444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Александр Лиманский » Хороший остров 3 (СИ) » Текст книги (страница 6)
Хороший остров 3 (СИ)
  • Текст добавлен: 15 ноября 2026, 21:00

Текст книги "Хороший остров 3 (СИ)"


Автор книги: Александр Лиманский



сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

– Не надо при всех, – сказал я. – При всех я мужик, который сам себе разодрал зашитое плечо. Помоги их наверх загнать.

Валера погнал корову с маленьким к тропе, а я пошёл следом, прижимая левую руку к груди. Перевязь болталась на шее пустой петлёй: засунуть руку обратно у меня не получилось.

Обеих гиен мы оставили у ручья. Тащить их было некому, так что подберём завтра.

Тропа к бугру шла в гору, и подъём я запомнил плохо. Помню, что рыжая корова всё время оглядывалась на маленького, а Валера шёл сзади и молчал, что на него было не похоже.

У стены Кольца стоял новый загон из светлых жердей, и стадо уже толпилось внутри. Стас с Гошей придерживали жерди у входа, а рядом с ними Карина смотрела на тропу.

Увидев нас, она закрыла рот ладонью.

Я загнал рыжую корову в проход, и маленький юркнул за ней. Задвинув жердь, Карина привязала её и только тогда обернулась ко мне.

– Он живой? – спросила она.

– Живой, – успокоил я её. – Целый. Можешь пересчитать ему ноги.

Стасу хотелось показать загон, и он повёл меня по кругу, хотя мне больше хотелось сесть.

Они с Гошей с утра рубили жерди, прямо за стеной Кольца и тут же ставили. Стойки вбивали обухом, а поперечины привязывали к каждой стойке Кириной вязкой крест-накрест, дважды. Одну стену загону делать не пришлось: её заменяли стволы самого Кольца.

– Стволы тут вплотную, – сказал Стас. – Зачем городить, если и так стоит? Бурёнка между ними не пролезет, а маленькие…

Он посмотрел на рыжую корову, у которой под боком стоял маленький.

– Маленькие тоже не пролезут, – договорил он. – Гоша пролезть пытался.

– Не пролез, – подтвердил Гоша. Он сидел на земле у входа и разминал ладони в мозолях и смоле. – А наконечники я Валере ещё утром посадил, все, какие были. Он, правда, пока не сказал, как они.

– Двоих взяли, – отозвался Валера. – Нормальные наконечники, держат.

Гоша покраснел и стал разминать ладони ещё усерднее.

Плечо болело всё сильнее, и рубашка на нём стала тяжёлой. Стас посмотрел на неё и ничего не спросил.

– Гоша, сбегай вниз за Инной, – велел он.

Когда солнце уже висело над самым морем, Инна поднялась к загону. Она быстро и сердито шла по тропе с узелком в руке, и Гоша еле поспевал за ней.

Подойдя, она молча расстегнула на мне рубашку и отвела её с плеча.

– Я тебе что говорила? – спросила она.

– Что зашивать буду сам, одной рукой.

– Вот и зашивай.

Она развязала узелок. Там лежали Борисова игла с мотком Кириной нитки и чистая тряпка.

– Садись спиной к свету, руку на колено, – велела она. – И не дёргайся, я сегодня одному уже жгут снимала, мне хватит.

Я сел на землю у загона. Инна промыла плечо водой из бутылки, которую принесла с собой, и, посмотрев, выругалась одними губами.

– Нитка лопнула, а края целые, – сказала она. – Повезло тебе, Андрей. Ещё бы немного, и шить было бы нечего, только ждать месяц, пока само затянется.

– Месяца у меня нет.

– У тебя ничего нет, – Инна вдела нитку. – Ни месяца, ни мозгов. Я шью второй и последний раз. Третьего не будет: нитки кончатся. И если загноится, мне лечить нечем, ты это знаешь не хуже меня. Это всё, что я могу. Дальше сам.

Она шила быстро. Я смотрел на бурёнок за жердями и не смотрел на иглу.

Бурёнки уже успокоились: старшая улеглась у стены Кольца, а остальные вокруг нее жевали. Молодняк разлёгся кто где, и только рыжая корова всё вылизывала маленькому шею, а тот жмурился. Карина сидела по другую сторону жердей и держала руку в загоне ладонью вверх, хотя травы в ней уже не было.

Игла входила в плечо, нитка тянула кожу, и думать о бурёнках становилось трудно. Думалось о другом.

Глеб вчера спрашивал у Гоши, сколько у нас ножей и у кого они, будто между делом, пока Гоша сажал наконечники. Военных ножей у нас два, и оба он видел.

Он назвал каюту на палубе, где пассажиров не селили, а когда его на этом поймали, сразу громко при всех засмеялся, как будто ждал этого.

Про людей на юге он ответил, не дослушав вопроса: мол, вдвоём были. И щёки у него были не впалые, хотя там они с Серёгой, по его словам, с самого крушения жили одни.

А сегодня под утро он не спал и, сидя за спиной у Олега, смотрел, как мы с Инной снимаем жгут. Мне показалось, что он смотрел на мои руки.

Или на Серёгу? Я не мог сказать наверняка. Глеб нёс его на спине и имел право не спать, когда с ним что-то делают.

И ещё первый пленный. Он сидел у своей стойки за навесом и второй день смотрел туда, где был Глеб. Раньше, пока Глеба не было, я замечал, что пленный всё время смотрит на второго военного, будто проверяет, на месте ли он. Теперь он смотрел на Глеба.

Может, это совпадение: пленному скучно, вот он и смотрит на нового человека. А может, они знакомы, но тогда откуда и почему Глеб ни разу к нему не подошёл?

Я перебрал это по второму разу и ни к чему не пришёл. Если собрать всё вместе, выходило, что я обвиняю Глеба, а ведь он принёс к нам раненого.

– Всё, – сказала Инна и откусила нитку. – Перевязь где?

Я показал на пустую петлю у себя на шее. Инна вздохнула и засунула мне руку обратно. Затянув узел, она проверила его пальцем, как утром.

– Спасибо, – сказал я.

– Не за что. Ты мне лучше вот что скажи. Женя сегодня весь день ходит как варёный. Сам с собой разговаривает шёпотом, дрова мимо костра носит. Ты не знаешь, что с ним?

– Знаю, – ответил я. – Он тебе сам скажет, при мне.

Инна внимательно посмотрела на меня. Спорить она не стала, но и верить на слово, похоже, тоже не собиралась.

– Темнеет, – сказал я. – Гоша, проводи Инну с Кариной вниз, и ты, Стас, тоже иди. Мы с Валерой останемся тут.

– Я ещё посижу, – попросила Карина. – Они тут первую ночь, рыжая до сих пор малого вылизывает. Пусть хоть кто-то рядом будет, кого они знают.

– Внизу посидишь. Бурёнки никуда не денутся, загон Стас проверял.

Карина нехотя встала и, вынув руку из загона, пошла за Инной. Стас ушёл последним, оглядываясь на жерди.

Валера сел у входа в Кольцо с луком на коленях. В проходе было уже темно, и оттуда пахло свежей травой с крыши.

Развернув свёрток Эдика, я съел личинку, а подумав, взял ещё одну: ночь будет длинная, и одного Валеру я до утра не оставлю.

Женю я услышал издалека, ещё до поворота тропы. Он поднимался с головнёй в руке, спотыкаясь о корни и что-то бормоча себе под нос, а когда увидел меня, замолчал.

– Ты один шёл? – спросил я.

– С головнёй, – сказал Женя, как будто это всё объясняло. – Они огня боятся. И потом, я их слышу, Андрей. Я бы их за километр услышал.

Сев рядом со мной и воткнув головню в землю, он долго молчал. Потом оглянулся на Валеру, и Валера, ничего не спрашивая, отошёл к загону.

– Говори, – сказал я.

– Слух не прошёл, – начал Женя. Он говорил очень тихо, и я наклонился к нему, чтобы разобрать. – Весь день слышу. Сейчас тоже, только хуже, чем утром. Я ходил, как ты сказал, то с дровами, то у загона. Слушал всех. В основном все говорят про еду и про тебя. Про тебя хорошо, ты не думай.

– Дальше.

– Дальше… – Женя облизнул губы. – После обеда я сидел у навеса, с той стороны, где у стойки пленный. Глеб сидел у Серёги, это шагов десять. И я услышал тихий стук, которого раньше бы и не заметил. Пленный стучал пальцами по стойке у себя за спиной: стукнет раз и, помолчав, стукнет дважды. А потом Глеб у Серёги постучал ложкой по краю миски так же, раз и потом дважды, как будто отвечал.

Я молчал.

– Я было подумал, что мне мерещится, раз я теперь всё слышу, – заторопился Женя. – И я стал поглядывать сбоку, в упор не смотрел, как ты велел. Андрей, они весь день переглядывались: пленный посмотрит, и Глеб посмотрит. А потом… – он сглотнул. – Мне показалось, что они перемигивались.

Глава 8

Женя ждал, что я скажу. Головня у него в руке догорала, и он перехватил её пониже, ближе к сырому концу.

Перемигивались. Если бы это сказал кто угодно другой, я бы решил, что человеку не спится. Но Женя ещё утром слышал через весь лагерь, как Рита велит Валере не геройствовать, и его слух я сам проверял у ручья.

Пленный стучит раз и дважды, и Глеб отвечает ложкой точно так же. Я не верил, что двое от скуки настучат одно и то же.

– Кто-нибудь ещё это видел? – спросил я.

– Нет, – Женя подумал и покачал головой. – Олег сидел рядом, но чинил себе подошву и ругался на неё, а Света спала. Нина Петровна кому-то рассказывала про какую-то Зорьку, это у неё давно корова была, и никто не смотрел.

– А ты смотрел.

– Сбоку, как ты велел, – напомнил Женя. – Я даже дрова в другую сторону носил, чтобы лицом к ним не стоять, и два раза уронил.

– Это ничего.

Я посмотрел вниз, туда, где за деревьями был лагерь. Отсюда огней видно не было, только край промоины и над ней тёмное пятно леса.

Можно было спуститься прямо сейчас. Взять Глеба за шиворот у огня, при всех спросить, что он стучит и кому. Он бы засмеялся, как засмеялся при Ане про палубу. Сказал бы, что ложкой стучат все, у кого она есть, а пленный у стойки от скуки шевелит пальцами.

И был бы прав. Ничего другого у меня на него нет, кроме стука и взглядов, а стук слышал один Женя, потому что слышит он теперь дальше всех в лагере. Про Женин слух я сам велел молчать.

Ладно. Пусть стучит.

– Внизу пока ничего не говори, даже Инне с Леонидом, – сказал я. – За стук я его брать не стану: он отшутится, как про палубу. Когда спросят, откуда я знаю про стук, выйдут на тебя, и про твой слух узнает весь лагерь. Завтра решим.

– А если они сегодня ночью…

– Сегодня ночью у стойки, как всегда, сидят двое с огнём, а при втором военном лежит Леонид. Если что-то начнётся, Леонид проснётся раньше всех: он и спит вполглаза.

Женя кивнул, но вставать не стал. Он смотрел на тропу, которая уходила вниз, в темноту, и, судя по лицу, считал, сколько корней до лагеря.

– Одного я тебя вниз не пущу, – сказал я. – Ночуешь тут.

– С головнёй же…

– Головня у тебя почти кончилась. А Валера вон у загона уже третий раз оглядывается, не съели ли нас.

Валера и правда оглянулся. Женя посмотрел на остаток головни и со вздохом воткнул её поглубже в землю.

– Инна будет волноваться, – сказал он.

– Утром спустимся вместе, и Инне я сам скажу, где ты был.

Тут у меня перед глазами посветлело.

Первым из темноты проступил край стены Кольца, а за ним я увидел жерди загона и спины бурёнок. Старшая стояла у стены, повернув к нам голову. Валера сидел у входа с луком на коленях, и я видел, как он жуёт травинку.

Это подействовали личинки Эдика. Я съел их в сумерках, а от белых раньше начинал видеть часа через два, не меньше, так что тёмные сработали быстрее. Значит, тёмные с чёрными головками либо другой сорт, либо те же, но старше. Ещё Эдик мог набрать их в гнилухе, где всё растёт быстрее и злее.

Проверять было не на чем. Свёрток лежал у меня в кармане, и в нём ещё оставалось на одну ночь, если не жадничать.

Я поднялся и подошёл к загону. Старшая проводила меня глазами и снова отвернулась к стене. Рыжая лежала, подобрав под себя ноги, а маленький спал у неё под боком, уткнувшись носом в живот.

– Ну что там? – не вставая спросил Валера.

– Женя ночует с нами.

– Это я понял. Я про другое.

– Про другое утром, – сказал я. – Спи первым. Я посижу.

Валера посмотрел на меня, потом на Женю, который уже устраивался у стены на охапке травы, и пожал плечами.

– Ты в темноте видишь, что ли? – спросил он. – Ты мне прямо в лицо смотришь.

– Вижу. Как днём, только без теней.

– Это от тех, что ты в сумерках ел? – спросил Валера. – Надолго?

– Не знаю. Проверю.

– Тогда тебе и сидеть, – согласился Валера и положив рядом лук, лег. – Слепому у входа делать нечего. Погаснет, толкни, сменю.

Зрение держалось долго. От белых личинок окно закрывалось быстро, я успевал только оглядеться, а тут я обошёл загон по кругу, проверяя узлы на жердях, и, когда вернулся к входу, было по-прежнему светло.

Когда оно всё же погасло, я посидел в темноте, слушая бурёнок, и съел из свёртка следующую. Глаза вернулись почти сразу.

Это мне понравилось. Если так пойдёт и дальше, у Эдика надо будет спросить, где именно стояло его гнилое дерево.

Внутри Кольца было тихо. Трава на поляне лежала ровно, и у стен, где из земли выходили корни, ничего не шевелилось. Я специально прошёл вдоль стены до дыры под корнями у дальнего края и постоял там. Толстые корни в коре не двигались.

Днём они хватали людей за ноги. Ночевать тут, по моим же словам, было нельзя. А сейчас по поляне можно было гулять, как по двору.

Может, им нужно, чтобы на них наступили, а может, днём они просто голоднее. Ещё их могла отпугнуть смола Севы, которой залили дыры. Это я отложил до утра: если мы все трое будем целы, думать об этом можно будет уже на сытый желудок.

Сидеть просто так было скучно, и я стал прикидывать переезд.

Бурёнки уже здесь, и это хорошо: их больше никуда гнать не надо. Нину Петровну понесут на носилках, а Бориса поведут под руку. Тропа одна, и подниматься по ней в гору тяжело, поэтому сначала носилки, пока у всех есть силы, а корыто с солью и колпак потом. Корыто такое тяжёлое, что вдвоём его не поднять, а без соли мясо у нас не лежит.

Пленных тоже придётся вести наверх, в колодках, а стойку ставить заново, внутри или у входа. Внутри Кольца я их держать не хотел: если корни ночью кого-то и тронут, пусть это будет не человек на привязи, которому некуда отползти.

Круг из камней тоже надо переносить. Без него внизу нас бы давно съели, а наверху, за стеной, он, может, и не понадобится. Но проверять это ночью, когда в загоне двадцать с лишним голов, я не хотел.

Список выходил длинный. Я сложил его в голове и оставил к остальным, до утра.

Под утро я растолкал Валеру.

Он сел сразу, без зевка, и первым делом нащупал лук.

– Тихо?

– Тихо. Спят и бурёнки, и корни. Женя тоже спит.

– Женя не спит, – сказал Валера. – Женя храпит. Это разные вещи.

Женя у стены и правда похрапывал, свернувшись на траве, как кот на подоконнике. Валера поднялся и, разминая поясницу, сел на мое место у входа.

– Теперь говори, – сказал он. – Что он тебе такого нашептал, что ты его не отпустил вниз?

Я рассказал ему про стук пальцами и ложкой и про то, что пленный второй день смотрит на Глеба, а Глеб на пленного.

– Раз и дважды, – повторил Валера. – Это он ему что сказал?

– Не знаю. Может, «жди». Может, «не сегодня». Я их стук не разбираю, и Женя не разбирает. Он только слышит, что стучат они одинаково.

Валера сплюнул травинку.

– Я тебе так скажу, а ты решай, – начал он. – Утром спускаемся и отводим этого Глеба подальше к ручью, а там я с ним поговорю. Он мне всё расскажет, и откуда он, и с кем стучит. Я таких видел. Они смелые, пока их за шкирку не взяли.

– Расскажет он то, что сам захочет, – ответил я. – Он поймёт, что мы знаем про стук, и придумает, зачем стучал. У него на всё готов ответ: про палубу он при Ане вон как вывернулся.

– Слышал.

– А второго раза у нас не будет. Если он с пленными заодно, то пленным стук нужен для дела. Глеб к ним пойдёт сам. И брать его надо тогда, когда пойдёт.

Валера подумал.

– А когда он пойдёт?

– Когда меня в лагере не будет.

– Так тебя сегодня и нет, – сказал Валера. – Ты тут.

– Сегодня Женя ушёл ко мне, и Глеб это видел. Если Глеб с головой, сегодня он сидит тихо и смотрит, что будет утром.

– А завтра?

– А завтра я при всех скажу, что ночую тут ещё раз.

Валера хмыкнул. Он посмотрел на загон и стену Кольца, а потом на поляну за моей спиной, где ничего не шевелилось.

– А переезд? – спросил он. – Ты же сам говорил: если утром оба целые, все переходят. Мы целые, все трое.

– Переедем, – сказал я. – Только не сегодня. Скажу, что проверяю ещё раз. Одна ночь, это мало, и все это поймут.

– Все поймут, – согласился Валера. – И Рита поймёт, а потом скажет, что я опять ночую без ужина.

– Возьмём ужин с собой.

– Ужин у нас теперь гиена, – проворчал Валера. – Я скоро не мяукать начну, а лаять.

Я лёг на траву у стены, рядом с Женей, и закрыл глаза. Валера у входа дышал ровно, и бурёнки жевали за жердями. Дальше я уже ничего не помнил.

Разбудило меня солнце. Оно стояло уже над лесом и светило прямо в проход.

Женя сидел и смотрел на свои ноги, будто проверял, все ли на месте. Валера стоял у загона и разговаривал со старшей, а она слушала его, повернув голову.

Корни у стен лежали там же, где вечером. Никого за ночь не тронули. Я поднялся, проверил плечо под перевязью: шов держал, и перевязь высохла.

– Все трое живые, – доложил Валера. – И бурёнки все целы.

– Пошли вниз, – сказал я. – У ручья гиены лежат с вечера. Если их ещё никто не съел, они наши.

Обе гиены лежали нетронутые там, где мы их бросили: одна у кустов, а вторая ближе к воде. Валера обошёл их и долго смотрел вокруг на траву.

– Ночью сюда никто не подходил, даже мелочь, – сказал Валера.

– Свои не стали есть, – добавил он. – А чужие побоялись. Тут нашим пахнет.

Нашим, то есть нами. Мне это понравилось меньше, чем ему.

Тащить две туши в гору было глупо. Свежевать их надо было тут, у воды, а наверх нести уже мясо.

– Женя, – сказал я. – Беги в лагерь и скажи Инне, что ты живой. Севу с Гошей позови сюда, пусть берут что-нибудь под мясо. А Леонид пусть оставит второго на Стаса и спускается к нам, помочь с тушами.

– Леониду так и сказать? – уточнил Женя. – Помочь с тушами?

– Так и скажи.

Женя посмотрел на меня, потом на гиен и, кивнув, побежал вверх по промоине.

Первыми пришли Сева с Гошей. Сева нёс колпак и контейнер, который мы ещё в первые дни забрали со старого берега, а Гоша шёл с пустыми руками и смотрел на гиен так, как смотрят на работу.

– Это всё в соль? – спросил Сева. – Обе? Андрей, это же… в общем, корыта не хватит. Я вчера только новую воду налил, она ещё не выпарилась. Если всё сразу, соли на обеих не будет. Ну, будет, но мало.

– Сколько будет, столько и хватит. Что не засолим, Рита сегодня сварит.

– Сварит, – повторил Сева, и лицо у него стало спокойнее. Варить было не его делом.

Я отдал Севе свой нож, тот, что был у второго военного. Сева взял его за рукоять двумя руками, как будто боялся, что я передумаю.

– Режь вдоль, от горла, – сказал я. – Шкуру не порть, она ещё пригодится. Валера покажет.

– Покажу, – сказал Валера. – Я покажу, а он пусть режет. У меня не те руки после лука.

Гоша сел на корточки у второй гиены и стал перебирать у неё на загривке жёсткую серую шерсть с тёмными пятнами.

– Можно я с неё возьму? – спросил он. – У меня наконечники кончились, все Валере посадил. А шерсть у этой длиннее, чем у той, первой, Валериной. Если её смолой схватить, будет держать. Я думаю, лучше, чем было. Хотите, покажу, как я это делаю? Это быстро.

– Бери, сколько надо. Показывать потом.

Гоша кивнул и принялся выбирать шерсть пучками, раскладывая её на плоском камне по длине.

Леонид спустился, когда Сева уже снял с первой гиены половину шкуры. Он подошёл не торопясь, с руками в карманах, и долго смотрел на работу.

– Помогать звал? – спросил он.

– Звал.

– Ну я пришёл. Помогать.

Он не двинулся с места. Я взял колпак с первым мясом и протянул Севе.

– Отнесите наверх с Гошей, в корыто, и скажите Рите, что это на сегодня, а остальное после. Потом возвращайтесь: тут ещё на два захода.

Сева сунул колпак Гоше и взял контейнер. Они пошли наверх и всю дорогу спорили, видно, о шерсти: Гоша показывал руками.

Женя стоял у кустов, немного в стороне. Он ничего не делал, только наклонил голову набок, будто ловил радио.

– Ушли, – сказал он, когда спор Севы с Гошей стих за деревьями. – Наверху у огня Рита ругает Олега за дрова, а у ямы Кира с кем-то говорит про верёвку. Сюда никто не идёт.

Леонид посмотрел на Женю, потом на меня.

– Это что сейчас было?

– После гиены Женя слышит лучше всех в лагере, – сказал я. – Знал я, а теперь знаете вы с Валерой. Инна пока не знает.

– Вот оно что, – Валера обернулся от воды. – А я ещё удивился, чего ты его вчера вниз одного не пустил. Думал, из-за тропы.

– И из-за тропы тоже.

– Ну-ну, – Леонид вынул руки из карманов. – Значит, не помогать звал.

Я рассказал ему про стук. Он слушал молча, а когда я дошёл до ложки, которой Глеб стучал по миске, зло усмехнулся.

– Я этого Глеба с первого дня… – начал он и не договорил. – Пошли сейчас. Я его к ручью отведу, и через пять минут он нам сам всё расскажет. А потом я его удавлю, чтоб не стучал.

– Нет.

– Почему нет? Ты же знаешь, что он с ними.

– Я знаю, что он стучит, – сказал я. – Этого мало. Убивать человека за ложку я не дам, и бить его за ложку тоже не дам. Лагерь этого не поймёт. Половина и так на нас косо смотрит.

– Ну и пусть смотрят.

– А Филипп скажет, что мы с тобой бандиты, и будет прав. Мы его возьмём на деле, чтобы все видели.

Леонид засопел, но спорить дальше не стал. Он присел на корточки рядом с гиеной, с которой только наполовину сняли шкуру, и потрогал её лапу.

– И как на деле?

– Вечером я при всех скажу, что ночую в Кольце ещё раз, – сказал я. – Перед переездом надо проверить, одной ночи мало. Валера пойдёт со мной, с луком. Уйдём засветло, чтобы весь лагерь видел, как мы ушли, и Глеб в первую очередь.

– А дальше? – спросил Леонид.

– А дальше темнеет, и мы спускаемся. Личинки Эдика у меня ещё есть, в темноте я вижу. Валера идёт за мной след в след.

– Через круг? – переспросил Валера. – Тебя же камни не пускают.

– Через щель. Вчера утром мы выходили через неё, ты сам видел, и, когда я проходил справа, камень даже не дрогнул. Пройду там же, по правому краю, куда у поста не достаёт от огня свет. Ляжем за навесом, шагах в десяти от стойки, и будем ждать.

– А я? – спросил Леонид.

– Ты при втором, как всегда. Ляжешь у дерева и будешь спать. Храпеть можешь, если умеешь, только не закрывай глаза.

– Это я умею, – сказал Леонид. – Я так полжизни спал.

Он не стал объяснять, где. Я и не спрашивал.

– Женя на посту у стойки, – продолжил я. – С ним Сева, там как обычно двое, только Сева ничего не знает. Женя у огня клюёт носом, вроде как спит. Глеб должен увидеть, что у стойки никто не смотрит.

Женя побледнел, но кивнул.

– А если он на меня? – спросил он тихо. – Ну, Глеб. Если он первым делом ко мне?

– Тогда кричи как можно громче. Мы будем совсем рядом.

– Я громко могу, – сказал Женя. – Я на линейке, бывало, без микрофона… Извини. Могу.

– А Чебу? – спросил Леонид. – Ваш синий. Пусть пацан ему скажет это своё, «Пли», и он на них посмотрит. Он же на военного смотрел, тот стоял как столб.

– Чебу после той ночи не набрал сил, – ответил я. – Дима его который день кормит, а он отворачивается от ягоды. И Диму я в это не потащу: ему восемь лет.

– Почти, – сказал Женя.

– Почти, – согласился я. – Тем более.

Леонид пожал плечами, как будто предлагал из вежливости.

– Нож, – сказал Валера. – У Глеба нож есть?

– Пока нет. Но он спрашивал у Гоши, сколько у нас ножей и у кого.

– И кто ему ответил? – спросил Валера.

– Никто. Гоша сказал, что не знает.

Он кивнул так, что было видно: ответа Гоши ему мало.

– Тогда смотрим за ножами, – сказал он. – Твой у Севы, второй у Бориса.

– Мой ко мне вернётся, когда Сева дорежет. А за Борисовым смотрим.

Леонид поднялся с корточек и отряхнул колени.

– Ну смотри, парень, – сказал он. – Возьмёшь его на деле, я тебе слова не скажу. А если он нас на деле возьмёт, я тебе тоже ничего не скажу, потому что будет некому.

– Весело, – сказал Валера. – Опять ночевать без ужина.

– С ужином, – пообещал я. – Рита сварит гиену. Возьмёшь с собой.

– Гиену, – скривился Валера. – Ладно. Гиену так гиену.

Сверху по промоине уже снова спускались Сева с Гошей. Леонид, не попрощавшись, пошёл им навстречу, а потом мимо них, вверх, к лагерю, сунув руки в карманы.

Вместе нас видеть было не нужно.

Второй контейнер с мясом я понёс в лагерь сам, прижав его к здоровому боку.

Корыто стояло на солнце у края площадки, и Сева уже раскладывал в нём куски и, присыпая их солью из колпака, бормотал себе под нос, что её мало. Рита забрала у меня контейнер и, заглянув в него, поджала губы.

– Опять гиена, – сказала она. – Валера и так грозится, что скоро мяукать начнёт, а теперь, выходит, залает.

– Шутит, – сказал я. – Лаять он не умеет, только ворчать.

– Это я знаю, – Рита понесла контейнер к огню.

У шалаша Ольги сидел на бревне Дима, а у него на коленях лежал Чебу. Дима держал у его носа тёмно-красную ягоду и уговаривал шёпотом. Чебу открыл один глаз и, посмотрев на ягоду, отвернул морду к Диминому животу.

– Он не хочет, – увидев меня доложил Дима. – Я ему уже третью даю, а он не хочет, и вчера не хотел. Мама говорит, это он устал. А я думаю, может, ему другие ягоды надо, с другого куста?

– Может. Пусть спит. Захочет есть, сам у тебя из руки возьмёт.

– А если не захочет?

– Захочет, – сказал я. – Он же не глупый и видит, что ты его ждёшь.

Дима подумал и на всякий случай положил ягоду себе в карман.

Филипп сидел у общего огня с Аней. Он что-то у неё спрашивал, она отвечала, а он кивал и шевелил губами, повторяя за ней. Свою роль он вёл в голове и, кажется, держал её там лучше, чем другие держат на бумаге.

Увидев меня, он поднялся. Аня осталась сидеть, но стала смотреть на меня.

– Андрей, – сказал Филипп. – Подойди.

Я подошёл. Он подождал, пока я встану напротив, и громко заговорил, чтобы слышали у навеса и у корыта.

– Ты обещал разговор о старшем. Ты сказал: до завтра. Завтра было вчера. Сегодня ты опять с утра у ручья, а лагерь опять ждёт. Я требую голосования. Сегодня.

У навеса перестали стучать. Олег, который строгал жердь, опустил нож и посмотрел на нас. Света рядом с ним села прямо.

Глеб сидел у огня рядом с Серёгой. Серёга лежал на своём одеяле с закрытыми глазами. Глеб смотрел на угли.

– Голосовать о чём? – спросил я.

– О том, кто здесь решает, – ответил Филипп. – И почему. Я скажу по пунктам, чтобы ты потом не говорил, что я не объяснил.

– Говори.

– Первое, – он загнул палец. – Я тебе не доверяю. Я это говорил на берегу и скажу ещё раз. Я видел тебя в рубке в ту ночь. Ты и капитан у пульта, вы вцепились друг в друга. Потом темнота, удар по голове, и мы здесь. Ты говоришь, что не помнишь. Может, и не помнишь. А мы здесь всё равно из-за тебя.

Я молчал. Спорить мне было не с чем: это тело правда было в рубке, и Филипп не врал. Что оно там делало, я не знал.

– Второе, – Филипп загнул второй палец. – Ты спасаешь всех. Кто бы ни пришёл, кто бы откуда ни вылез, ты его тащишь к огню и кормишь. Из девяти нас стало восемнадцать, а теперь за тридцать. Каждый новый, лишний рот. Еды нет, а ты ведёшь стадо и пришлых с юга, да ещё у тебя на привязи двое, которые людей под ножом держали. Рано или поздно кто-нибудь из новых принесёт сюда беду. Я видел таких на судне. На палубе человека не разглядишь, пока он не полезет в трюм.

– Правильно, – сказала Света. – Он прав.

Олег не посмотрел на жену. Он смотрел на Филиппа.

– Третье, – сказал Филипп. – Военные. Ты их кормишь и не спрашиваешь. Один молчит, второй просит. А кто они, откуда, сколько их было, кто им дал форму, ты не знаешь. Их надо спрашивать по-другому. Пока не скажут.

– Это как по-другому? – спросил я.

– Ты знаешь как.

– Знаю. Ты хочешь, чтобы им делали больно, пока не заговорят.

– Я хочу знать, кто к нам придёт следующим, – отрезал Филипп. – И я хочу, чтобы лагерь решил это сам, голосованием, а не один ты у ручья.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю