Текст книги "Хороший остров 3 (СИ)"
Автор книги: Александр Лиманский
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)
Глава 6
Аня не ответила. Она развернула тряпку, которую несла от самой воды, и на ладони протянула мне камень.
По виду он ничем не отличался от камней у нас в круге и в сумерках так же ровно светился. Я шагнул ближе, и камень задрожал.
– Ой, – Аня перехватила его второй рукой, чтобы не уронить. – Это он на тебя, что ли?
– На меня, – я отступил. – Я к тебе левым боком подошёл.
Дрожь у неё в ладонях утихла. Аня посмотрела на камень, потом на мою левую руку в перевязи и хмыкнула. Это было странно, потому что те камни что были у нас, реагировали на меня только с земли.
– Удобно устроился, – поддела она. – Сам к ним подойти не можешь, а мы таскай.
– Ты это ещё утром говорила, – напомнил я. – Где нашли?
Аня села на корточки у огня и положила камень себе на колени, поверх тряпки. Отдышаться ей было важнее, чем рассказывать, и я подождал.
– За поворотом старого берега, под скалами, – сказала она. – Там на камнях сидят несколько синих жаб. Мы к ним не подходили, как ты велел, обошли поверху. А под самой скалой земля свежая, рыхлая. Кто-то копал и заровнял, причём недавно: земля ещё не слежалась.
– Заровнял, – повторил Эдик и показал ладонью над землёй. – Ровненько так, будто граблями.
– И вы раскопали? – спросил я.
– С краю, палкой, – Аня пожала плечами. – Камень сразу и вылез. Дальше копать не стали: солнце садилось, а ты сказал вернуться до темноты.
– Правильно не стали, – сказал я. – К жабам в темноте я бы и сам не полез. А яма от нас никуда не денется, раз её так старательно заровняли.
Я прикинул, что получается. В яме под большим деревом камней было пять, а через день стало десять. Теперь на старом берегу кто-то вырыл новую яму и закопал её за собой.
Кто это мог быть? Зверь за собой не прибирает: он бросает яму как есть. Если человек, то зачем ему камни, которые на него даже не дрожат? А может, их никто не носит и они сами там появляются, а сравнивает кто-то другой.
Ответа у меня пока не было. Утром я уйду за стадом, и яма могла день подождать.
– Сам туда схожу, как руки освободятся, – пообещал я. – Завтра не выйдет, у нас стадо.
– Руки у тебя освободятся к пенсии, – хмыкнула Аня.
– Значит, к пенсии.
Эдик тем временем снял с плеча свёрток из листа лопуха, перетянутый травой, и протянул мне.
– А это на обратном пути, – сказал он. – Дерево гнилое попалось у тропы. Набрали, сколько влезло.
Я развернул край. Внутри еле шевелились тёмные личинки с чёрными головками.
Своих у меня не было со вчерашней ночи: последние я отдал Валере, когда ему нужно было видеть ночью. С тех пор в темноте я видел как все, то есть никак. Завтра мне ночевать в Кольце, и там глаза пригодятся.
– Спасибо, Эдик, – кивнул я. – Вовремя.
– Вовремя, – согласился Эдик. – Мы старались.
Свёрток я завязал обратно и сунул в карман, к кремням.
У огня зашевелились. Женя услышал про камень ещё с первых слов и теперь стоял за Аниной спиной, вытянув шею и всем видом стараясь не показать, как ему не терпится.
Подсказывать ему я не стал: он и так всё понял.
– Женя, – позвал я. – Обещал – держи, он твой.
Аня подняла камень вместе с тряпкой и через плечо протянула Жене. Тот бережно взял его обеими руками.
– Спасибо, – выдохнул он. – Я, честно говоря, не думал, что так быстро. То есть думал, но не сегодня.
– Колоть будешь при мне и подальше от людей, – предупредил я. – Для начала посмотрим, бьёт ли он сам по себе, без круга.
– Конечно, при тебе, – кивнул Женя. – Я и сам бы не стал… ну, один.
Он отошёл к своему месту у огня и сел, положив камень на колени, как Аня, только смотрел на него дольше. В темноте камень ровно светился.
– Всё, – сказал я Ане с Эдиком. – Идите к Рите, ешьте. Остальное после сверки.
– Филипп нас с обеда ждёт, – Аня кивнула в сторону навеса. – Он уже два раза вставал, с тех пор как мы пришли.
Я посмотрел туда. Филипп сидел на краю своего настила и глядел на нас.
Сверку я собрал прямо у общего огня, пока Аня с Эдиком ели. Отводить Филиппа в сторону не хотелось: он полдня ждал, чтобы его выслушали, и выслушать его при всех было честно.
Филипп подошёл и, сев на чурбак напротив меня, положил ладони на колени. Так он, наверное, садился на разборе после каждого рейса.
– Докладываю, – начал он. – Глеб и Сергей с лайнера, оба пассажиры, ехали вдвоём отдыхать. Каюта у них на четвёртой палубе, номер он не помнит, говорит, где-то в середине коридора. В ночь крушения они спали у себя и проснулись от удара. Дальше то же, что у всех: вспышка, а очнулись они уже на юге, там, где он показывал, и других людей не видели.
– Номер не помнит, – повторил я.
– Не помнит. Говорит, открывал карточкой, а на цифры не смотрел.
Аня перестала жевать и подняла голову от миски.
– На четвёртой? – переспросила она. – Филипп, на четвёртой пассажиров нет. Там наши живут, персонал. Я сама там жила, в конце коридора, у прачечной.
Филипп повернулся к ней всем корпусом.
– Я знаю, кто живёт на четвёртой палубе, – ровно сказал он. – Просто хотел, чтобы это сказали при всех.
– Сказали бы сразу, что я у вас за свидетеля, – поддела Аня. – Я бы хоть дожевала.
У огня стало тихо. Олег перестал ворошить угли и посмотрел на Глеба: тот сидел возле Серёги, рядом с Инной.
Глеб всё слышал. Он коротко и громко засмеялся и даже хлопнул себя по колену.
– Ну перепутал, – не вставая, отозвался он. – Командир, ты меня извини, я на этой посудине неделю прожил. Лифт да коридор, дверь как дверь. Четвёртая там или пятая, мне какая разница? Ночью, когда тряхнуло, мне вообще было не до номеров.
– Конечно, перепутал, – подхватила Света, а Олег и рот открыть не успел. – Человек на четвёртой живёт, а сам не знает, что там нет пассажиров. Очень удобно.
– Света, – буркнул Олег.
– А что Света? – огрызнулась она. – Филипп правильно говорит.
Филипп этого не говорил. Он сидел прямо и смотрел на меня: ждал, что я сейчас подойду к Глебу и при всех вытрясу из него, где он жил на самом деле.
Я прикинул, что из этого выйдет.
Глеб скажет, что перепутал, и будет стоять на этом до утра. Серёга без сознания, так что спросить его нельзя. Лагерь опять разделится: одни скажут, что я цепляюсь к Глебу, а он нёс больного, другие, что я покрываю вруна. А Глеб поймёт, что я за ним слежу, и станет осторожнее.
Палубу он мог и правда перепутать: я бы и сам не сразу вспомнил, на какой жил. Только «четвёртую» Глеб назвал сам, и за язык его никто не тянул. Номер каюты он забыл, зато палубу помнил твёрдо.
А может, жил он на четвёртой, только не пассажиром, и тогда непонятно, зачем врёт. Или Филипп так на него насел, что Глеб сказал первое, что пришло в голову.
Разбираться с этим сейчас было не время, а лишних ушей вокруг хватало.
– Перепутал так перепутал, – сказал я. – Филипп, пойдём, глянем загон. Там жердь ещё днём шаталась.
Филипп помолчал. Потом встал и, одёрнув рубашку, пошёл за мной.
У загона было темнее и тише. Бурёнка лежала у дальних жердей, а телёнок пристроился у неё под боком и дремал, уткнувшись носом в шерсть. Она, повернув к нам голову, посмотрела четырьмя глазами, кто пришёл, и отвернулась.
Жердь не шаталась, и Филипп это понял сразу.
– Ты не стал его спрашивать, – заговорил он первым.
– Не стал.
– Почему? Он солгал при всех. На судне за такое…
– На судне у тебя были списки, кто в какой каюте с каким билетом и кто где работает, – перебил я. – А у меня тут тридцать с лишним человек, и про половину я знаю только имя. Про Глеба я вообще ничего не знаю, кроме того, что он сам рассказал.
– Я не про списки, – возразил Филипп. – Я про то, что он тебе в лицо солгал, а ты это проглотил.
– Проглотил и запомнил, – ответил я. – Пусть думает, что ему сошло с рук, мне так удобнее.
Филипп помолчал. Из всего сказанного он, похоже, первым делом услышал всё-таки слово «списки».
– Марина с Ритой ведут учёт, кто где сейчас спит и чем занят, – объяснил я. – А мне нужно знать про каждого, где он был на лайнере: палуба и каюта, а если работал, то где и что умеет. И чтобы это сверялось, как ты сегодня сверил с Аней.
– Это судовая роль, – уточнил Филипп. – Почти.
– Пусть будет роль. Можешь?
– Я этим всю службу занимался, – ответил он спокойно, без всякой гордости. – Пассажиров, конечно, вёл не я, это у нас другой отдел. Но кого где расселяют и куда кого пускают в служебные помещения, я знаю наизусть.
– Вот и хорошо. Начни с новых, которых нашли у второго военного, а потом бери остальных. Глеба спрашивай как всех, без нажима: пусть рассказывает, а ты запоминай.
Филипп смотрел на телёнка. Я видел, что ему хочется что-то сказать и что это не про роль.
– А голосование? – спросил он. – И вопрос о старшем. Ты обещал.
– Обещал, – согласился я. – Поговорим. Только не сегодня ночью, у загона, пока у тебя Глеб на уме, а у меня стадо. Утром я ухожу за бурёнками, вернусь к вечеру. Тогда и поговорим, если захочешь.
– До завтра, – уточнил Филипп.
– До завтра. И вот что ещё: о чём мы тут говорили, – я кивнул на огонь, – им знать не нужно.
Филипп долго смотрел на меня, будто проверял, не шучу ли я, потом коротко кивнул.
Он ушёл первым. Я постоял у загона, глядя, как телёнок сопит, и пошёл следом.
Филипп уже сидел на своём настиле. Света подошла к нему и, наклонившись, что-то спросила, а он покачал головой и отвернувшись к навесу, лег.
Ночь я проспал сидя у Инниного огня, привалившись к стойке навеса правым плечом. Лечь не давала перевязь: на спине левое плечо сразу начинало ныть, а на правом боку я загораживал Инне Серёгу.
Разбудила меня Инна, когда встала: я почувствовал это, ещё не открыв глаз.
Небо над морем уже посерело. Огонь почти прогорел, и Инна стояла на коленях у Серёги, наклонившись к самому его лицу.
– Пить, – прохрипел Серёга.
Голос у него был сиплый и тихий. Он смотрел на Инну и, похоже, не понимал, кто она такая, но пить просил настойчиво.
– Сейчас, – Инна уже держала миску. – Голову не поднимай, я сама. Пей маленькими глотками, вот так, а теперь хватит, потом ещё дам.
Сделав несколько глотков, Серёга закашлялся и снова закрыл глаза. Инна приложила ладонь к его лбу и подержала.
– Жар меньше, хоть и ненамного, – не оборачиваясь, сказала она мне. – Андрей, иди сюда, посвети мне.
Я сел рядом и снял с огня головню, чтобы видно было ногу.
Повязка на бедре была сухая. Я тронул её пальцами сверху и сбоку, где обычно проступает первым, но и там ничего не было. Ступня у Серёги была тёплая и розовая, значит, кровь до неё доходила, а когда Инна коснулась пальцев, они шевельнулись.
Жгут, моя бывшая перевязь, так и лежал на бедре выше раны, ослабленный ещё позавчера вечером. Его не затягивали, только оставили на месте, чтобы успеть затянуть.
– Со вчерашнего утра сухо, и нога тёплая, – объяснила Инна. – Он пил и на минуту пришёл в себя. Я хочу совсем снять жгут.
– Боишься?
– Боюсь, – просто ответила она. – Если там сгусток держится еле-еле, он может сорваться от любого шевеления, жгут тут почти ни при чём. Только мне всё равно спокойнее, когда эта тряпка лежит на месте. А лежать ей там больше нельзя: она давит, кожа под ней уже мокнет.
Решать надо было сейчас, пока Серёга не начал ворочаться. Жгут лежал на ноге без надобности довольно долго, а это тоже плохо. Если кровь пойдёт, мы оба здесь, и одна рука у меня свободная.
– Снимай, – отозвался я. – Я держу ногу.
Положив головню на камень, я подсунул правую руку Серёге под колено и чуть приподнял ногу, чтобы она лежала выше сердца и не дёргалась. Инна осторожно, двумя пальцами развязала узел, будто боялась, что жгут за это укусит её, и потянула ткань из-под бедра.
Мы оба смотрели на повязку.
Ткань на ней оставалась светлой. Инна положила на неё ладонь и подержала.
– Сухо, – прошептала она. – Ещё подержи.
Я держал. Рука затекла, и плечо под перевязью напомнило о себе, но опускать ногу было рано. Серёга ровно дышал, иногда что-то бормоча, а повязка так и не потемнела.
– Опускай, – разрешила Инна. – Медленно.
Я опустил ногу на подстилку и убрал руку. Инна ещё раз потрогала повязку сверху и сбоку и выпрямилась.
– Кровь не идёт, – сказала она. – Теперь только ждать.
Она скатала жгут в комок и сунула себе за пояс.
– Постираю и подвяжу тебе руку заново, – добавила она. – Хватит ходить в этой тряпке, ты в ней похож на пугало.
– Пугало благодарит, – ответил я.
За Инниной спиной кто-то шевельнулся. Я поднял голову.
Олег спал, привалившись к стойке, как и я: смены он не дождался уже вторую ночь подряд. А за его плечом сидел Глеб с открытыми глазами и смотрел на ногу Серёги. Сколько он так сидел, я не знал, но на сонного он похож не был.
Глеб ничего не спросил. Когда я на него посмотрел, он кивнул мне, будто мы с ним только что сделали это вдвоём, и отвернулся.
У Димы на подстилке тоже завозились. Чебу выбрался у него из-под руки и, подняв голову, оглядел нас всеми четырьмя глазами. Большие глаза у него были мутные, а маленькие, сбоку от них, в сером свете было почти не разглядеть. Задержавшись взглядом на Серёге, он зевнул и уткнулся Диме в бок.
Инна села рядом с Серёгой и, подтянув колени, положила на них подбородок.
– Иди поспи ещё, – велела она. – Тебе за стадом идти.
Спать я уже не мог, но спорить не стал.
Лагерь медленно просыпался. Рита раздувала угли у своего огня, и Сева сонно ворошил палкой в корыте соль. У загона уже стояла Карина с охапкой травы, хотя бурёнку никто ещё не доил.
Я пошёл умыться к ручью. На полдороге меня догнал Женя.
Он шёл быстро и почему-то на цыпочках, прижимая ладонью за пазухой камень.
– Андрей, – позвал он шёпотом. – Можно тебя на минуту? Отойдём. То есть, извини, ты и так отошёл… ещё немного.
Мы отошли к кустам у ручья. Я повернулся к нему левым боком, и камень у него под рубашкой дрогнул, так что Женя прижал его ладонью покрепче. Он оглянулся на лагерь, потом на меня и облизнул губы.
– Я, возможно, скажу глупость, – начал он и сразу поправился: – Нет, это не глупость. Я проверял. Вчера ночью, когда все легли, мне показалось, что я слышу лучше. Слышу, как Валера у щели ворочается, как телёнок в загоне сопит. Я подумал, что придумал. Днём же ничего не было, я Инне три раза сказал, что ничего не чувствую. И ты знаешь, я решил, что просто не спится и уши от тишины… ну, как бывает.
– Дальше.
– А дальше… – он снова оглянулся. – Утром, пока Сева спал, я отрезал себе еще гиены в холодосе, вдвое больше, чем вчера, и съел.
Я молчал. Женя заторопился.
– Я понимаю, что так нельзя, – проговорил он громче и тут же сам себя одёрнул, прижав ладонь к губам. – Тихо, извини. Пробы делают при Инне и по очереди, а ты велел до вечера больше никому не пробовать, я знаю. Только мне надо было знать, показалось или нет. Я думал, мне вчера показалось… но нет. Андрей, я и правда стал лучше слышать, гораздо лучше.
Глава 7
Ругаться сразу я не стал: надо было понять, правда ли это.
– Стой тут, – велел я.
Отойдя к самому ручью, где вода шумела на камнях, я повернулся к нему спиной и вполголоса сказал, себе под нос:
– У Риты сегодня каша подгорит.
Потом вернулся.
– Ну?
– У Риты сегодня каша подгорит, – повторил Женя. – Только у неё не каша, у неё вчерашнее мясо в колпаке. А ещё ты, когда уходил, наступил на сухую ветку и тоже тихо сказал «ё-моё».
Про ветку я и сам забыл.
Женя смотрел на меня с надеждой и со страхом сразу, как ученик у доски, когда ответ знает, а отвечать боится.
– Ещё, – сказал я. – Что сейчас у огней?
Женя закрыл глаза и повернул голову к лагерю.
– Рита велит Валере сегодня не геройствовать, – зашептал он, не открывая глаз. – А он ей отвечает, что геройствовать ему некогда, работы много. Нина Петровна учит Карину не дёргаться, а Сева зевает. И кто-то у навеса храпит, кажется, Олег… – он открыл глаза и виновато улыбнулся. – Олега я узнаю.
От ручья до Ритиного огня надо было идти через весь лагерь, а под самым ухом у Жени шумела вода.
Я посмотрел на него и прикинул, что у меня теперь есть.
Женя нарушил порядок пробы: тайком взял сырое мясо и никому не сказав съел вдвое больше. Если бы его вывернуло наизнанку или он свалился с жаром, Инна узнала бы последней и не поняла бы, от чего лечить. За такое его стоило выставить к пленным таскать дрова.
А с другой стороны, после двойной полоски Женя слышал через весь лагерь, хотя от одной ему ночью только показалось. Значит, дело в количестве, и это я знал уже точно.
И ещё у меня теперь были Женины уши, а про них в лагере никто не знал.
– Женя, – начал я. – Ты понимаешь, что, если бы тебе стало плохо, Инна не знала бы, что ты ел?
– Понимаю, – выговорил Женя. – Я об этом подумал, когда уже проглотил. Это, наверное, самое глупое, что я сделал в жизни.
– А если бы в мясе за ночь завелось такое, от чего ты и до вечера не дожил бы? Оно сырое, в соли всего сутки.
– Да, – Женя опустил голову. – Извини, больше не буду. То есть буду, но при Инне.
– При Инне и при мне, – поправил я. – Это раз.
Он кивнул, не поднимая головы.
– А теперь второе. Про слух никому не говори.
Женя поднял голову.
– Совсем никому?
– Совсем, пока не поймём, сколько он держится и не уйдёт ли к обеду, – подтвердил я.
– И… Инне?
– Инне пока тоже, – отрезал я. – Она тебя знает и догадается первой, так что ходи потише. Скажешь ей потом сам, при мне, если будет что сказать.
Женя помолчал. Видно было, что «Инне тоже» его пугает больше, чем вся гиена вместе с косточками.
– Хорошо, – выговорил он. – А что мне делать?
– Ходить по лагерю и слушать, особенно возле Глеба. Помогай Рите с дровами или сиди у загона, где хочешь, только ни на кого в упор не смотри и ни к кому не подходи с вопросами.
Он понял сразу. Я видел, как он это понял: у него дрогнули брови, а рот он закрыл сам, без моей подсказки.
– А вечером? – спросил он так тихо, что я еле разобрал.
– Вечером я в Кольце. Поднимешься ко мне, пока не стемнело, и расскажешь мне одному.
– Понял, – сказал Женя. – Извини, то есть спасибо… я пойду.
– Погоди, дай мне Зубочистку, она мне на лугу нужнее.
Он сходил за ней к своему месту и вернулся. Отдавал он её с таким лицом, будто провожал в армию.
Я с копьём вернулся к огню. Инна ждала меня с перевязью, которую выстирала, но не успела высушить. Она молча подвесила на неё мою руку и, затянув узел, проверила его пальцем.
– Сырая, – сказала она. – Высохнет на тебе.
Женя прошёл мимо нас с охапкой дров, ни на кого не глядя. Инна проводила его взглядом, но ничего не сказала.
Сева принёс из холодоса кошку. Развернув свёрток на камне, он отрезал Валере полоску, а остаток завернул обратно. Свёрток с гиеной он даже не трогал, так что если в нём чего-то и не хватало, Сева этого не заметил.
Валера взял полоску двумя пальцами и понюхал.
– Опять кошка, – проворчал он. – Я скоро мяукать начну. Рита, ты слышишь? Если я ночью полезу на крышу, ты меня не снимай, я сам слезу.
– Ешь, – сказала Рита. – Тебе на лёжку идти. А про геройство я тебе утром уже сказала, при Андрее повторять не стану.
– Слышал, ем, – Валера сунул полоску в рот и жуя, заговорил: – Андрей, я так прикидываю. Пока вы с Кариной стадо разворачиваете, я схожу посмотрю лёжку. Это по пути, у опушки, где ручей: гляну, кто дома, и догоню.
– Только посмотри и не трогай, – бросил я.
– Да кто их трогать будет, – Валера проглотил кошку. – Посмотрю и доложу.
Общие ботинки стояли у навеса. Сегодня дальше всех уходил я, и обувка была моя. Сев на чурбак, я зашнуровал ботинки, помогая себе зубами, и встал.
Карина подошла с пустыми руками. Траву она скормила бурёнке, а взамен, кажется, набралась храбрости.
– Я готова, – сказала она.
Нина Петровна на локте приподнялась с носилок.
– Ладошкой вверх, милая, – напомнила она. – И не дёргайся. Они дёрганых не любят.
– Помню, – кивнула Карина.
Мы втроем вышли через щель. Когда я проходил справа, камень не дрогнул.
Солнце только поднялось над лесом, и по мокрому песку вдоль воды идти было легко.
Валера отстал от нас почти сразу, у ручья. Лёжка, по его словам, была у самой опушки, там, где ручей выходит из-под деревьев, и он свернул туда, махнув рукой, чтобы мы не ждали.
– Догоню, – крикнул он. – Вы со стадом быстро не пойдёте, а я быстро.
Дальше мы шли вдвоем с Кариной.
Идти было полдня, и первые полчаса тело делало вид, что ему всё нравится. Ботинки сидели неплохо, а на копьё в правой руке я опирался, как на посох. Потом тело вспомнило, что у него есть живот, а у живота есть мнение насчёт ходьбы без завтрака, и мнение это было отрицательное.
Я сказал ему, что завтрак будет, когда мы подоим бурёнку. Живот не поверил, но заткнулся.
Карина шла чуть позади и молчала. Я думал, что она боится, но скоро понял, что она просто не знает, о чём со мной говорить. В лагере она всё больше стояла у загона с травой, а с бурёнкой у неё разговор получался лучше, чем с людьми.
– Ты каждый день молоко пьёшь? – спросил я.
– Каждый, – сказала она. – Нина Петровна велела. Сказала, если пить через день, бурёнка решит, что я передумала.
– Она так сказала?
– Так и сказала. Я не знаю, правда это или нет. Но я пью.
– Правильно, – одобрил я. – Проверять это на целом стаде мы не будем.
Карина в первый раз за утро улыбнулась.
Первый мыс мы обошли по камням у воды. Второй был выше и дальше, и солнце успело подняться почти над головой, когда мы перебрались через него и я увидел луг.
Валера описывал его правильно: ручей выходил здесь в море, и вдоль него до самого леса тянулась трава. Бурёнки паслись у дальнего края, где начинались кусты, и объедали их снизу, задирая головы к молодым веткам. Их было больше двадцати, и между ними путался молодняк.
Пересчитывать их я не стал.
– Подходим медленно, – сказал я Карине. – Ты первая, я рядом. Если какая-то начнёт мотать головой, стой.
Мы пошли через луг. Бурёнки подняли головы, и я почувствовал на себе разом много глаз, по четыре у каждой. Чувство было неприятное, будто я пришёл без приглашения на чужую свадьбу.
Ближняя корова понюхала воздух и пошла к нам, а за ней ещё две. Ко мне они подошли сразу, к Карине чуть погодя, и одна ткнулась ей носом в плечо.
Карина замерла.
– Не дёргайся, – негромко напомнил я.
– Я не дёргаюсь, просто стою, – не дыша, прошептала она.
Молоко мы надоили в Борисову миску, которую Карина несла с собой за поясом. Она доила сама, потому что рука у меня была одна, а у неё получалось. Оно было бледно-фиолетовое и пахло травой. Я выпил своё сырым, как пил и раньше, и бурёнка повернула ко мне голову и посмотрела так, будто я забрал у неё последнее.
– Спасибо, – сказал я ей. – Отплачу заботой.
Вторую миску выпила Карина. Остатков не было.
Главная в стаде нашлась быстро. Корова была крупнее остальных и держалась в середине, а молодые перед ней расступались. Она-то мне и была нужна.
– Вон та, – показал я Карине. – За ней все пойдут. Её надо увести, остальное сами за ней пойдут.
Нарвав травы у ручья, Карина подошла к старшей и вытянула руку ладонью вверх, как учила Нина Петровна. Корова долго смотрела то на неё, то на траву. Я уже собирался подойти сам, но тут она шагнула и взяла траву с руки.
Карина медленно повернулась и пошла к мысу, держа над плечом новый пучок. Старшая пошла за ней.
За старшей тронулись ближние, а за ними и остальные. Молодняк бросился к матерям и путался у них под ногами.
– Идут, – не оборачиваясь, сказала Карина. Голос у неё дрожал. – Андрей, они идут.
– Вижу. Не останавливайся.
– Ну, мои хорошие, – заговорила она, и уже не мне. – Идите, идите за мной, вот так. Ты тоже иди, рыжая, не отставай. Ну куда ты, малой, к маме иди…
Говорила она теперь без остановки, и голос у неё становился всё ровнее.
Валера догнал нас у ручья, когда стадо уже вытягивалось к мысу. Он шёл от леса широким шагом и на ходу снимал лук.
Ближайшая бурёнка посмотрела на него и отвернулась. Валера подошёл к ней с протянутой рукой, она отошла. Подошёл к другой, та тоже.
– Вот так, – пожаловался он. – Я им лёжку стерегу, я им кошку ел, а они мне задом. Андрей, это несправедливо.
– Молоко пить надо было, – посоветовал я. – Сырое.
– Я лучше кошку, – хмыкнул Валера. – От неё хоть на жерди стоять можно. А от молока что? Коровы любят.
– Коровы любят – тоже немало, – через плечо сказала Карина.
Валера удивлённо посмотрел на неё: от Карины такого не ждал ни он, ни я.
– Что на лёжке? – спросил я.
– На лёжке пусто, – доложил Валера и посерьёзнел. – Следы свежие: ночью ушли вдоль опушки на юг, сюда. Я дошёл по следу до первого мыса, дальше по камням не разобрать. Схожу ещё к лесу, гляну, нет ли их где поблизости. А вы ведите.
Он махнул рукой и пошёл к опушке, вдоль которой раньше паслось стадо, а мы с Кариной повели бурёнок к мысу.
Через второй мыс стадо шло долго. Бурёнки неуверенно пробовали ногой каждый камень и то и дело останавливались, а Карина ждала, пока старшая решится, и снова звала. Молодняк скакал смелее матерей, и я всё время ловил глазами самых шустрых, чтобы не свалились в воду.
Солнце перевалило за полдень. Живот опять напомнил о себе, и в этот раз я с ним согласился.
Я увидел Валеру, когда последние бурёнки сходили с камней на песок. Он бежал к нам по самому гребню мыса, по острым камням, где я сам шёл бы на четвереньках, а он даже не смотрел под ноги, как на ровной дороге. Кошка в нём ещё работала.
Он спрыгнул на песок рядом со мной и перевёл дух.
– Андрей, – сказал он негромко, чтобы Карина впереди не слышала. – Они за нами.
– Где?
– Шли по опушке над лугом, а теперь вон там, за кромкой, – он, не поднимая руки, мотнул головой на лес над берегом. – Я их у луга нашёл, когда стадо уже тронулось. Они шли следом по одной, низом, и сейчас держатся в лесу, на открытое не выходят.
– Сколько?
– Не считал, – Валера сплюнул. – Видел четырёх, а сколько их там всего, не знаю. Ты же сам понимаешь, им нужны бурёнки. Возьмут отставшую, и всё.
Я посмотрел на стадо. Оно растянулось по берегу, и хвост отставал от головы всё сильнее. Сзади медленно шли тяжёлые коровы с молодняком, то и дело останавливаясь.
До Кольца было ещё далеко: от лагеря вверх по ручью, а там по единственной тропе к бугру. Стадо быстрее не пойдёт, хоть на руках неси.
– Андрей, – тише заговорил Валера. – Я так скажу, а ты решай. Бросай хвост. Пусть возьмут одну, им хватит, а мы остальных доведём целыми. Ты с одной рукой, а Карина вообще без ничего. Если они полезут все разом, я из лука двоих сниму, а остальные на тебе.
Это было разумно, и какое-то время я думал так же.
Только это были наши коровы, и мы за ними шли полдня.
– Не бросаю, – ответил я. – Отдадим одну, и завтра они придут за второй к загону под Кольцом, той же тропой. Ведём всех. Ты держись сзади и выше, по кромке леса. Как только кто-то из них выйдет на открытое, бей. Я иду в хвосте.
Валера посмотрел на мою перевязь, а потом мне в лицо. Хотел что-то сказать, но сказал другое.
– Понял, – кивнул он. – По кромке, сзади и выше.
Он закинул лук на плечо и пошёл обратно к лесу, по камням, легко, как ходят по своему двору.
Я пошёл в хвост стада.
Первый мыс прошли без происшествий. Лагерь остался слева за камнями круга, и оттуда нас, похоже, видели: кто-то махал от щели рукой. Махать в ответ мне было нечем.
Тропа к Кольцу начиналась выше лагеря, там, где ручей выходит из леса. Карина повела стадо к воде, и бурёнки начали переходить ручей одна за другой, неохотно, высоко поднимая ноги.
Хвост отставал. Последней шла рыжая корова с маленьким, и телёнок у воды упёрся: вода была ему по брюхо, и лезть в неё он не хотел. Мать вернулась и, обнюхав его, осталась рядом, а стадо тем временем уходило вверх по тропе.
Я пошёл к ним, чтобы подогнать, и тут маленький шарахнулся от кустов ниже по течению.
Из кустов вышла гиена.
Она выбралась, пригнувшись к земле, и остановилась на краю травы, глядя только на маленького. За ней показалась вторая морда, потом, сбоку ещё одна.
– Карина! – крикнул я. – Уводи стадо наверх! Не оглядывайся!
Карина обернулась на крик.
– А маленький?
– Уводи, старшую за собой и бегом! Не оглядывайся!
Помедлив секунду, она рванула старшую за шерсть на загривке и побежала по тропе вверх. Стадо пошло за ней, и последние бурёнки с плеском выбирались из ручья.
Я встал между кустами и рыжей коровой с маленьким. Копьё я держал в правой руке, остриём к гиенам, древко прижал локтем к боку. Левая рука висела в перевязи, и пользы от неё никакой не было.
Первая гиена пошла на меня боком, не торопясь, обходя слева. Я развернулся за ней. Она остановилась и оскалилась, и тут же справа, у самой воды, вышла вторая.
Они заходили с двух сторон. Пока я смотрю на одну, вторая возьмёт маленького.
Я шагнул вправо, к той, что у воды, и ткнул копьём. Гиена отскочила, лязгнув зубами по древку. Сзади зашуршало.
Свистнула стрела. Первая гиена, та, что заходила слева, взвизгнула и завертелась на месте, хватая зубами бок, где торчало оперение. Валера бил сверху, с кромки леса, откуда я его не видел.
Вторая присела у воды. Третья совсем вышла из кустов и пошла прямо на рыжую корову, мимо меня.
Корова опустила голову и мотнула ею, но гиена увернулась и прыгнула под неё, к маленькому.
Думать было некогда. Выдернув левую руку из перевязи, я перехватил копьё обеими руками и ударил гиену в бок, туда, где лапа переходит в грудь.
Остриё вошло. Гиена развернулась на копье и рванулась ко мне по древку, но я навалился всем весом и вдавил её в землю. Лапы у неё скребли по траве, а пасть щёлкала у самых моих рук.
В левом плече что-то лопнуло. Под рубашкой стало горячо и мокро, и рука сразу ослабла от боли.
Копьё я не отпустил. Гиена дёрнулась ещё раз, слабее, а сверху свистнуло, и стрела вошла ей в загривок. Она затихла.
Я поднял голову. Первая гиена лежала в траве у кустов со второй стрелой в шее: Валера уложил её, пока я возился с этой. Вторая стояла у воды, прижав уши, и смотрела то на меня, то на ту, что лежала под копьём.
Я выдернул копьё и выставил его вперёд.
– Пошла, – сказал я. – Пошла отсюда.
Гиена у воды отступила в кусты. Где-то за ними прошуршало, раз, другой, и всё стихло.
Валера спустился ко мне с кромки, держа стрелу на тетиве. Он прошёл мимо меня к кустам и долго смотрел в них, не опуская лука.
– Ушли, – доложил он. – Двоих мы взяли, остальные ушли. Эту ты сам.
Маленький стоял, прижавшись к матери, и мелко дрожал. Рыжая корова обнюхивала его со всех сторон, будто проверяла, всё ли на месте. Всё было на месте.
Я посмотрел на плечо. Рубашка на нём потемнела и прилипла.
– Шов, – сказал я.
– Вижу, – буркнул Валера. Он опустил лук и посмотрел на меня, долго, как на чужого. – Андрей, ты знаешь, сколько я в лесу? Я с кабаном на номере стоял, с медведем дело имел. Я такого не видел, чтобы человек с одной рукой на гиену с копьём полез. Из-за коровы.
– Из-за маленького.
– Тем более, – Валера покачал головой. – Ты, Андрей, мужик. Я тебе это при всех скажу, не постесняюсь.




























