Текст книги "Хороший остров 3 (СИ)"
Автор книги: Александр Лиманский
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)
Глава 2
Волк вставать не собирался. Он лежал у самых кустов, положив тяжёлую голову на вытянутые лапы, как лежит у крыльца деревенский пёс, когда хозяин ушёл в магазин и велел ждать.
Я остался на месте и перед собой держал нож. В одной руке против такого зверя это была слабая защита, но так мне было спокойнее.
– Ну и что ты тут забыл? – спросил его я.
Волк моргнул и головы не поднял.
Под повязкой на левом предплечье стало тепло. Пятно грелось так же, как в тот вечер, когда волк впервые лёг за нашими камнями. Я пошевелил пальцами в перевязи, но тепло не уходило.
С волком я решил разобраться потом. Он лежал смирно, а мне надо было понять, отчего сдохли гиены, пока к ним не пришёл кто-нибудь ещё.
Я обошёл туши так, чтобы волк оставался у меня на виду, и присел рядом.
Гиены лежали одна поперёк другой, как их бросили. Только бросать их здесь было некому. Шерсть у обеих была сухая и чистая, так что по грязи их никто не таскал.
Кончиком ножа я подцепил ближнюю за переднюю лапу и перевернул. Она оказалась меньше той, что Валера притащил к загону, но тоже тяжёлая. Трава под ней была примята, а на шерсти я не нашёл ни пятна. Если её ранили, то где кровь?
Версии у меня были, и все кривые.
Валера ночью попал в одну, и она лежит у загона со стрелой под лопаткой. Ещё одну отбросил камень, и та уползла к кустам на передних лапах, волоча задние. Может, она и есть одна из этих?
Задние лапы у обеих были целые, спина тоже, и ссадин от удара о землю я не нашёл ни у одной. Значит, не тех отбросило камнем.
Тогда волк? Волк бы порвал их так, что полкуста было бы в крови. А крови не было даже у пастей.
Пасть у второй была приоткрыта. Я сунул в неё нож плашмя и пошире раздвинул челюсти. Язык у неё свалился набок, а между задними зубами застрял клочок кожи с мелкими пупырышками.
Кожа была синяя.
Над этим клочком я просидел, пока не затекли ноги. Волк за это время ни разу не шевельнулся.
У лагеря я видел двух синих жаб. Они сидели на первом камне у разрыва в тот день, когда мы раскладывали круг. С тех пор у камней и у ямы мне их не попадалось, и я решил, что жабы ушли туда, откуда пришли.
А гиены где-то здесь наелись синих, оттого теперь и лежат.
Это наши две? Или синих тут больше, просто я под ноги не смотрел? А может, идут новые, и тогда откуда они и зачем им к нам?
Ответов не было. Зато было правило, про которое я всем сказал ещё в первые дни: ничего синего в рот. Гиены про него не знали.
Я не стал трогать их руками. Если у этих жаб в коже яд, то теперь он и на гиенах, а отмыться мне потом можно будет только в ручье.
В кустах я выбрал ветку потолще, с развилкой на конце. Резать её одной рукой было неудобно: она гнулась от ножа, и я прижал её коленом к земле. При этом я пыхтел, как дед на пятом этаже без лифта.
Развилку я подсунул первой гиене под переднюю лапу, у самой подмышки, и потянул.
Туша поехала по глине тяжело и застревала на каждой кочке. Тянуть приходилось правой рукой, отклонившись назад, а левое плечо при каждом рывке отзывалось так, что я стискивал зубы.
Ночью я нес телёнка через ручей, подумал я, а это всего лишь дохлая собака.
Дыхание у меня сбилось почти сразу. Я остановился с палкой в руке и отдышался, а потом потянул снова.
Когда я отошёл с первой тушей шагов на двадцать, волк поднял голову. Он понюхал воздух и посмотрел на вторую гиену и на меня. Потом опять положил голову на лапы.
Значит, ему они не нужны. Есть их он не стал, хотя мог, и уходить от них тоже не стал. Я подумал, что он сторожит вовсе не туши, и тут же постарался про это не думать. Пятно под повязкой было тёплым.
До дыры я дотащил первую быстрее, чем рассчитывал, потому что под конец пошло под горку. Святослав поднялся от потухшего огня и смотрел, как я затаскиваю гиену в проход между камнями.
– Андрей, это откуда? – спросил он.
– Из кустов, – сказал я. – Там ещё одна. Сейчас принесу, тогда и расскажу.
Я сразу вернулся за второй. Волк лежал там же. Когда я подцепил гиену развилкой и потащил, он проводил меня глазами и опять ничего не сделал.
Через дыру я затащил её мимо Святослава и бросив палку, сел на гальку.
Святослав, кряхтя, присел на корточки возле туш и опёрся на свою палку. Он морщил нос, но разглядывал их внимательно, как образец, который ему принесли чужие люди.
– Кто их? – спросил он. – Валера?
– Не знаю, – сказал я. – Стрел в них нет, и крови я тоже не нашёл. Лежали у кустов вдвоём, а рядом волк.
– Волк, – повторил Святослав и посмотрел туда, откуда я пришёл. – Он что, их сторожил?
– Похоже на то. Только не знаю, от кого.
– Я всю ночь у дыры просидел, Андрей, – Святослав покачал головой. – После Валериных стрел с той стороны было тихо. Слух у меня, сами знаете, неважный, но Борис сидел со мной, а он бы драку услышал. Значит, легли тихо. Так звери сами по себе не ложатся.
От навеса уже шла Инна. Видно, кто-то сказал ей, что я притащил что-то через дыру, и она решила глянуть, не меня ли притащили. Первым делом она посмотрела на мою перевязь, а потом уже на туши.
– Ты таскал их одной рукой, – сказала она.
– Палкой, – сказал я. – Это другое.
– Андрей, это то же самое, – Инна присела над ближней гиеной и, не трогая её, наклонилась к самой морде. – Ран я не вижу, и живот у них не вздут. Ночью они бегали, значит, ещё вечером были здоровые. Если бы их кто-то задушил, видно было бы по шее, а шея целая.
– И?
– И я бы сказала, что они что-то съели, – она подняла на меня глаза. – Я помощник ветеринара, Андрей, и только. Но собаки, которые наелись отравы, лежат примерно так.
Я молча раздвинул палкой пасть второй гиене и показал Инне клочок.
Инна долго смотрела. Потом отодвинулась и вытерла пальцы о шорты, хотя ничего не трогала.
– Это жаба, – сказала она.
– Синяя, – сказал я. – Значит, правило про синее мы не зря придумали. Только теперь про него надо говорить громче.
Говорить громче пришлось почти сразу. Пока мы сидели над тушами, вокруг собралось человек десять с разных концов лагеря. Ближе всех стояли Ольга с Димой, а Гоша так и не выпустил из рук поднос.
Я встал, чтобы меня было видно.
– Слушайте все, – сказал я. – Вот эти две ночью съели синюю жабу. Утром у кустов я нашёл их мёртвыми. Ничего синего в рот, это вы и так знаете. Теперь добавляю: к синим вообще не подходите и не трогайте их ни руками, ни палкой. Если увидели синюю жабу, обойдите её и скажите мне. Детей это касается в первую очередь.
– А наши? – спросила Ольга. – Те две, которые на камне сидели? Они же тут всё время были.
– Наших я с того дня, как раскладывали круг, не видел ни у камней, ни у ямы, – сказал я. – Эти, – я кивнул на туши, – ели синих где-то за ручьём. Значит, синих тут больше, чем две. Откуда они, я не знаю. Поэтому и говорю: обходить.
Дима стоял впереди всех, прижав к себе Чебу. Тот спал и на голоса не просыпался, только ухо у него иногда дёргалось.
– Дядя Андрей, а Чебу? – подняв на меня глаза, спросил Дима. – Он же синий и ягоды ест. Ягоды тоже нельзя, да? Он вчера столько съел, и ничего ему.
– Чебу наш, ему можно, – сказал я. – Ягоды он ест сам, потому что знает, какие ему можно. Мы с тобой ещё не знаем, поэтому нам нельзя до пробы.
– А жабу он знает? – спросил Дима.
Вопрос был хороший. Я посмотрел на Чебу, который сопел у Димы на руках, и подумал, что сам не знаю ответа.
– Вот поэтому, – сказал я, – ты смотришь, чтобы и он к ним не лез. Ты за него отвечаешь. Договорились?
– Договорились, – сказал Дима очень серьёзно и перехватил покрепче Чебу.
Ольга положила ему руку на плечо.
– Андрей, а если он не увидит? – спросила она. – Он же под ноги не смотрит, он на Чебу смотрит. Я с ним буду, только я же не везде с ним. Вы если увидите, что он куда-то не туда пошёл, вы его окликните, хорошо? Окликните, он вас послушает.
– Окликну, – сказал я.
– Окликнете, – повторила Ольга и посмотрела на меня так, что я понял: про жабу она будет помнить дольше Димы.
Валера вернулся со стороны щели, когда народ уже расходился. Пока я таскал туши, он ходил смотреть следы, и ноги у него были по колено мокрые.
– Ушли вверх по ручью, к ближнему лесу, – сказал он без предисловий и присел рядом со мной. – Следов там столько, что не ошибёшься. Лёжка у них, похоже, у самой опушки, где из-под деревьев ручей выходит. Дальше я не пошёл.
– И правильно, – сказал я.
– Знаю, что правильно, – Валера посмотрел на туши. – Это твои, которых никто не убивал?
– Мои. Синюю жабу съели.
Валера сплюнул в сторону и покачал головой.
– Стая обычно жрёт своих мёртвых, – сказал он. – Кто слабый, кто подох, того и едят. А этих бросили. Значит, учуяли, что с ними что-то не то.
Об этом я даже не подумал. Если эти звери бросают своих, потому что чуют яд, то они умнее, чем мне бы хотелось.
– Мясо брать нельзя даже на пробу, – сказал я. – Сева!
Сева стоял рядом с миской и ждал, когда про него вспомнят.
– Я тут, – сказал он. – Я насчёт… ну, это, насчёт шкур. Шкуры-то можно? Кошачью мы сняли, и вот, всё пригодилось. А жилы? Кира говорила, что ей жилы нужны, в общем.
– Шкуры и жилы можно, – я кивнул. – Режете в стороне от лагеря, ножом, и руки потом моете в ручье, ниже по течению. Кости отдайте Борису, он просил, а мясо с головой закопайте за кругом, и поглубже.
– А пасть? – спросил Гоша, который тоже был тут, с подносом в руках. – Если там жаба, то и зубы, наверное…
– Голову закопать целиком, с зубами, – повторил я.
Гоша отдал поднос Севе, и они вдвоём взялись за ближнюю тушу: Сева за задние лапы, Гоша за передние. Несли её на вытянутых руках, отвернувшись, как несут ведро с чужим мусором.
К загону я пошёл, когда туши унесли. Бурёнка ещё издали повернула ко мне голову.
У навеса тем временем собиралась бригада на Кольцо. Святослав уже стоял там с палкой, а рядом иностранец держал на плече связку жердей. Остальные брали вязку и топор. Женя перекладывал для них головню из костра в колпак: огонь мы теперь носили в нём чаще, чем варили соль.
Я подошёл к ним, пока они не ушли. Глаза у Святослава были красные: всю ночь он просидел у дыры. Но идти он собирался сам, и спорить с ним было бесполезно.
– Святослав, – сказал я. – Давайте ещё раз, чтобы все слышали. Что там у нас?
– Дыры у дальней стены обе залиты, до верха, – сказал Святослав, опираясь на палку. – Остальные залили раньше. Стойки все связаны и не шатаются, я вчера проверял. Сегодня кладём жерди на крышу, сколько успеем. Иностранец носит.
Иностранец услышал своё прозвище и понял, что речь о нём. Он кивнул.
– Хорошо, – сказал я. – Тогда следите за колышками. Колышек стоит у каждой залитой дыры, и если рядом с ним из земли полезло что-то белое, крышу бросаете и идёте за мной. Ходите парами и огонь у входа не гасите. К закату чтобы все были здесь.
– До заката, – повторил Святослав. – Андрей, а вы сами когда к нам?
– Сегодня не приду. У меня здесь загон и звери за ручьём.
Он посмотрел на мою перевязь и спорить не стал.
– Тогда без вас, – сказал он. – Колышки обойду сам, все, утром, как придём, и перед уходом. Если у какого-нибудь из земли полезло белое, крышу бросаем и идём к вам, я понял. Андрей, вы бы сели куда-нибудь, пока нас нет. На вас смотреть тяжело.
– Сяду, – сказал я. – Идите.
Кольцо было нужно всем нам. Звери его обходили, скорее всего, из-за тех корней. Да и за стеной в три моих роста, с одним проходом, ночью сидеть было спокойнее, чем у ручья, где круг держится на десяти камнях и на мне.
Только ночевать там я пока никому не разрешал: корни под травой тянули людей.
– Ты остаёшься здесь, Леонид, – сказал я уже ему, потому что он стоял рядом и слушал. – При втором, как и было.
Леонид хмыкнул.
– Я при нём и так живу, парень, – сказал он. – Скоро жениться придётся.
– Свадьбу после крыши, – сказал я. – Пока некуда сажать гостей.
Леонид хмыкнул ещё раз, уже веселее, и пошёл к своему пленному.
Бригада ушла через щель. Женя проводил их глазами и пошёл досыпать.
В то же утро я отпустил Аню с Эдиком на старый берег, куда море выносит всё, что держится на воде. Они ходили туда не в первый раз, и дорога там шла по самой кромке, далеко от ручья и от леса.
– Идите по мокрому песку и к полудню возвращайтесь, что бы там ни нашли, – сказал я им.
– А если там целый ящик? – спросила Аня.
– Тогда запомнишь, где он лежит, – сказал я. – И к полудню обратно.
– Скучный ты, – сказала Аня.
– Зато целый, – сказал я и приподнял перевязь.
– Это ты так думаешь, – Аня оглядела меня и ушла вслед за Эдиком, который уже стоял у щели.
Стас ждал меня у загона.
Жерди с одной стороны были проломлены, и я сразу увидел, что нижняя держится на честном слове: Стас подвязал её обрывками. Ручей тёк совсем рядом, у самой границы круга, и если смотреть с бугра, то загон стоял почти на краю.
Ночью это было видно хуже, а сейчас я понял, почему ближе всего стая подошла именно здесь. На бугре, где круг растянули последним, места было больше, и до камней с любой стороны выходило дальше.
– Я разметил, – сказал Стас и показал колышки, вбитые повыше, на ровном месте у камней. – Отсюда до любого камня одинаково, я мерил. Вода далеко, придётся носить, зато ни одна тварь не подойдёт к загону ближе, чем к нашему навесу. Жердей хватит, если аккуратно снять старые.
– Снимаем, – сказал я.
– Вам бы к жердям не подходить, – Стас посмотрел на перевязь. – Жердь одной рукой не удержишь, она вас за собой потянет. Возьмите бурёнку, она за вами ходит. Снимать будем мы с Гошей, и ещё двоих дайте.
– Двоих дам, – сказал я.
Жерди снимали Гоша со Стасом и ещё двоих я выдернул от костра, а я взял на себя бурёнку.
Она за мной ходила и без недоуздка. Я встал у пролома, и она, пожевав губами, вышла ко мне сама, как выходит в сени корова, когда хозяйка звякнет подойником. Карина на всякий случай подошла с другой стороны.
– Ко мне она опять не идёт, – сказала Карина.
– Зато ты к ней идёшь, – сказал я. – Это тоже засчитывается.
Карина пожала плечами, но не ушла.
Бурёнка спокойно дошла со мной до новых колышков. Телёнок шёл за ней, тыкаясь ей под брюхо, а на полдороге увидел вросший в землю камень и упёрся всеми четырьмя ногами. Я не понял, испугался он камня или просто заупрямился.
Я его потянул правой рукой за шею. Телёнок присел на задние ноги и тянуть себя не дал.
– Да не так же, милый! – закричали откуда-то сбоку.
Нина Петровна лежала на носилках в тени навеса, куда её утром отнесли Гоша с Эдиком. Она приподнялась на локте и махала мне рукой так, будто я уводил со двора её собственную корову.
– Вы его за шею не тяните, вы уж простите старуху, – Нина Петровна покачала головой. – Тянете за шею, он и упирается, у него ж характер. Вы мамку его вперёд ведите, а его сзади под хвост подтолкните, он за мамкой и пойдёт. Я ж сорок лет со скотиной, милый, я их как облупленных знаю.
Борис сидел рядом с ней на чурбаке и строгал что-то ножом первого военного.
– Сорок лет, – хмыкнул он. – А корова у неё, между прочим, сама ходила, куда хотела.
– Ходила, потому что знала, куда ей надо! – Нина Петровна повернулась к нему на носилках. – Это ты, Боря, свои кладовки сорок лет запирал, а корова живая.
Их спор мог тянуться до вечера, поэтому я подошёл к телёнку сзади, наклонился и подтолкнул его правой рукой под хвост.
Телёнок прыгнул вперёд и поскакал к матери. Бурёнка мотнула головой и пошла дальше к колышкам.
– Вот! – сказала Нина Петровна всему лагерю. – Вот как надо!
– Вот, – согласился я. – Спасибо, Нина Петровна.
– Ой, да на здоровье, милый, – Нина Петровна легла обратно на носилки, и по лицу было видно, что она очень довольна. – Вы меня зовите, если что. Я хоть и не хожу, а голос у меня есть.
Борис промолчал и вернулся к своей деревяшке.
К полудню переставили жерди. Стас вбивал стойки обухом топора, а Гоша держал. Вязки ушло много, и Кира, когда пришла посмотреть, покачала головой.
– Травяной верёвки у меня больше нет, – сказала она. – Новая будет только к вечеру.
Стас подвязал последнюю жердь и подёргал её. Она держалась, и он остался доволен.
Пока ставили стойки, Гоша два раза успел сбегать к огню.
Там у него стоял свой поднос с мокрым песком, в котором он пальцем продавил ямки под наконечники. Смолу ему утром дал Сева, как я и обещал. Гоша подмешивал в неё серую шерсть кошки с толчёным углём, а потом щепкой, по одной заливал ямки.
– Это на пятый, – сказал он, когда я подошёл. – Если все выйдут, Валере будет шесть новых. Шерсть кончается, вот что плохо. Я завтра у гиены возьму, у той, которую Валера застрелил. У неё шерсть короче, но держать, наверное, тоже будет.
– У этой бери, – сказал я. – У тех двоих, с жабой, не надо.
– У тех двоих не надо, – повторил Гоша и показал мне большой палец, весь в смоле.
Аня с Эдиком вернулись, когда тень от большого дерева легла под самый ствол.
Я увидел их ещё с бугра. Они шли по мокрому песку, как я велел, и Эдик держался за Аней. Он нёс что-то в подоле майки, придерживая его обеими руками, и ступал осторожно, как официант с полным подносом по качающейся палубе.
– Докладываю, – Аня села у огня и вытянула ноги. – Вынесло мало, битый пластик да щепки. Нашли верёвку, но гнилую, она в руках рвётся, брать не стали. Ящика нет, можешь не спрашивать. Зато одна вещь тебе понравится.
– Вот, – сказал Эдик и высыпал из майки на гальку то, что нёс.
Там была пригоршня пластиковой мелочи, а поверх неё лежали очки.
Очки были разбиты: одно стекло вылетело совсем, а от второго остался краешек. Оправа была тонкая и металлическая, и одна дужка у неё погнулась. Видно, их долго било о камни.
– Это чьи? – спросил я.
– Не мои, – Эдик пожал плечами. – Я и в баре без очков работал. Наливал не глядя.
– И не мои, – сказала Аня. – Я таких ни на ком не видела, и на лайнере не помню. Может, их вообще никто из наших не носил. Мало ли кто там в очках ходил.
Я поднял очки за целую дужку и повертел.
Их хозяин был где-то в воде или на берегу, и я не знал, живой ли он. Помочь ему я сейчас ничем не мог, а вот его дужка мне пригодится.
Она была стальная и пружинила в пальцах. На конце у неё сидел пластиковый наконечник, который заходит за ухо, а под ним был ровный металлический прутик. Если такой заточить, выйдет игла.
– Борис, – позвал я. – Можно вас на минуту? Мне нужна игла.
Борис поднялся с чурбака не сразу. Он дострогал свою деревяшку и только тогда, прихрамывая, подошёл.
– Игла, – повторил он и взял у меня очки. – Из этого?
– Из дужки. Кончик заточить, а с другого конца ушко.
Борис повертел очки, как вертел, наверное, у себя в школе сломанную указку, которую ему принесли чинить. Потом сжал дужку пальцами и туда-сюда погнул.
– Сталь, – сказал он. – Не алюминий, и то хорошо. Заточить заточу, у меня камень есть. С ушком сложнее. Ни сверла, ни шила, пробивать придётся ножом.
– Ножом и пробивайте.
– Ножом, – хмыкнул Борис. – Я в школе всю жизнь без нормального сверла прожил, мне не привыкать.
Он сел обратно на чурбак, рядом с носилками Нины Петровны, и принялся за дело.
Дужку он выломал из оправы и зубами сдёрнул с неё пластиковый наконечник. Выпрямлял он ее долго, катая рукоятью ножа по плоскому камню, а потом точил на мокром, подсыпая песок из ручья и поливая водой из миски. Нина Петровна с носилок давала ему советы, но про иглы она знала меньше, чем про коров, и скоро замолчала.
Я в это время пошёл к Кире.
Кира сидела в стороне, у шалаша, и перед ней на тряпке лежали жилы. Сева принёс их почти сразу, как снял шкуру с гиены. Кира держала в руках одну белую жилу и мяла её пальцами.
– Мне нитка для шитья нужна, и не травяная, – сказал я.
– Знаю, – Кира не подняла головы. – Мне Сева говорил. Сырую жилу не скрутишь, она мокрая и скользит, а подсохшую на солнце бьют камнем, пока не распадётся на волокна. Волокна тонкие, их скручивают в нитку. Мне так одна женщина на ярмарке показывала, она из жил кошельки шила. Я тогда думала, зачем мне это. Вот, пригодилось.
– Когда будет?
– К вечеру, если солнце не уйдёт, – сказала Кира. – Раньше не получится, вы меня не торопите.
Торопить её никто не собирался. Я только постоял рядом и посмотрел, как она раскладывает жилы на плоском камне, на самом солнцепёке, и придавливает их по краям камешками, чтобы не скрутились.
Когда я вернулся к Борису, первая игла была готова.
Она лежала у него на ладони, и кончик был такой тонкий и острый, что шкуру проколет. Другой конец Борис расплющил, а ушко пробил ножом прямо посередине, положив заготовку на плоский камень и надавив сверху рукой.
– Принимайте, – сказал он. – Ушко кривое, но нитка пройдёт.
Инна подошла к нам сама: я даже не успел ее позвать. Она, похоже, весь день поглядывала на меня издали и подходила, как только я что-то затевал.
– Это игла? – спросила она.
– Это игла, – хмыкнул Борис и на ладони протянул её Инне.
Инна взяла её двумя пальцами и поднесла к глазам. Потом она сходила к Севе. Шкуру гиены он уже растянул на кольях, и Инна отрезала полоску от края.
– На тебе пробовать я не буду, – сказала она мне. – Пробовать будем на ней. Если игла сломается в шкуре, Борис сделает другую. А если в тебе, то вынимать её мне будет нечем.
Инна стала прокалывать шкуру, но шло туго. Она надавила сильнее, и игла у самого ушла сломалась с тихим щелчком.
Борис крякнул.
– Ушко, – проворчал он. – Я его ножом пробил, и металл там стал тоньше и ослаб. Дайте вторую дужку. Ушко сделаю дальше от края.
Над второй дужкой он сидел дольше. Ушко пробил, отступив от расплющенного конца побольше, а потом ещё шлифовал его на мокром камне, чтобы края не резали нитку.
Эта игла вошла в шкуру легче. Инна несколько раз проколола насквозь полоску, а потом посмотрела ушко на свет.
– Держит, – сказала она. – Борис, спасибо. Вы даже не знаете, как нас выручили.
– Да знаю, – Борис отвернулся и стал убирать нож. – Сервиз вам обещал, вот, начал с иголки.
Завернув иглу в кусок чистой ткани, Инна убрала её к себе в карман и повернулась ко мне.
– Шить буду вечером, когда Кира даст нитку. До вечера левой рукой ничего не поднимаешь и не таскаешь, даже палку, – велела она. – Понял меня?
– Понял. А палку почему нельзя? Палкой я с утра работал, и ничего.
– Палкой особенно, – сказала Инна. – Ты утром две туши палкой протащил, и край у тебя с тех пор отошёл дальше, я с утра на повязку смотрю. Если он отойдёт совсем, я его иглой не стяну, нитка такое мясо не держит. Поэтому ни рукой, ни палкой. Сиди и командуй, это у тебя и одной рукой выходит.
Я посмотрел на палку в правой руке и положил её на землю.
После полудня в лагере стало тихо, как бывает в обед на стройке. Кто мог, спал в тени, а остальные сидели у огня и что-то доделывали руками. Чебу с самого утра дремал на коленях у Димы, и тот пробовал его будить: совал под нос ягоду, а Чебу только вздыхал и отворачивался.
Я сидел у нового загона, спиной к жердям, и левой рукой ничего не делал, как было велено. Правой я подобрал палку и чертил на земле, что нужно лагерю. Список выходил длинный.
Первой в нём стояла гнилуха: без личинок мы в темноте слепые, а стая ходит как раз ночью, и одного караула на неё не хватит. Следом шло Кольцо, потому что за его стеной спать спокойнее, чем у ручья. Вязку и шерсть на наконечники я дописывал уже вперемешку.
Синие жабы в список не влезли: я не знал, что про них писать. Трогать мы их так и не трогали, а как заметить, откуда они идут, я не придумал.
Иглу я вычеркнул из списка. Нитку пока оставил, до вечера. Вычёркивать было приятно, и я даже посидел над этим местом подольше.
Внизу, у края промоины, тройка Олега носила в корыто воду.
Его мы поставили за кругом, на открытом месте: ближе к камням солнце уходило раньше. За водой для него ходили к морю, по тропе вниз и обратно. Утром Сева сказал, что соли надо много, и они второй день хмуро таскали канистры, но не спорили.
Первым заметил Валера.
Он стоял у загона рядом со мной с луком в руке, как стоял весь день, и вдруг перестал жевать травинку.
– Андрей, – сказал он тихо. – Вниз смотри. По следу идут.




























