Текст книги "Хороший остров 3 (СИ)"
Автор книги: Александр Лиманский
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)
Глава 11
Серёга шмыгнул носом и долго молчал, собираясь с мыслями. Торопить его я не стал: собьётся и начнёт заново.
– Мы охрана, ну, были охраной, – выговорил он. – Нас четверо: я, Глеб и двое наших.
– Охрана чья?
– Одного мужика. Он нас в Дубае взял, перед самым отходом, за день или за два. Я ж говорю, мы его до этого и не видели. Позвонили, сказали, что работа на две недели в круизе и платят хорошо. Мы и поехали.
Серёга частил, глотая слова, и всё косился на Леонида. Я его не перебивал.
– Как его звали?
– Не знаю. Правда, не знаю! Нам сказали называть его хозяином, мы и называли. Сам он себя никак не называл и вообще мало с нами говорил, только через старшего.
– Кто старший?
Серёга кивнул назад, в сторону лагеря.
– Тот, что у дерева. Второй, ну, который вам сказал, что просто лежал.
Я подумал о том, как второй военный лежал ночью у ствола и даже не попытался подняться. Значит, он у них старший, потому и не дёрнулся.
– Филипп вас знал? – спросил я.
– Нет. Нас в судовую роль не вписывали. Хозяин так договорился, с кем-то там, наверху. Мы на четвёртой жили, у служебных, рядом с ним. Глеб тогда правду сказал, а потом понял и выкрутился.
Вот и палуба. Ночью я про неё думал, и теперь всё сошлось.
– Зачем человеку в круизе четыре охранника? – спросил я.
– Из-за кейса, – сказал Серёга сразу, как будто только и ждал этого вопроса. – У него был вот такой небольшой железный кейс, – он хотел показать руками и вспомнил, что они связаны. – Он с ним ходил, как с ребёнком, обнимал его. Сядет есть, кейс на коленях, а ляжет спать, так кейс под боком. Даже в туалет с ним ходил.
– Что в нём было?
– Не знаю. Нам не говорили, мы не спрашивали. Нам за это и платили, чтоб не спрашивали.
– Ты его открытым видел?
Серёга помолчал и отвёл глаза.
– Один раз, – сказал он тише. – Я дверь в каюту держал, а он сидел спиной и открыл. Оттуда пошёл странный свет. Он был не жёлтый, как от лампы, а какой-то… я не знаю. Я ж не разглядел, он сразу закрыл. И обернулся на меня, и так посмотрел, что я дверь закрыл и до вечера к ней не подходил.
Камни нашего круга ночью тоже светятся, вспомнил я и сразу это отложил: мало ли что может светиться в железном кейсе у богатого человека, фонарь или часы. Разбираться с этим сейчас было рано.
– Дальше, – сказал я. – Про ту ночь, когда всё случилось.
– В ту ночь хозяин велел нам переодеться в полевую форму, всем четверым, – Серёга облизал губы. – Мы до этого в гражданском ходили, в рубашках, чтоб пассажиров не пугать. А тут вечером старший пришёл и говорит: переодевайтесь и берите ножи, а ждать всем у шлюпки на корме.
– Зачем?
– Не сказал, – буркнул Серёга. – Сказал, хозяин велел. Я ж говорю, мы не спрашивали.
Велели, и они пошли, не спрашивая зачем. Серёга и сейчас, похоже, не видел в этом ничего странного.
– Ждать, значит, кого? Хозяина?
– Наверно. Мы стоим, ждём. Хозяин пришёл, постоял с нами, и тут как сверкнёт. Я и не понял ничего, только помню, что лечу. А потом я уже в воде, и Глеб меня за ворот держит. Мы с ним в воде всё с себя поскидывали, ботинки, куртки, а то бы на дно пошли. Так и выплыли в одних трусах и майках. Потом нашли шорты на берегу
Значит, вот почему эти двое пришли к нам без формы, а те двое в форме: эти свою в воде скинули.
Сверкнуло и у шлюпки, как у всех. Вспышку в ту ночь видели с разных мест, и никто не понял, откуда она. Только у других рядом не стоял человек, у которого из кейса однажды шёл странный свет. Совпало? Или хозяин знал, когда сверкнёт, раз велел им ждать у шлюпки в форме? Ответа у меня не было, а спрашивать Серёгу было бесполезно: он и сам ничего не понял.
– Хозяин где? – спросил я.
– Утонул, наверно. Мы ж его потом не видели, и никто не видел. Если б выплыл, мы б знали.
Про хозяина он сказал спокойно, как про чужого.
– Как вы нашли своих? – спросил я.
– Мы с Глебом очнулись на юге. Долго шли по берегу, ели что попадётся. Потом на второго наткнулись, на старшего. Он сказал держаться вместе, искать людей и ждать, потом соберёмся все, и… – Серёга запнулся.
– И что?
– И всё. Сказал, потом соберёмся. Он ушёл куда-то к горам, а мы остались. Потом на меня с дерева кинулся этот чёрный кот и порвал. Глеб меня на себе понёс, на дым, больше некуда было. Мы ж не знали, что наши тут. Приходим, а тут оба на верёвках.
Он рассказал про кота и сразу посмотрел на повязку на бедре.
– Нашивки с формы кто срезал?
– Сами срезали, – сказал Серёга. – Старший велел, чтоб никто не спрашивал, чья фирма.
– Первый у вас немой? – спросил я.
Серёга посмотрел на меня и отвёл глаза.
– Это ты у него спроси.
Спрашивать я не стал. Серёга отослал меня к нему, и это я запомнил.
– А люди в распадке? – спросил я. – Зачем старшему понадобились десять человек на верёвках?
Серёга снова замялся. Потёр щёку о плечо и посмотрел на Леонида, потом на меня.
– Это не моё дело было, – выговорил он. – Это он сам. Я там не был, я ж говорю. Нам он ничего про это не говорил.
– Не говорил, – повторил я.
– Не говорил! Он сказал, людей собирать. Я думал, ну, собирать и собирать. Вместе легче.
Он врал, но не до конца. Знать он, может, и не знал, а догадываться догадывался. По тому, как он не смотрел на меня, это было видно.
Я поднялся.
– Пошли, – сказал я. – Повторишь при Глебе.
Серёга побелел.
– Не надо при Глебе. Я тебе всё сказал. Что хочешь, повторю, только не при нём.
– При нём ты ничего не скажешь, это я знаю. Говорить буду я. Ты будешь стоять и слушать.
Леонид поднялся со своего камня, когда мы подошли, и пошёл рядом, справа от Серёги. Серёга старался держаться от него подальше и поэтому жался ко мне.
У стойки ничего не изменилось. Люди ждали, кто сидя, кто стоя. Глеб сидел, и, увидев Серёгу с мокрым лицом, всё понял. Он перестал улыбаться.
Я подвёл Серёгу к нему и остановился.
– Ты в Дубае нанялся охранять человека с кейсом, – сказал я Глебу. – Вас четверо. Эти двое в форме ваши, старший у дерева. В ту ночь вы стояли у шлюпки и ждали хозяина. Нашивки срезали, чтоб не узнали фирму. Каюта у вас была на четвёртой, у служебных. Так?
Глеб долго смотрел на Серёгу. Серёга смотрел в землю.
– Трепло, – без злобы сказал.
– Так или нет?
Глеб перевёл глаза на меня и снова улыбнулся, только уже по-другому. Раньше он улыбался, как будто мы тут все свои и он нас немного разыгрывает. Теперь он больше не притворялся.
– Ну так, – сказал он. – И что? Ты меня, командир, сейчас судить будешь за то, что я своего хотел развязать?
– Зачем вам нужны были десять человек на верёвках? – спросил я.
– А ты не догадался? – Глеб даже голову наклонил, разглядывая меня. – Ты же умный, всех тут так построил, что у тебя все дрова таскают. Только ты их уговариваешь, а мы бы не уговаривали. У нас бы и без уговоров таскали.
Он хмыкнул.
– Кто с ножом, тот и прав, командир. Здесь ни полиции, ни суда. Ни-че-го. Кто сильнее, того и слушают. Ты это не хуже меня знаешь, просто вслух не говоришь.
Вокруг было очень тихо. Я слышал, как у шалашей Ольга что-то шепчет Диме.
Теперь я понимал, что было в распадке. Люди сидели связанные, и их никто не заставлял работать, потому что работать они должны были потом. Их морили голодом, чтобы, когда их развяжут, у них не осталось сил ни бежать, ни спорить. А потом старший собрал бы своих, и было бы четверо с ножами против десятка без сил. Таскали бы, как Глеб сказал.
Мне захотелось его ударить, и я сунул правую руку за пояс.
Я отвернулся от него и посмотрел на военных. Первый сидел у стойки, а второй лежал у дерева, и оба, одинаково прищурившись, смотрели на Глеба. Скулы у них тоже были похожие, и рот они поджимали одинаково.
Родня? Или у людей одной фирмы с годами лица делаются похожими? Это я тоже отложил: сейчас было не до того.
– Валера, – сказал я, – собери к огню всех, кто может ходить, и носилки Нины Петровны тоже. Сейчас будем решать.
– Соберу, – сказал Валера. – Носилки мы возьмём с Борисом.
У общего огня собрались все. Носилки с Ниной Петровной принесли и поставили с краю, а Борис сел рядом на чурбак, положив ладонь на рукоять ножа за поясом. Иностранец встал позади всех, прислонившись к дереву, и смотрел на меня так внимательно, будто понимал каждое слово.
Святослав пришёл от дыры последним. Я видел, как он оставил вместо себя на посту Гошу и отдал ему свисток.
Глеба с Серёгой посадили у стойки, рядом с первым военным, чтобы все их видели. Серёга сидел, отвернувшись от Глеба.
Я рассказал всё, что услышал у ручья: про охрану из Дубая и хозяина с кейсом, из которого Серёга однажды видел свет, про форму в ту ночь и шлюпку на корме, про старшего, который велел собирать людей. Пересказал и то, что сказал Глеб.
Про то, что мне показалось насчёт военных, я промолчал. Пока это была только догадка, и вываливать её на лагерь я не стал.
Когда я договорил, первым заговорил Филипп. Он стоял впереди всех, и лицо у него было красное.
– Охрана, – сказал он. – Вооружённая охрана на моём судне, с ножами и в форме, жила на четвёртой у служебных кают, и меня никто не поставил в известность.
– Ты их не знал, – сказал я.
– Я их не знал! – Филипп повысил голос, и я впервые услышал, как он кричит. – Я обязан знать каждого, кто поднимается на борт с оружием, это моя работа. Кто-то провёл их мимо меня и мимо капитана, а я об этом узнаю здесь, на острове, от вот этого.
Он ткнул пальцем в сторону Серёги. Серёга сжался.
– Я хочу сам допросить его про хозяина: кто провёл их на борт и с кем он там договаривался, – потребовал Филипп. – Это касается судна, и это моё дело как старпома.
Тут он был прав. Про судно он знал больше всех, и спрашивать умел по пунктам, а я бы так не сумел.
– Допросишь при мне, – сказал я.
– Почему при тебе?
– Потому что Серёга при тебе будет бояться. А при мне уже не боится.
Филипп посмотрел на Серёгу, потом на меня и, подумав, кивнул.
– При тебе, – сказал он. – Но спрашиваю я, и по порядку: кто провёл их на борт и через кого. Ты не перебиваешь.
– Не перебиваю.
Злился он теперь не на меня, и это было видно: он всё время косился на военных у стойки.
– Ну так решай, – Олег шагнул вперёд. – Ты же обещал, утром решим. Вот и утро, ты всё узнал. Они нас в рабы хотели, ты сам сказал. Чего ещё ждать?
– Подвесить всех четверых, – подхватила Света. – Пусть посидят, как мы сидели.
– Мы сидели, а они пусть повисят, – хмыкнул Артём. – Справедливо.
Люди зашумели. Кто-то сзади поддержал Свету, а кто-то крикнул:
– Хватит с них и верёвок!
Нина Петровна на носилках подняла руку, и Борис наклонился к ней.
Я ждал, пока стихнет, и перекрикивать никого не стал.
– Подвешивать не будем, – сказал я, когда стало тише. – Это я сказал ночью и скажу ещё раз. Мы их подвесим, а они через неделю скажут, что мы такие же, как они, и будут правы.
– Тогда пусть уходят, – сказал Артём. – Выгнать их в лес, и всё. Пусть там друг друга охраняют.
– Они знают наши посты и дыру в круге, – ответил я, – и где спят дети, тоже видели. Ножи они себе найдут или сделают. Через неделю они придут ночью сами, и мы будем сидеть и гадать, с какой стороны.
Артём открыл рот и закрыл.
– Таких на судне сдают в полицию в первом порту, – сказал Филипп. – Полиции здесь нет, и порта тоже нет, значит, решать придётся нам. А решение тут одно, ты сам знаешь какое.
– Знаю, – сказал я. – Только ты ведь его сам не исполнишь. И Олег не исполнит. Исполнять придётся кому-то, кто сможет. А потом этот кто-то будет с нами жить.
Я посмотрел на Леонида. Леонид смотрел в огонь и в разговор не вмешивался.
– Глеб сказал: кто с ножом, тот и прав, – напомнил я Филиппу. – Если мы их убьём, мы с ним согласимся. Я с ним соглашаться не собираюсь.
Филипп помолчал. Возражать он не стал.
– Значит, держать, – сказал я. – Держать так, чтобы ни сбежать, ни сговориться они не могли, и чтобы на них не уходило по четыре человека на ночь.
– На верёвках у дерева? – спросил Валера. – Долго не продержим. Верёвку перетирают, мы уже видели.
– В яме, – сказал я.
Люди переглянулись.
– Выкопаем у стены Кольца, снаружи, глубокую яму, чтоб не вылезти, – продолжил я. – Сверху положим решётку из жердей и камни по краям, а над ямой поставим навес, чтоб дождь не заливал. Сидят они там только ночью. Воду и еду получают, как все, ни больше, ни меньше.
– Как все? – переспросила Рита. – Мы их и дальше кормить будем? Гиены на вечер осталось, и всё, дальше что Сева из верши вынет. Я и так на всех по ложке делю, а этим четверым ещё и отдельно носи.
– Будем, – ответил я Рите. – Днём они работают. Колодка на ногу, и на работу: воду таскать и землю копать. Работают, значит, и едят. Военных держим отдельно от Глеба с Серёгой, чтобы больше никто ни по чему не стучал.
– А дальше? – спросил Святослав. – Они у нас что же, навсегда?
– Не навсегда, – сказал я. – Кто работает и не врёт, выйдет, по одному и не сразу, когда так решит лагерь. Решать буду не я.
– Милый, – с носилок подала голос Нина Петровна, и все обернулись к ней. – Ты их только голодом не мори. Вы уж простите, что я влезаю. Я знаю, каково это, когда в день один плод. На голодный живот ни работать, ни думать не сможешь, у меня вон к третьему дню руки не поднимались. Пусть едят и работают, а там видно будет.
– Будут есть, – сказал я. – Как все.
Нина Петровна кивнула и опустила голову на носилки. Борис поправил ей одеяло.
– А Серёга? – спросила Инна. – Я про ногу. Копать ему на ней рано, укус откроется.
Это было первое, что она сказала мне за утро. Я повернулся к ней.
– Серёга сказал правду, – ответил я. – Он днём работает без колодки, под присмотром. Копать не будет, землю потаскает. Глеб в колодке. Пусть все видят, что за правду здесь снимают колодку.
Глеб у стойки громко хмыкнул.
– А если кто-то хочет их всё-таки подвесить, – сказал я и посмотрел на Олега, – давайте голосовать. Я не против, только с условием: кто поднимет руку, тот и вешает сам, своими руками. Верёвку я дам.
Стало тихо.
Олег посмотрел на свои руки и на Глеба, а потом уставился в песок у себя под ногами. Артём, стоявший за ним, отступил назад и спрятал руки за спину. Света поджала губы и ничего не сказала.
Руку никто не поднял.
– Тогда решили, – сказал я.
Борис рядом с носилками тяжело вздохнул и поднялся с чурбака.
– Опять колодки, – проворчал он. – Я за свою жизнь столько табуреток починил, а колодки ни одной не делал. А тут что ни день, то колодка. Одну-то хоть сегодня?
– Одну, для Глеба, – сказал я. – Старые две пойдут на военных.
– Чурбак нужен, – Борис огляделся, – и топор. Топор у дров, я знаю. Ладно. К полудню сделаю, если никто под руку не полезет.
– Переезд в Кольцо завтра, – сказал я всем. – Яму начинаем сегодня. Кто идёт наверх, тот идёт с Валерой.
Люди расходились по работам, переговариваясь, и у навеса кто-то даже засмеялся. Ночью было не так.
Олег ушёл последним. Проходя мимо меня, он замедлил шаг, будто собирался что-то сказать, но так и прошёл молча. Догонять его я не стал.
К Кольцу пошли после полудня, когда Борис, ругаясь на чурбак, принёс третью колодку. Глеба мы обули в неё у стойки, и он сам притопнул ногой, проверяя, как сидит.
– Тесновата, – сказал он. – Борис, ты на меня мерку снимал, что ли?
– На тебя, – не поднимая головы, буркнул Борис.
Шли вверх по ручью, а там по тропе к бугру. Впереди шёл Валера с луком, а за ним по одному вели военных в колодках, с людьми по бокам. Мы с Серёгой и Леонид с Глебом замыкали. В колодках быстро не пойдёшь, и до Кольца мы добирались дольше, чем я рассчитывал.
Место для ямы я выбрал с той стороны Кольца, где не было видно корней, шагах в десяти от стены. Валера посмотрел и хмыкнул.
– Сойдёт, – сказал он. – От загона далеко, бурёнок ночью не перебудят, и от входа их не видно. Корни бы мешали, а тут их нет.
Копали доской, которой Стас когда-то рыл под большим деревом, и руками. Земля была мягкая только сверху, а дальше пошла глина вперемешку с камнями, и их приходилось выковыривать пальцами.
Военные копали по разные стороны ямы, так, чтобы друг друга не видеть. Первый работал молча и ровно, не поднимая головы. Второй всё время поглядывал на меня, но заговорить не решался, а я его не трогал: при Глебе он всё равно ничего не скажет.
Серёга, без колодки, таскал землю в куске тента, и Леонид, стоявший рядом с ямой, смотрел только на него. Серёга это чувствовал и работал быстрее всех.
Глеб копал, не торопясь, и ухмылялся.
– Командир, – не поднимая головы, сказал он.– А ты понимаешь, что мы сами себе тюрьму роем?
– Понимаю, – ответил я.
– И не стыдно?
– Не стыдно, – сказал я. – Вы её себе ещё в распадке выкопали.
Глеб хмыкнул и копнул.
– Копай, копай, – с края ямы сказал Леонид. – Поглубже давай. Сам там спать будешь, так что для себя стараешься.
– Ты, дядя, за меня не переживай, – ответил Глеб, не оборачиваясь.
– Я не переживаю, – Леонид присел на корточки. – Я тебе по-хорошему говорю. Мелко выкопаешь, будешь ночью спать с поджатыми коленками. Я в такой один раз ночевал, мне не понравилось.
Где он ночевал в такой яме, Леонид не сказал, а спрашивать при Глебе я не стал. Глеб, впрочем, начал копать чуть быстрее.
Когда я подошёл к загону у стены Кольца, бурёнки подняли головы и одна за другой потянулись к жердям. Я пил их сырое молоко, и они это помнили. Одна высунула морду между жердей и шумно задышала мне в плечо.
– Тебе бы пастухом, а не командиром, – сказал Валера.
– Пастух у них Карина, – ответил я. – Я так, на подхвате.
Бурёнка ткнулась мне мордой в шею. Я отодвинул её, и она тут же сунулась снова. Пришлось уйти к яме, чтобы не мешала.
Эдика с Аней я ещё утром отправил к гнилухе за тёмными личинками.
– До темноты чтобы вернулись, – сказал я им. – Если там что-то не так, не лезьте, сразу назад.
– Сделаем, – сказала Аня.
– Сделаем, – согласился Эдик и добавил: – Если они там есть.
К вечеру яма была по пояс. Я обошёл её по краю и прикинул, что ещё нужно. Жердей на решётку нарубим у Кольца, а камни на края найдутся у ручья. Обрезков тента хватит и на навес, если Кира даст свою траву на обвязку. Завтра, когда переедем, докопаем яму поглубже, и первую ночь они проведут уже в ней.
Потом мы вернулись в лагерь. Пленных отвели на места и привязали врозь, как всегда. Леонид сам проверил каждый узел.
У общего огня Рита раздавала то, что осталось с утра, и рыбу, которую Сева днём вынул из верши. Я сел с миской на бревно и тут увидел Инну.
Она сидела у шалаша с Женей и устало, без злости, смотрела на меня через огонь. Мы оба промолчали. Вчера я обещал ей ничего не скрывать и с тех пор не сдержал слово уже дважды. Надо было с ней поговорить, только не при всех, и я отложил это на потом.
Женя что-то сказал ей на ухо. Она кивнула и отвернулась.
Серёгу на ночь привязали у общего огня, за ногу к колу, вбитому Стасом, а руки связали спереди, чтобы он мог есть. Глеба отсадили к навесу, подальше. Когда люди разошлись по шалашам, я взял миску и сел рядом с Серёгой.
Он ел медленно, держа миску обеими связанными руками, потом поставил её на землю и долго смотрел в огонь.
– Слышь, – сказал он тихо. – Я там у ручья не всё сказал.
Я ничего не ответил, и он заговорил сам.
– Я про хозяина. Я думал, это неважно, раз он утонул. А сейчас лежал, вспоминал, – Серёга облизал губы. – Он ведь кейс из рук никогда не выпускал, я ж говорю. А в ту ночь пришёл к шлюпке без него.
Глава 12
Я поставил свою миску на землю рядом с его.
– Без кейса, – повторил я. – Ты уверен?
– Я ж говорю, руки у него были пустые, – Серёга поднял связанные руки и показал, как держат перед собой коробку. – Он его всегда вот так нёс, двумя руками. А тут пришёл, руки в карманах. Я ещё подумал, что первый раз его без кейса вижу. Потом сверкнуло, и я про это забыл.
Человек все дни на судне спал с железным ящиком под боком и ходил с ним в туалет. Потом однажды ночью он велел охране переодеться в форму и ждать с ножами у шлюпки, а сам пришёл туда налегке.
Кейс он куда-то дел. Спрятал? Или отдал кому-то, кого Серёга не знал? Ответить на это я не мог, и Серёга мне тут не поможет: он и вопроса такого себе не задавал.
– Где ты видел кейс в последний раз?
– Днём, – Серёга подумал и кивнул сам себе. – Днём точно. Хозяин в каюте сидел, кейс на коленях, а я у двери стоял. Потом меня старший сменил, и я ушёл спать. Вечером нас подняли, и всё, дальше я рассказал.
– Куда он мог его деть?
– Не знаю, правда не знаю. Нам же не говорили ничего, – он снова облизал губы и посмотрел на меня снизу. – Ты только не думай, что я опять вру. Я просто сразу не вспомнил, а сейчас лежал и вспомнил.
– Я не думаю.
Это была правда. Врал Серёга плохо: глаза у него бегали, и голос срывался. Сейчас он смотрел прямо и говорил медленно, подбирая слова.
– Слушай меня, – велел я. – Про кейс и про то, что хозяин пришёл без него, ты больше никому не говоришь. Ни Глебу, ни Филиппу. Даже если спросят по-хорошему.
– Даже Глебу?
– Глебу особенно.
Серёга покосился в сторону навеса, где лежал Глеб, и шмыгнул носом.
– Он и не спросит, – пробормотал он. – Он со мной теперь не разговаривает.
– Тем лучше.
Я забрал обе миски и поднялся. Нога у меня затекла от сидения на корточках, и я чуть не сел обратно. Тело молодое, а колени скрипят хуже моих прежних.
Эдик с Аней вернулись в сумерках, ещё до ужина, и я тогда только кивнул им через огонь. Теперь Аня поймала меня у шалашей.
– Пусто, – сказала она. – Гнилуха пустая: мы всю кору сняли и ходы вычистили, там ничего не осталось.
– Чужие следы были?
– Не было, – ответила она. – Мы смотрели. Или ты думал, мы кору снимем и по сторонам не глянем?
– Это хорошо, – сказал я. – Значит, мы её просто сами выбрали дочиста. Новую найдём.
Аня пожала плечами и ушла к своему месту. Эдик уже спал, накрыв лицо рукой.
Я пошёл вокруг лагеря.
Обход я делал каждую ночь, хотя посты стояли и без меня: мне надо было знать, кто в лагере не спит и почему.
Под навесом было тихо. Нина Петровна дышала тяжело, но ровно, а Борис рядом с ней храпел так, что дрожал скат. Дима спал у Ольги под боком, и Чебу у него на груди следил за мной всеми четырьмя глазами, пока я не прошёл мимо.
У дальнего конца навеса, где стоял настил Филиппа, разговаривали.
Я остановился за стойкой, в тени. Подслушивать я не собирался и шёл мимо, но первые же слова были про меня.
– Он их держит при себе и допрашивает без нас, – вполголоса говорил Филипп. – А нам потом остаётся верить ему на слово.
– А вы ему не верите? – спросила Зоя.
Она сидела на краю настила, подтянув колени к подбородку. Филипп лежал на боку, опершись на локоть.
– Я верю фактам, – отрезал Филипп. – Факт такой: на моём судне была вооружённая охрана, и меня никто не поставил в известность. Факт второй: эта охрана сейчас у нас в плену, и говорит с ней только он. Почему меня не позвали к ручью?
– Он же сказал, вы допросите при нём.
– При нём, – Филипп хмыкнул. – Это и есть ответ.
Зоя помолчала, потом спросила то, что, похоже, её саму давно занимало:
– А почему вообще он главный? Его же никто не выбирал.
– Вот, – Филипп поднял палец. – Это правильный вопрос. Задай его завтра при всех.
– Я не буду при всех, – выпалила Зоя, – просто спросила.
– Ну, не при всех так не при всех. Ты подумай.
Она кивнула и опустила подбородок на колени.
Я постоял ещё немного. Можно было выйти к ним и ответить на всё по порядку. Филипп этого и ждал бы: разговор при свидетеле, где он задаёт вопросы, а я оправдываюсь. Вины за мной не было, и спорить с ним в темноте, пока он лежит на локте, тоже было глупо.
И ещё одно я понял там, за стойкой. Скажи я сейчас про кейс хоть слово, к утру весь лагерь знал бы об этом со слов Филиппа.
Я отступил от стойки и пошёл к посту.
Гоша сидел у края круга со свистком на шнурке и смотрел в лес. Когда я подошёл, он вскочил.
– Сиди, – остановил я его. – Иди спать, я досижу.
– Я не устал, – заупрямился он. – Давайте я до середины досижу, а потом вас разбужу. Вам утром всех наверх вести, а мне только жерди.
– Завтра переезд, тебе жерди рубить. Иди.
Гоша снял шнурок и протянул мне свисток. Я повесил его на шею и сел на Гошино место.
До рассвета я думал о кейсе и о Зое. С кейсом я так ничего и не придумал. Насчёт Зои решил не мешать: пусть пока спрашивает, где хочет.
Утром первой ко мне подошла Рита.
Она стояла у огня с пустым буфетным контейнером, и вид у неё был такой, будто это я его вычистил.
– Андрей, у меня ничего нет, – начала она. – Гиену вчера доели до косточки, я тебе говорила. Сева сейчас вершу проверит, но там если две рыбы будет, так и хорошо. Двумя рыбами я тридцать человек не накормлю, ты сам понимаешь. И сегодня ещё переезд, все потащат тяжёлое.
– Понимаю.
– Я не жалуюсь, – добавила она. – Просто говорю, чтоб ты знал.
Я знал. Под утро про кейс думать стало нечего, и я думал уже о еде: у нас за загородкой стоят два десятка бурёнок.
Бурёнки нам давали молоко, и молоко было хорошее. Только молоком тридцать взрослых людей не прокормишь, тем более в день переезда.
– Будем колоть бурёнку, – сказал я.
Рита выдохнула и сразу заговорила о деле: где разделывать и во что класть. Я слушал и кивал.
– Только какую? – спохватилась она. – Я в них не понимаю, они для меня все на одно лицо.
– Сейчас узнаем.
Нина Петровна не спала. Она лежала на носилках под навесом и, услышав про бурёнку, сразу приподнялась на локтях.
– Милый, ты только старшую не бери, – заговорила она. – Она у них за главную, без неё они разбредутся, и собирай потом по всему лесу. И рыжую с маленьким не трогай, маленький без неё пропадёт.
– А какую тогда? – спросил я.
– А ты яловую бери. Ну, которая без телёнка ходит, – Нина Петровна показала рукой куда-то вверх, в сторону Кольца. – Мне Карина про каждую рассказывала, когда с дойки приходила. У них там есть одна худая, у неё рог обломан. Она и не доится толком, и в стаде её все толкают. У нас в деревне такую первой и резали бы, вы уж простите старуху. Мясо у неё будет пожёстче, зато остальных сбережёшь.
– С обломанным рогом, – повторил я.
– Ты её узнаешь. Её всё время с краю видно, она к кормушке последней подходит.
Кормушки в загоне не было, но я понял.
Валера уже ждал меня у тропы, с луком за спиной. Мы поднялись по ручью и дальше к бугру, пока солнце только вставало над лесом. Валера шёл впереди и молчал. На ходу он не разговаривал никогда: смотрел под ноги и по сторонам.
У загона сидела Карина. Она пришла сюда раньше нас, доить, и теперь держала руку между жердями ладонью вверх, с пучком травы. Старшая брала траву у неё с руки.
– Вы чего так рано? – спросила Карина.
– За одной пришли, – ответил я. – Нина Петровна велела взять худую, с обломанным рогом.
Карина перевела взгляд с меня на Валеру с луком и всё поняла. Лицо у неё стало несчастное.
– Это Ушастая, – тихо сказала она. – Я её Ушастой зову. Она ко мне первая подошла.
Ну вот. Карина дала ей имя, и колоть её теперь будет тяжелее. Обратно я всё равно не повернул.
– Нам есть нечего, Карина.
– Я понимаю, – она отвернулась к старшей. – Только я смотреть не буду.
Ушастую я узнал сразу. Она стояла у дальней жерди, отдельно от остальных, и уши у неё правда были больше, чем у соседок. Рог слева был обломан у самого основания.
Я перелез через жерди и пошёл к ней. Стадо подняло головы. Старшая встала ко мне мордой, но с места не сдвинулась.
Ушастая понюхала мне руку и пошла к выходу без верёвки, как ходили за мной все бурёнки с тех пор, как я пил их сырое молоко. Валера раздвинул жерди, а когда мы прошли, задвинул обратно.
Старшая смотрела нам вслед. Остальные затолкались у жердей, и одна замычала. Карина, не оборачиваясь, заговорила с ними ласково и быстро, как говорят с детьми.
Ушастая шла за мной вниз, как привязанная.
– Колоть буду я, – предупредил Валера, когда мы спустились к ручью. – Ты не мешайся.
– Не буду.
– И нож мне дай, у тебя острее.
Я отцепил нож от пояса и отдал ему рукоятью вперёд.
В лагере нас ждали. Рита разложила у огня тент, рядом поставила колпак с водой. Борис сидел на бревне и точил о камень свой нож, хотя его никто не просил.
– Точу, – хмыкнул он, когда я на него посмотрел, и головы не поднял. – Один раз режем, так хоть не пилить. Камень, правда, не тот, на таком только тупить, но где я вам другой возьму.
– Отведите её за навес, – распорядился Валера. – Детям нечего смотреть.
– Пойдём, – Ольга взяла Диму за руку. – Пойдём к ручью, нечего тебе тут смотреть. Чебу с собой бери, и идём, я сказала.
Дима упирался и оглядывался, но пошёл.
Валера колол быстро и без шума: Ушастая даже не поняла ничего. Видно было, что в своём лесничестве он делал это десятки раз. Он сразу взялся за шкуру, а Леонид подошёл помочь. Вдвоём они управились, пока у Риты закипала вода.
Нож Валера мне вернул вытертым. Я повесил его обратно на пояс.
Первый кусок, с бедра, Рита сварила в колпаке отдельно. Мясо оказалось темнее говядины, почти бурое, и я наклонился понюхать: пахло оно говядиной, только сильнее, и ещё травой.
– Женя, – позвал я.
Женя уже стоял рядом. Новое у нас всегда первым пробовал он и относился к этому серьёзно, как к уроку, к которому надо подготовиться.
– Я тут. Наверное, должен, ну, вы знаете, губа, язык, – он оборвал себя и покраснел. – Прости, ты знаешь, конечно.
– Знаю. Давай по порядку.
Он понюхал кусочек и подержал его на запястье, потом на губе. Выждал сколько надо и только тогда взял в рот. Инна стояла рядом и смотрела на часы Стаса у себя на руке.
– Ничего не жжёт, – доложил Женя. – Вкус, я бы сказал, говяжий, только немного сладковатый, если можно так выразиться.
– Можно. Ешь.
Он жевал кусок медленно и тщательно, будто сдавал экзамен, и съел весь.
– Восемь часов, – объявила Инна. – До вечера мясо никто не ест. Если что-то почувствуешь, Женя, хоть что, сразу ко мне.
– Сразу к тебе, – повторил Женя. – Хорошо.
Я сам отрезал сырой кусок величиной с ладонь. Соли у нас не было: в корыте стояла мутная вода, которая ещё не выпарилась. Я повесил кусок вялиться на сучок над навесом, подальше от огня.
– Это зачем? – спросила Рита.
– Кошку помнишь? Её сырое солёное мясо давало равновесие. Посмотрим, что даст это, хоть и без соли.
– А если ничего?
– Тогда съедим, – ответил я. – Не выбрасывать же.
Рита кивнула и вернулась к туше.
Дима прибежал с ручья раньше, чем его позвали. Чебу у него на плече вертел головой и принюхивался к мясу. Борис бросил в траву жилку с жиром.
Чебу соскочил с плеча Димы и, схватив обрезок обеими передними лапами, утащил под навес. Там он сел к нам спиной и стал есть, громко чавкая и не обращая ни на кого внимания.
– Дядя Андрей, он ест! – Дима обернулся ко мне. – Ягоды не ел, а мясо ест! Я ему два дня ягоды давал, он отворачивался и лапой отпихивал. Я думал, у него живот болит. А он вон как чавкает.
– Ест, – согласился я.
– Значит, не заболел?




























