Текст книги "Хороший остров 3 (СИ)"
Автор книги: Александр Лиманский
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)
Глава 9
Он опустил руку с тремя загнутыми пальцами. Больше пунктов у него не было.
Было тихо. Даже Сева у корыта перестал бормотать про соль.
Я посмотрел на Филиппа. Ему было за пятьдесят, и голова у него до конца ещё не зажила. По кругам под глазами было видно, что спит он плохо. На лайнере он был старпомом и отвечал за людей и порядок, а здесь так за них и отвечал, но только у себя в голове.
Говорить с ним при всех о рубке я не мог: про ту ночь у меня ничего не было, кроме его слов. А про остальное спорить было бесполезно: он не передумает, пока сам не увидит.
– Голосовать сегодня не будем, – сказал я. – Сегодня мне от тебя нужно другое. Ты ведёшь роль?
– Веду.
– Тогда к вечеру сведи мне, кто откуда пришёл. Кто на какой палубе жил, кто кого видел на лайнере, кто с кем был знаком. Все, без исключения. Глеб с Серёгой тоже. Ты это лучше всех умеешь.
Филипп долго смотрел на меня.
– Это не ответ, – сказал он.
– Это ответ. Ты хочешь знать, кто к нам придёт следующим. Я тоже хочу. Начнём с уже пришедших. Пока я жив, пытать здесь никого не будут. А факты ты принесёшь, и лагерь их услышит.
– А голосование?
– Будет, – сказал я. – Когда будет что положить на весы, кроме рубки.
Филипп ничего не ответил. Он повернулся и сел обратно к Ане, и она, помедлив, продолжила с того места, на котором он её прервал.
Я обернулся к навесу, чтобы сказать и остальным.
– Я сегодня ещё раз ночую в Кольце, – сказал я громко, на весь лагерь. – Одна ночь, это для переезда мало. Корни ночью нас не тронули, но я хочу проверить. Валера со мной. Уходим вечером, утром вернёмся.
– А мы когда? – с носилок спросила Нина Петровна. – Бурёнки-то уже там.
– Скоро. Если и эта ночь пройдёт тихо, будем перебираться.
Олег кивнул и снова взялся за жердь. Света что-то сказала ему на ухо, и он только дёрнул плечом.
У огня, подняв голову, Глеб спокойно посмотрел на меня и опять повернулся к углям.
Инну я нашёл у воды ниже площадки. Она полоскала тряпки, а Женя подавал их ей по одной. По его спине было видно, что меня он ждёт сильнее, чем она.
– Ну? – не оборачиваясь спросила Инна. – Сказал, что скажет при тебе. Ты здесь.
– Говори, – сказал я Жене.
Женя вздохнул.
– Инна, я слышу, – начал он. – То есть я и раньше слышал, но теперь по-другому. После гиены. Я её съел больше, чем было положено. Вдвое. Тайком. Я понимаю, что глупее ничего придумать было нельзя, и я… я тебе не сказал, потому что Андрей велел молчать, пока не поймём, сколько это держится. Вот.
Инна выжала тряпку и положила её на камень.
– Насколько лучше? – спросила она.
– Я слышу, как у тебя в горле щёлкает, когда ты сглатываешь.
– Это ты и раньше слышал.
– Раньше, через всю площадку я этого не слышал, – сказал Женя. – Извини.
Инна повернулась ко мне. Лицо у неё было спокойное, но тряпку она теперь держала обеими руками.
– И ты знал, – сказала она. – Со вчерашнего утра. И молчал. Почему мне сразу не сказали?
– Потому что не знали, пройдёт или нет. И сейчас не знаем. Если бы прошло к вечеру, тебе нечего было бы рассказывать.
– Мне нечего было бы рассказывать, – повторила Инна. – Андрей, он мой муж. Он съел вдвое против пробы, а я узнаю об этом последней.
– Предпоследней, – сказал Женя. – Если честно.
Инна посмотрела на него так, что он замолчал.
– Голова болит? – спросила она уже у него. – Уши? В глазах темнеет? Тошнит?
– Нет. Ничего. Только к вечеру становится тише. Вчера к вечеру было хуже, чем утром.
– Значит, проходит, – сказала Инна и, подумав, добавила: – Или не проходит, а устаёт. Не знаю, Женя. Лечить тебя мне нечем, а что с тобой, я не понимаю. Если начнёт болеть, сразу говоришь мне.
– Сразу, – пообещал Женя.
– А ты, – Инна повернулась ко мне, – больше ничего не скрывай, особенно от меня.
– Не буду, – сказал я.
Тут я соврал. Про сегодняшнюю ночь она знать не будет, и Женя ей не скажет. Мне нужно было, чтобы вечером лагерь ничего не ждал.
Инна подобрала тряпки и пошла наверх. Женя пошёл следом, чуть позади, и на ходу оглянулся на меня. Я кивнул ему, и он отвернулся.
К вечеру гиену сварили. Рита разложила её по мискам у общего огня, и лагерь ел молча.
Сева вернул мне нож, вытертый о траву. Он держал его рукоятью вперёд и, отдав, ещё долго смотрел на свои пустые руки, как будто жалел.
– Шкуры на кольях, – доложил он. – Обе. Соль кончилась, но на часть мяса хватило. Вот. А нож я об кость не тупил, в общем. Я смотрел. Вы проверьте, если что.
– Проверю. Шкуры хорошо.
Борис сидел у навеса и шарил ладонью по траве под собой. Потом поднялся, опираясь на здоровую ногу, и оглядел землю вокруг бревна.
– Кто взял нож? – спросил он громко. – Я тут строгал. Положил вот сюда, у бревна, и пошёл к Нине. Прихожу, нету.
Никто не ответил.
– Да сам ты его сунул куда-нибудь, милый, – с носилок подала голос Нина Петровна. – Сунул и забыл. Со мной так всю жизнь было: положу, а потом полдня хожу ищу. Найдётся он, куда ему тут деться.
Борис посмотрел на неё с обидой.
– Ничего я не забыл. Я всю жизнь в школе за инструментом смотрел, у меня ни одна стамеска не пропала. Хоть ученики и тащили всё, что не прибито.
– Найдётся, – сказал я. – Завтра при свете поищем. Никуда он из лагеря не денется.
Борис хмыкнул и сел, но под бревно ещё раз заглянул.
Я смотрел мимо него, на огонь. Глеб сидел там же, где сидел днём, рядом с Серёгой, и ел из миски, не поднимая глаз. До бревна, где строгал Борис, от него было рукой подать, если вытянуть руку и не вставать.
Значит, нож у Глеба или у Серёги под одеялом, а это одно и то же.
Можно было подойти и вытряхнуть одеяло, только потом я услышал бы, что нож туда положил кто угодно, а Глеб знать не знает, потому что раненого сторожит. Я остался сидеть.
Серёга открыл глаза. Приподнявшись на локте, он взял у Глеба свою миску и сам стал есть ложкой, не проливая. Ел он быстро, и глаза у него были ясные.
Вчера Инна поила его по глотку, и держала ему голову. Сегодня он держал миску сам, и голову тоже. Жар у человека так быстро не уходит, а если уходит, то человек весь мокрый и слабый, как после бани. Серёга мокрым не был.
Глеб сказал ему что-то вполголоса. Серёга сразу отдал миску и лёг обратно с закрытыми глазами.
Это было уже интереснее ножа.
Доев, я пошёл к навесу, где у второго военного, Леонид устраивался на ночь. Проходя мимо него, я нагнулся будто за щепкой у его ноги.
– У Бориса пропал нож, – тихо сказал я. – Думаю, у Глеба. И Серёга не такой больной, как лежит. Смотри за обоими.
– Понял, – Леонид даже не повернул головы. – Ну и хорошо. Значит, сегодня.
Я раздал посты, как раздавал всегда, вслух и при всех. К дыре сели Святослав с Борисом, и свисток остался у Святослава. Аню с Эдиком я поставил к щели наверху. У стойки с пленным на ночь Женя с Севой, а при втором, как всегда, Леонид.
Сева кивнул. Женя тоже кивнул и пошёл за дровами для стойки, и руки у него, когда он брал охапку, почти не дрожали.
Валера закинул лук за спину и взял у Риты свёрток с варёной гиеной.
– Это тебе на ночь, – сказала Рита. – И не геройствуй там.
– Я никогда не геройствую по ночам, – сказал Валера. – Я сплю.
Мы не спеша пошли вверх, к ручью и к тропе на бугор, пока было светло, чтобы нас видели от каждого огня. У поворота тропы я оглянулся.
У общего огня все уже смотрели в свои миски. Глеб смотрел нам вслед. Увидев, что я обернулся, он поднял руку, как машут знакомым, и снова опустил.
В Кольце, у входа, мы поужинали Ритиной гиеной, и Валера ворчал:
– Гиена у Риты вышла лучше, чем гиена того заслуживает. Если так пойдёт, я её скоро полюблю.
Бурёнки в загоне встретили нас без шума. Старшая подошла к жердям и, понюхав Валерин рукав, отошла: видно, решила, что мы свои.
Солнце село в море. Я развернул свёрток Эдика и съел первую личинку, пока было светло.
Тёмных оставалось меньше, чем мне бы хотелось. Вчера я ел их всю ночь, и свёрток похудел. Но окна от них были длиннее, чем от белых, и если не торопиться, на одну ночь мне должно было хватить, а на вторую уже нет. Эдика надо будет отправить за ними снова, а то и сходить с ним самому.
Валера сидел рядом и смотрел вниз, в сторону лагеря.
– Глеб тебе рукой помахал, – сказал он. – Видел?
– Видел.
– Я бы на твоём месте после этого не спускался, – Валера помолчал. – Шучу. Я бы спустился. Но мне бы это не понравилось.
– Мне тоже не нравится.
Стемнело быстро. Первым пропал лес за загоном, а следом жерди вместе со стеной Кольца рядом со мной. Зрение пришло, когда я уже не различал собственной руки, и я разом увидел стену с жердями и Валеру с луком.
– Пошли, – сказал я.
Валера встал и взял меня сзади за пояс шорт. Так он не отставал и не терял меня в темноте, а я шёл впереди и выбирал, куда ему ставить ногу.
Тропа с бугра спускалась к ручью по корням и камням. Днём я её знал наизусть, а ночью, с новыми глазами, видел каждый корень. Валера сзади не видел ни одного.
– Корень, – говорил я.
– Вижу, – отвечал он и спотыкался.
У ручья я остановился и съел вторую личинку, не дожидаясь, пока первая перестанет действовать: пусть лучше окна накладываются, чем зрение кончится на полдороге.
Дальше пошли медленно. Внизу, за деревьями, светили огни лагеря. Самый большой горел у дыры, где сидели Святослав с Борисом, а самый слабый за навесом, у стойки. От огня у меня в глазах резало, и я старался смотреть мимо, в сторону. По этой причине я и не дал Валере личинок.
У щели сидели Аня с Эдиком. Аня смотрела в лес, держа острогу на коленях, а Эдик, привалившись к ней плечом, клевал носом. Огонь у них горел ровно и слепил обоих: я видел, как Аня щурится, вглядываясь в темноту в трёх шагах от себя.
По правому краю я прошёл щель, там, где свет кончался. Камень справа от меня даже не шевельнулся. Валера шёл следом, держась за мой пояс, и ни одна ветка у него под ногой не хрустнула: о корни он спотыкался, а ходить тихо умел лучше меня, даже вслепую.
Аня повернула голову в нашу сторону и посмотрела прямо на меня. Я замер. Она посмотрела ещё немного и, подбросив в огонь сухую ветку, снова отвернулась к лесу.
За навесом, у края площадки, мы легли в траву рядом, лицом к стойке. До пленного было рукой подать.
Отсюда я видел всё.
Первый пленный сидел у стойки, прислонившись к ней спиной, с руками, заведёнными назад и привязанными к столбу. Голова у него была опущена. По тому, как ровно он дышал, я не мог понять, спит он или нет.
Женя сидел у огня лицом к пленному. Голова у него клонилась на грудь и снова поднималась, и выходило это так правдоподобно, что я на всякий случай пригляделся. Глаза у него были открыты.
Напротив него Сева, обняв колени, смотрел в огонь.
Дальше, за навесом, у дерева, был второй военный. Он лежал на боку, привязанный за пояс к стволу, а рядом с ним, на земле, раскинулся Леонид. Леонид храпел громко, с присвистом, и, если бы я не знал, я бы ему поверил.
Глеб с Серёгой лежали у почти прогоревшего общего огня: Глеб на спине, а Серёга на боку, лицом к нему.
– Ну? – одними губами спросил Валера.
– Лежат.
Мы тоже лежали.
Тело хотело перевернуться и почесать нос, и я ему не давал.
Когда зрение гасло, я ел следующую личинку и ждал, пока оно вернётся, поглядывая краем глаза на огонь у стойки. Огонь прогорал, и Женя, как договорились, подбрасывал в него ветки всё реже.
Сева задремал по-настоящему: поклевал носом, как Женя, и завалился на бок. Женя посмотрел на него и не стал будить.
Огонь у стойки прогорел до углей.
Глеб зашевелился.
Приподнявшись, он какое-то время смотрел на Женю, а потом медленно огляделся. Лагерь спал. У дыры Святослав что-то говорил Борису, но отсюда было не разобрать, и смотрели они оба в лес.
Глеб встал на четвереньки и пополз.
Полз он умело и низко, переставляя руки так, чтобы не шуршать травой, и обходил те места, куда падал свет от углей. В правой руке у него что-то блеснуло.
Это был длинный широкий нож Бориса, тот, что раньше был у первого военного.
Я так и думал. Глеб ведь спрашивал про ножи у Гоши, и, хоть Гоша ему не ответил, отвечать было и не нужно: Борис весь день строгал этим ножом у навеса, на виду. Военных ножей в лагере два. Один у меня на поясе, и ночью его у меня не вытащишь, а второй у хромого Бориса, который встаёт с бревна, опираясь на руку, и уходит к Нине Петровне, оставляя на траве нож. Глебу оставалось только дождаться, пока отвернётся Борис.
Валера рядом со мной перестал дышать. Я положил ладонь ему на спину: рано.
Глеб дополз до стойки и замер за спиной у пленного. Женя у огня клевал носом. Глеб посмотрел на него, на спящего Севу, и, приподнявшись, поднёс нож к верёвке на руках пленного.
Пленный не шевельнулся. Он не спал.
Серёга у общего огня откинул одеяло и легко, без рук, встал на обе ноги. Чуть припадая на раненую, он быстро пошёл к дереву, где лежал второй военный.
Леонид храпел.
Глеб перерезал верёвку.
Пленный выдернул руки из-за столба и бросился вперёд, через угли, на Женю. Он прыгнул прямо с места, как сидел, и Женя, который всё это видел, успел только откинуться назад.
– А-а-а! – закричал Женя. Кричать он и правда умел.
Я вскочил.
До стойки я добежал. Глеб стоял ко мне спиной, глядя, как пленный валит Женю, и обернулся на мой топот, когда я был уже рядом.
Левую руку я прижал к груди. Шить её больше было нечем, и рвать её я не имел права.
Правым плечом со всего разбега я ударил Глеба в грудь, всем своим мягким весом, а веса у этого тела хватало. Глеб отлетел спиной на стойку и, не выпустив нож, низко, на уровне живота, им махнул.
Я поймал его запястье одной правой и сразу вывернул наружу, от себя, чтобы лезвие смотрело в землю. Глеб зашипел и ударил меня свободной рукой в ухо.
В ухе зазвенело. Руку я не отпустил и только сильнее сжал.
Я крутил его дальше за запястье, и он, чтобы не вывихнуть себе руку, сам пошёл за ней вниз, на колени. Нож упал в траву, и я на него наступил. Он снова попытался ударить, а я, не отпуская его руки, провернул сильнее и потянул вниз, к земле. Глеб стиснул зубы от боли и злобно прошипел, но опустился на землю, сдаваясь. Видимо, понял, что он попался на мою уловку. Затем, я всем весом надавил ему на позвоночник коленом и придавил правой рукой его за шею в землю.
Глеб дёрнулся раз и затих. Дышал он тяжело, в траву.
– Лежи, – сказал я.
У огня возились. Пленный сидел на Жене верхом и тянулся к его горлу, а Женя держал его за запястья обеими руками и, кажется, не собирался отпускать.
– Стоять! – рявкнул Валера.
Он стоял в шаге от них, с натянутым луком. Стрела смотрела пленному в лицо, так близко, что промахнуться было нельзя.
Пленный поднял голову и посмотрел на стрелу, а потом на Валеру. Отпустив Женю, он медленно сел на пятки и развёл руки в стороны ладонями вперёд.
– Вот и молодец, – сказал Валера. – Сиди. Дёрнешься, и я тебя не пожалею.
Женя выбрался из-под него и отполз к стойке. Он сидел, держась за горло, и ртом хватал воздух. Крови я на нём не видел.
– Женя! – позвал я.
– Я цел, – прохрипел Женя. – Извини, то есть… цел.
У дерева кто-то коротко вскрикнул. Я повернул голову.
Серёга лежал лицом в землю, а Леонид заламывал ему руку, упёршись коленом в спину. Второй военный так и остался лежать на боку у ствола и даже не пытался подняться.
– Этот своего развязать хотел, – сообщил Леонид. – Шустрый какой для раненого! Пусть Инна посмотрит, а то я ему ногу сейчас вылечу.
– Я ничего не делал, – быстро сказал второй военный. – Скажите им, я просто лежал.
– Лежал, – согласился Леонид. – Лежи дальше.
Сева проснулся от крика. Усевшись, он молча оглядел всё это круглыми глазами и кинул в угли охапку сухих веток. Огонь вспыхнул, и у стойки стало светло.
У дыры длинно засвистел Святослав, на весь лагерь.
Я сидел на Глебе, и у меня под перевязью горело плечо. Шов, видно, выдержал, иначе было бы мокро. Правая рука на Глебовой шее дрожала, но не разжималась.
Глеб повернул голову, насколько я ему позволил, и скосил на меня глаз.
– Ты же в Кольце, командир, – хрипло сказал он.
– Как видишь, – ответил я. – Вернулся.
Лагерь быстро сбежался. От шалашей и от общего огня шли люди с палками и головнями и останавливались у стойки, увидев, что тут уже всё кончилось.
Стас прибежал с верёвкой, будто знал, что понадобится. Может, и знал: верёвка у него всегда была под рукой.
– Вяжи, – сказал я. – Этого первым.
Глеба мы связали вдвоём со Стасом: руки ему завели за спину и притянули к ногам так крепко, что встать он уже не мог, только сидеть. Я держал, а Стас вязал. Глеб не сопротивлялся, а когда попробовал засмеяться, поперхнулся травой.
Первого пленного Валера, не опуская лука, отвёл обратно к стойке, и Леонид привязал его к столбу заново, новой верёвкой и двойным узлом. Потом он связал Серёгу и усадил рядом с Глебом.
Верёвку второго военного у дерева я проверил сам: она была целая, и узлы никто не трогал. До него Серёга не дошёл.
– Я лежал и никого не звал, – повторил второй военный.
– Знаю, – сказал я. – Лежи.
Инна протолкалась к Жене и, присев перед ним, повернула его за подбородок к огню. Осмотрев и ощупав ему горло, она сказала:
– Сглотни.
– Больно? – спросила она.
– Нет. То есть да, но не очень. Он почти ничего не успел.
– Почти, – повторила Инна. Она подняла на меня глаза и долго смотрела.
– Я тебя днём просила, – сказала она. – Ты сказал «не буду». Ладно, это потом.
Она опять повернулась к мужу.
– Инна, – позвал я. – Посмотри Серёгу. Ногу и лоб.
Подойдя к Серёге, она без церемоний положила ладонь ему на лоб, а потом отвернула край штанины над раной. Серёга дёрнулся и отвёл глаза.
– Жара со вчерашнего дня нет, если я хоть что-то понимаю, – совсем ровным голосом сказала Инна. – Рана сухая, и края у неё розовые. Ходить ему больно, но ходить он может, и давно.
– А вчера ты его поила по глотку, – сказал я.
– Вчера он у меня глаза закатывал, – Инна вытерла о штаны руку. – Я думала, он слабый. А он, выходит, хороший актёр.
Серёга молчал.
– Актёр, – Глеб, не поднимая головы хмыкнул. – Нога у него и правда болит, она сама сказала. А тому я верёвку ослабить хотел, у него руки синие были. Ножом быстрее, вот и взял.
– Ослабил, – сказал я.
Глеб усмехнулся в траву и больше ничего не сказал.
Олег стоял у навеса с жердью в руках. Рядом с ним была Света, а за её плечом виднелся босой Артём в одних шортах.
– Это что, – сказал Олег, – эти двое их выпустить хотели? Мы их кормили, а они ночью с ножом?
– С ножом, – подтвердил я.
– Тогда чего ты ждёшь? – Олег шагнул вперёд. – Их тоже надо к дереву и отделать, чтобы запомнили. Мы у второго в распадке вот так же сидели, и нас никто не жалел.
– Подвесить обоих, – подхватила Света, – чтобы все видели.
– И этого, первого, тоже, – Артём кивнул на стойку. – Раз он молчит, пусть повисит, может, заговорит.
Кто-то за спиной у них согласно загудел.
– Нет, – сказал я.
– Почему нет?
– Потому что они связаны и никуда не денутся. Бить связанного я никому не дам. Утром я их сам буду спрашивать, при всех. Кто хочет слушать, придёт и послушает.
Олег открыл было рот, но, посмотрев на меня, промолчал. Света дёрнула его за рукав, а он не обернулся.
– Утром, – от дерева сказал Леонид. – Слыхал, Олег? Я этих двоих до утра посторожу, никуда они не денутся. А кто к ним ночью полезет, сам у дерева ляжет.
Олег на него не посмотрел.
Борис, хромая, протиснулся к стойке и остановился над травой, где лежал нож. Я поднял его и протянул Борису рукоятью вперёд.
– Ваш нашёлся, – сказал я.
Борис повертел нож в руке и, посмотрев на Глеба, хмыкнул.
– Нашёлся, – проворчал он. – У бревна я его оставил, у бревна. Я же говорил, что не забыл.
– Говорил.
– Говорил, – Борис ещё раз посмотрел на Глеба, уже не хмыкая, и сунул нож за пояс. – Теперь не положу.
Филипп всё это время стоял чуть в стороне, у края света. Пришёл он одним из первых, но ближе не подходил и смотрел то на связанных, то на меня.
Теперь он вышел вперёд, и люди перед ним расступились.
– Вот видишь, – сказал он громко, – до чего доводит твоё самоуправство!
Он не кричал, говорил ровно, как на разборе, но его все слышали.
– Я тебе днём говорил, – Филипп показал рукой на Глеба с Серёгой. – Каждый, кого ты притащил, принесёт беду. Вот она. Ты их кормил у огня, а сам ушёл ночевать в лес, когда у них под рукой лежал нож.
– Я не ушёл, – сказал я. – Я лежал за навесом.
– Значит, ты знал и молчал, – Филипп остановился. – Устроил всё один и ждал, пока они полезут. А если бы пленный успел? – он показал на Женю. – Свернул бы ему шею у стойки, а ты бы и тогда решал один?
Я не ответил. Сказать мне на это было нечего.
– Я требую немедленно решить их судьбу! – сказал Филипп. – Сейчас и при всех, утра ждать нечего.
Стало тихо. Сева перестал подкладывать в огонь, а Олег опустил жердь.
Люди стояли вокруг стойки. Ольга держала Диму на руках, а Борис не убирал ладони с ножа за поясом. Инна не отходила от Жени. Валера так и не опустил лук, а у дерева Леонид поднялся на ноги. Все, кто проснулся, теперь смотрели на меня и ждали ответа.




























