигнальщике. Вчера новичок заступил на вахту. Когда Некрасов спросил, что видите, тот доложил: «Птичье перо». Старшина рассердился, полагая, что новичок шутит. Но матрос не шутил: справа по борту он действительно заметил перо. «А я прозевал», – подумал Некрасов и приказал новичку доложить дежурному по кораблю, что Жемчужный снялся с якоря. Матрос так и сделал. Кесарев удивленно посмотрел на него и тут же рассмеялся, показывая на небольшой островок, пятаком возвышающийся над водой. Это и есть остров Жемчужный.

– Шутник Некрасов, – вмешался в разговор мичман Зубравин. – Отомстил за птичье перо.

– Я бы послал этого салажонка на клотик чай пить, – заметил Крылов. Согнувшись, он копался в рации, потом включил приемник. В телефоны ударил водопад морзянки.

– За вас я боюсь, Крылов, как бы не зашился на передаче, – сказал Зубравин. – Весь день на шлюпке ходил. Рука, небось, дрожит?

Игорь молчал.

Квалификационная комиссия собралась в кормовой радиорубке. Голубев сидел за узким красным столом, наутюженный, гладко выбритый. На всех кораблях он принял экзамены, и никто не огорчил его. Три боевые части наблюдения и связи стали классными. Адмирал Журавлев высказал ему свое удовлетворение. Вот только Грачев остался. Вообще-то надо бы проучить лейтенанта, засыпать пару человек…

Старшина Русяев встал из-за стола, протянул Голубеву бланк. Чистая работа, первый класс!

– Кто следующий? – флаг-связист увидел Крылова. – Ах, это вы? Последний? Вот и хорошо.

Крылов сыпал в эфир точки и тире. Передав несколько групп текста, он вдруг почувствовал, как сильно напружинилась рука. Кисть стала словно деревянной и не прогибалась. Крылов помрачнел. Голубев сидел рядом, прижав к ушам черные колпачки телефонов. Пропуск, искажение, еще пропуск. Да что с ним? «Кажется, я был прав – шлюпка».

Крылов рукавом робы вытер бисеринки пота. «Погорел! Куда уж там первый, хоть бы второй…»

– Вместо «живете» даете «четверку». Ну-ка, начнем все сначала. – Голубев нажал секундомер.

Крылов, ускорил, темп передачи. Осталось совсем немного, но как тяжелеет рука! Только бы не напутать, только бы не напутать! Все-таки ошибся. Потом еще и еще…

– Плохо.

Это он сказал вслух, но флаг-связист, сверив текст, весело протянул:

– Первый класс!

«Смеется, что ли? Какой тут первый?» Но Голубев написал в журнале цифру 5 и положил ручку.

Ошеломленный и подавленный, Крылов вернулся в кубрик. Зубравин вопросительно уставился на него.

– Как?

– Первый, – пробурчал Крылов. Помолчал с минуту. – Таня стеснила вас?

– Отчего же? Всем места хватит. Да ты не волнуйся. Кирилл не явится.

– Прошу, лейтенанту ни слова. Потом. После похода.

– Понял, Игорь.

У башни орудия стоял Грачев. Крылов подошел к нему.

– Разрешите?

Матрос достал из кармана шинели письмо и протянул его лейтенанту:

– Ира просила отдать…

Ира? Вот еще…

Петр в каюте надорвал конверт. Перед глазами поплыли ровные строчки: «Петя. Я люблю вас. Пыталась это скрыть, но от себя не уйдешь. Я не знаю, что творится со мной. Мне кажется, что я сижу у подножия скалы, а на ее остром выступе – душистый цветок. Я карабкаюсь к нему, хочу сорвать, но достать не могу… Не смейтесь. Сегодня я видела вашу жену. В городе. Она стояла с Леденевым. Она очень красива. Очень…»

На этом записка обрывалась Петр свернул ее, неловко покосился на Крылова.

– Я забрал к себе Таню и сына, – не к месту вырвалось у матроса. – Пока они у Зубравиных, потом жилье найдем. Да, чуть не забыл, вас командир спрашивал.

Грачев молча зашагал по палубе.

В каюте Серебрякова вестовой делал приборку. Он сказал, что командир где-то на соседнем корабле.

– Посидите. – Матрос посторонился, пропуская лейтенанта к креслу, и несмело попросил: – Я тут радиоприемник мастерю. Сынишке доктора. Что-то не работает. Посмотрите?

– Давайте.

– Сию минуту.

Петр огляделся. Сколько книг у Серебрякова! Одна из них раскрыта. Петр приподнял обложку – «Вместе с флотом». Рядом с книгой на столе лежал листок бумаги, густо исписанный чернилами. Взгляд Петра невольно задержался на размашистой резолюции. Не сразу дошло до его сознания, что она имеет прямое отношение к нему. «Тов. Серебряков! Мое мнение – Грачева на берег. А ваше? Доложите после похода. Журавлев».

У Петра будто оборвалось что-то внутри. Он присел на стул, зачем-то стал пальцем тереть лоб. «Быть тебе на корабле, Грач, считанные часы, а потом тебя вышвырнут вон и скажут: балласт ты на корвете». Уж кто-кто, а Голубев обрадуется. Петру даже почудилось его остроносое лицо, и голос – въедливый, писклявый так и жег ухо. Не моряк вы, Грачев, а так себе – калюжник! Потом флаг-связист оближет губы и скажет: «М-да, молодость, пушок на губе…» Все, чем жил Грачев до этой минуты, мигом померкло. Он только видел перед собой листок бумаги с резолюцией адмирала. Ему что, адмиралу? Разве понять, как больно стегнули Петра эти строки? Да и почему это адмирал должен его жалеть? Есть рапорт флаг-связиста, есть упущения по службе – чего же еще надо? Убрать с корабля… Петр снова взял листок, подержал его в руках, потом положил на стол. Судя по резолюции, рапорт у Серебрякова находится со вчерашнего дня. Днем Петр был у командира, тот – ни слова. Значит, и он согласен, теперь только ему, лейтенанту, объявить решение. Может, для этого его и спрашивал Серебряков.

Грачев вышел из каюты, ничего не видя перед собой. У трапа ему повстречался вестовой.

– Товарищ лейтенант, куда вы? Я принес приемник. Товарищ… – Матрос сразу осекся, увидев бледное лицо Грачева. Петр чуть слышно сказал:

– Сходите к Русяеву…

На юте слышался голос баяна. Скоро в кубрике начнется концерт художественной самодеятельности. Недавно Петр репетировал с хором, а сейчас музыка была ему противна. Хотелось уединиться, никого не видеть и ничего не слышать.

– Товарищ Грачев, – раздался за спиной голос Леденева, – скоро концерт, а вы где-то ходите? Кстати, с нами в море пойдет Савчук. Командир и хотел сообщить вам это.

«Мне уже все равно», – вздохнул Петр.

Они подошли к кубрику. Замполит неожиданно сказал:

– Лена в Синеморске…

Петр не понимал, почему Лена заинтересовала Леденева. Ему даже показалось это смешным и неуместным. Он тихо сказал:

– Она мне звонила.

– Просила о чем? – после паузы спросил Леденев.

– Дал ей согласие на развод… – Петр запнулся: мимо проходили старшина Некрасов и молодой радист. Они спустились в кубрик, что-то весело напевая. – Что ей от меня надо, не знаю, ничего не знаю, – Петр рад был скорее уйти куда-нибудь, только бы не говорить о том, что так больно давит на сердце.

– Ну, ладно, не надо отчаиваться, – просто сказал замполит. – Пойдемте, там нас ждут.

5

Уже трое суток на корабле работали специалисты по вооружению из Главного морского штаба. Группу возглавлял инженер-конструктор Савчук. Евгений Антонович неотступно находился на палубе, он не уходил греться в каюту даже тогда, когда с моря дул стылый ветер. Адмирал Журавлев как-то во время утреннего чая в кают-компании заметил:

– Простудишься, ох и даст тебе бубны моя Юлька. А то еще и жене позвонит.

Савчук застенчиво улыбнулся, поправляя очки:

– Торпеда – это мое детище, и я не хочу, чтобы детище пустило слезки. Скорее бы в море.

Он уже говорил об этом адмиралу, но Журавлев лишь разводил руками: штормит море, где уж тут испытывать оружие. Можно совсем потерять торпеду.

Савчук сощурил глаза:

– Я вот войну вспомнил. Лодка несколько суток находилась на глубине: семь баллов море. И все же наш командир Грачев всплыл. Волнами бортовую обшивку сорвало в трех местах. Пришлось всю ночь чинить. Зато зарядили аккумуляторы, запаслись воздухом. – Он задумчиво посмотрел на море сквозь очки, потом сказал: – Я все о лейтенанте Грачеве. Петр капля воды – отец. Вы уж не обижайте парня.

– А ты, Евгений Антонович, вижу, заступаешься? – адмирал посмотрел на Савчука внимательно и, кажется, с укором. – С морем у лейтенанта размолвка. Оно и понятно – соленую воду глотать нелегко.

– Что, разве у него не получается? – насторожился Савчук.

– Сам у Грачева спроси, сам…

Помолчали. Потом Журавлев высказал свою обиду – почему это Савчук не пришел вчера к ним с женой? Весь вечер ждали, Надя пирогов напекла.