Текст книги "Проклятый Лекарь (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)

Глава 3

Все замерли. Даже пациент перестал хрипеть. Экзаменатор, чьё лицо уже начинало приобретать нормальный цвет, снова побагровел от злости.

– Да как ты смеешь… – начал было он.

– Магическое отравление плохо реагирует на стандартные препараты, – я не дал ему договорить, глядя прямо на старшего лекаря бригады. – Антибиотики спровоцируют неконтролируемый выброс застрявшей энергии. Это вызовет магический коллапс всей системы. Смерть наступит за считаные минуты.

– Мальчишка, ты переоцениваешь свои знания! – взревел Крюков, тыча в меня пальцем. – Я тридцать лет в медицине! Тридцать лет! Я видел сотни таких случаев!

Старший лекарь из бригады заметно замешкался. Он посмотрел на Крюкова, затем на меня, потом на пациента. В его глазах читалась борьба.

С одной стороны – приказ магистра, авторитета, начальника. С другой – тень сомнения. Он не хотел идти против приказа, но ещё меньше ему хотелось убить пациента из-за постановки неверного диагноза.

– Магистр Крюков, но если это действительно магическое поражение… – осторожно начал он.

– Это НЕ магическое поражение! – заорал экзаменатор, теряя последние остатки самообладания.

Я почувствовал знакомый, неприятный холод в груди. Сосуд Смерти пульсировал, напоминая о ставках в этой игре. Если этот старый болван убьёт пациента своим упрямством, умру и я.

Нет. Не сегодня. Не из-за вшивого индюка с дипломом.

– Хорошо, – я сделал шаг в сторону, демонстративно освобождая проход. – Проведите ваш тест. Но сначала – диагностическое заклинание на выявление магических аномалий. Это стандартная процедура перед инвазивным вмешательством.

Крюков заколебался. Его лицо скривилось. Отказаться от базовой диагностики на глазах у целой бригады было бы грубейшим нарушением протокола. Ловушка захлопнулась.

– Ладно, – процедил он сквозь зубы. – Но это пустая трата времени. Проводите!

Молодой лекарь, тот самый, кто хотел меня оттолкнуть, с видимым облегчением убрал шприц и достал из чехла диагностический амулет.

Простенький артефакт в виде жезла был типичным образцом местного синтеза – хрустальная основа для фокусировки магии, но с вмонтированным цифровым дисплеем для точных показаний. На боку виднелась гравировка «МедТех» и серийный номер. Прогресс дошёл и до волшебных палочек.

Он провёл им над пациентом от головы до ног.

Жезл вспыхнул. Ярким, ядовито-фиолетовым светом – точно таким же, какой я видел своим некромантским зрением. Он залил всю секцию зловещим, пульсирующим сиянием, отбрасывая на белые ширмы уродливые тени.

– Магическое заражение, – выдохнул лекарь, отступая на шаг. – Уровень… уровень критический!

Крюков попятился, глядя на светящийся жезл как на ядовитую змею. Его лицо из багрового стало пепельно-серым.

– Это… это невозможно… Я не видел… – лепетал он.

– Вы видели только то, что хотели видеть, – сухо заметил я. – А теперь, если позволите, мне нужно закончить стабилизацию. Проклятье из пациента никуда не делось, просто я перевёл его в спящее состояние.

Но надолго этого не хватит.

Старший лекарь из бригады без колебаний кивнул, полностью игнорируя окаменевшего магистра.

– Что вам нужно? – деловито спросил он.

– Настойка лунного корня, серебряная пыль и оставить меня с пациентом наедине на один час, – ответил я. – Остальное я уже сделал.

Пока бригада выполняла мои указания, аккуратно готовя капельницу, Крюков стоял в стороне, прислонившись к ширме. Он выглядел так, будто постарел на десять лет за столь короткое время.

Карьера пошла под хвост, да, старик? Чуть не убил пациента на глазах у всех. И не простого пациента, а с редким магическим поражением. Такие ошибки в клинике уровня «Покрова» не прощают.

Час пролетел незаметно. Когда пациента, уже спокойно дышащего, увезли в палату интенсивной терапии, я почувствовал знакомое тепло.

Сосуд наполнялся, и я ощутил, как отступает леденящая пустота. Словно глоток воды после недели в пустыне. Или первый вдох после утопления. Семь процентов чистой благодарности за спасение от врачебной ошибки влились в обсидиановую чашу, на время заглушая голод проклятия.

Не так щедро, как от спасения графа, но ощутимо.

Спасение от неминуемой смерти из-за врачебной ошибки тоже считается? Интересно. Проклятие оказалось гибче и ироничнее, чем я думал.

Крюков подошёл ко мне. Он с трудом держал себя в руках, но в его глазах читалась смесь жгучей ненависти и… страха.

– Пирогов, – прошипел он, словно змея. – Не думай, что это сойдёт тебе с рук. Я выясню, кто ты такой и откуда знаешь то, чего знать не должен.

– Из учебников, – я пожал плечами, слегка усмехаясь. – Рекомендую почитать. Особенно главу о дифференциальной диагностике магических поражений. Помогает не убивать пациентов.

Он резко развернулся и почти бегом скрылся в коридоре, не сказав больше ни слова.

Нажил врага. Ну и ладно. В моей прошлой жизни враги исчислялись легионами. Один обиженный экзаменатор погоды не сделает.

Я вернулся в общий зал, где остальные кандидаты всё ещё обсуждали свои случаи. Ожидание следующего этапа затягивалось.

Отошёл в сторону и принялся оглядывать публику.

Волконский со своей свитой. Группа нервных отличников. Несколько одиночек вроде меня. Стандартный набор любого коллектива.

– Ты в порядке? – раздалось слева от меня.

Я обернулся. Рядом стояла Варвара. Она смотрела на меня без прежнего страха, скорее с любопытством.

– Более чем, – ответил я.

– Я видела, что произошло. С магистром Крюковым, – она понизила голос. – Ты был хорош. Но теперь он тебя ненавидит.

– Я переживу, – улыбнулся я.

Варвара нервно теребила край своего пиджака.

– Ты видел табель? – спросила она.

– Какой ещё табель? – приподнял бровь я.

– С оценками. Пойдём, покажу, – потянула она меня за собой.

Она провела меня к большой, во всю стену, панели из тёмного стекла. На ней светились сотни фамилий и ряды цифр.

– Информация обновляется почти мгновенно, – пояснила Варвара. – Магия данных. За каждое испытание ставят оценку: единица – прошёл, ноль – нет.

Я нашёл свою фамилию. Пирогов Святослав.

Напротив неё стояли две яркие единицы: за «Сердце Милосердия» и за «Клиническую диагностику». Других оценок не было ни у кого. У большинства стояли единицы и нули в разных комбинациях. Список стремительно сокращался – фамилии тех, кто набрал два нуля, тускнели и исчезали с панели. Из сотни с лишним кандидатов осталось не больше тридцати.

– У тебя высший балл, – прошептала Варвара, глядя на панель. – Как и ещё у нескольких человек. У Волконского, например.

– Удивительно, – сухо заметил я.

Она улыбнулась и перевела тему:

– Святослав, то, что ты делаешь… это не похоже на тебя. Прежнего.

– Люди меняются, – ответил я, не отрывая взгляда от табеля.

Не успела она ничего ответить, как по залу разнёсся усиленный магией голос Морозова, заставив меня обернуться.

– Внимание! – завывал он. – Второй этап отбора завершён. Следующее испытание! Работа в парах. Реальные пациенты, реальные диагнозы. И, чтобы уравнять шансы, – он сделал драматическую паузу, – никакой магии. Только классическая медицина, ваши глаза, руки и знания.

Наконец-то. Хоть что-то нормальное. А то от всех этих магических штучек и светящихся артефактов у меня уже ностальгия по простому, честному вскрытию.

– Пары определяются жеребьёвкой! – объявил один из распорядителей. – Подходим к столу, тянем номера!

Я подошёл и вытянул из широкой медной чаши холодную костяную фишку. Посмотрел на выгравированную на ней цифру.

Тринадцать.

Конечно. Чёртова дюжина. Какое еще число мне могло достаться?

Будто у меня и так проблем мало. Вселенная, видимо, обладала примитивным, но настойчивым чувством юмора.

– Тринадцатый? Это я! – раздался надменный голос рядом.

Я обернулся. Михаил Волконский стоял с таким выражением лица, словно только что проглотил живую жабу. Он посмотрел на фишку в моей руке, потом на меня, и его лицо исказилось гримасой отвращения.

Ты мне тоже не нравишься, дружок. Но если я начну выражать свою неприязнь также открыто, то ты быстрее в морге окажешься, чем пройдёшь это испытание.

– Нет, – выдавил он. – Нет, нет и ещё раз нет!

Волконский театрально всплеснул руками, привлекая всеобщее внимание, как плохой актёр на провинциальной сцене.

– Я не буду работать с этим… с этим… – задохнулся он, подбирая слова.

– Бастардом? – любезно подсказал я.

– Именно! – он развернулся к ближайшему распорядителю, молодому парню в форме клиники. – Где экзаменатор? Я требую немедленного пересмотра!

Подошёл магистр Крюков. После нашего недавнего столкновения он явно был не в духе и выглядел как грозовая туча, готовая разразиться молниями.

– В чём проблема, ваше сиятельство? – спросил он у Волконского.

– Я не могу работать в паре с ним! – аристократ ткнул в меня пальцем, будто я был каким-то грязным насекомым. – Это унизительно! Я из рода Волконских!

Из знатного рода, а нормами этикета напрочь пренебрегает.

– И что? – Крюков явно срывал на нас злость за своё утреннее унижение. В его голосе зазвучал яд. – Боитесь запачкать свою голубую кровь прикосновением к безродному?

Но Волконский не сдавался. Он понял, что от этого обиженного жизнью старика ничего не добьётся.

– Я требую встречи с главврачом Морозовым! Немедленно! Его сиятельство будет более сговорчив!

Через пять минут истерики, привлёкшей внимание половины зала, появился сам Морозов. Величественный, в своём идеально сидящем чёрном костюме, с неизменной тростью в руке. При его появлении весь шум мгновенно стих.

– Что за шум? – его голос был спокойным, но в нём слышалась сталь, заставившая даже Волконского съёжиться.

– Доктор Морозов! – аристократишка бросился к нему, как утопающий к спасательному кругу. – Произошла ужасная ошибка! Меня поставили в пару с… с этим!

Главврач перевёл свой холодный, изучающий взгляд на меня. Узнал.

– А, наш рекордсмен, – произнёс он. – Тот, кто заставил Сердце Милосердия сиять как солнце.

В его голосе не было ни капли восхищения. Скорее, подозрение и холодная настороженность, с которой смотрят на аномалию или на сбой в системе.

– Михаил Сергеевич, – обратился он к Волконскому, и его тон мгновенно изменился, стал мягче, почти отеческим. – Я понимаю ваше… неудобство. Ваш отец, Сергей Аркадьевич, много сделал для нашей клиники.

Ага. Вот и всплыла истинная причина. Папочка-спонсор. Как предсказуемо и скучно.

– Если господин Волконский не желает со мной работать, то это не проблема. У нас с ним будет еще много возможностей посоревноваться, – улыбнулся я, намекая, что это только начало.

Услышав это, Волконский скривился. Но нет, так просто он от меня не отделается. Если нам предстоит работать вместе, я запомню этот случай.

Волконскому еще предстоит узнать, что такое настоящее унижение.

– Думаю, мы можем сделать исключение, – продолжил Морозов, не глядя в мою сторону. – Господин Волконский, присоединитесь к паре номер семь. Там молодые люди из хороших семей, вы найдёте общий язык.

Волконский просиял, бросил на меня победный взгляд и умчался к своим «молодым людям из хороших семей», которые тут же приняли его в свой круг.

– А мне кто достанется? – спросил я, когда он скрылся.

Морозов пожал плечами, словно решал незначительную бытовую проблему.

– Кто останется без пары, – бросил он. – Разберётесь.

Он развернулся и ушёл, явно потеряв ко мне всякий интерес. Я огляделся. Все уже разбились по парам, переговариваясь и готовясь к испытанию. Кроме…

– Привет! Похоже, мы с тобой два одиноких волка! – раздался звонкий голос.

Передо мной, словно выскочив из-под земли, стоял парень примерно моего возраста с копной непослушных рыжих волос и такой россыпью веснушек на лице, что казалось, будто его поцеловало солнце. Улыбался он так широко и искренне, что лицо вот-вот грозило треснуть пополам.

– Фёдор Соловьёв! Можно просто Федя. А ты тот самый Пирогов, который артефакт взорвал? – он протянул руку для рукопожатия, и я заметил мозоли на пальцах – не от перьев и книг, а от реальной работы.

Интересно. Молодой парень, который знает, что такое труд. Редкость среди местных студентов.

– Не взорвал. Просто заставил светиться ярче, чем у остальных, – ответил я, пожимая протянутую руку.

– Да ладно, не скромничай! – он хлопнул меня по плечу с такой силой, что я едва не пошатнулся. – Весь зал ослеп! Это было круто!

Ох, Тьма! Мне достался деревенский весельчак. Моя полная противоположность. Проклятие, ты издеваешься? Впрочем, как всегда.

Нас направили к койке номер восемь. На ней лежала женщина лет сорока, худая до болезненности. Кожа имела желтоватый оттенок, а под глазами залегли тёмные круги.

– Так, что тут у нас? – Фёдор, отбросив веселье, мгновенно стал серьёзным и деловым. Он подошёл к койке и мягко улыбнулся пациентке. – Здравствуйте, красавица! Что вас беспокоит?

Женщина слабо улыбнулась в ответ.

– Красавица… Давно меня так не называли. Слабость, доктор. Уже месяц как с ног валюсь. И тошнота постоянная, – начала она рассказывать.

Я молча наблюдал, как Фёдор собирает анамнез. Несмотря на свои шутовские манеры, делал он это на удивление профессионально – расспрашивал о питании, режиме дня, перенесённых болезнях, характере боли. Он располагал к себе, и женщина, поначалу зажатая, начала отвечать более развёрнуто.

Хм. Может, не такой уж он и клоун. По крайней мере, с живыми он общаться умеет лучше, чем я.

– А давайте я вас послушаю! – Фёдор достал из кармана стетоскоп.

Пока он это проделывал, в моей памяти всплыли строчки из учебника прежнего владельца тела. «Дифференциальная диагностика», глава двенадцать.

Я провёл последние недели, изучая его конспекты – криво написанные, с ошибками, но достаточно подробные. Троечник он был ленивый, но записи вёл старательно. Видимо, надеялся на шпаргалки больше, чем на память.

Фёдор слушал сердце и лёгкие пациентки, а я сосредоточился, используя остатки своего некромантского зрения. Никакой магии – договор есть договор. Но видеть потоки Живы – это не совсем магия, верно? Это просто… более совершенная диагностика.

Так… Печень увеличена, потоки энергии в ней вялые, застойные. Желчные протоки… о, интересно. Частичная обструкция, закупорка. И эти характерные изменения в энергетической сигнатуре крови, указывающие на избыток билирубина…

Теперь осталось напрячься и перевести увиденное с некромантского на медицинский язык. Там, где я видел «застой Живы в печёночных каналах», учебник называл это «холестазом». А «блокированный поток желчи соответствовал внепечёночному, механическому холестазу – обструкции холедоха».

Также холедохом называют желчный проток. Это трубка, по которой желчь из печени и желчного пузыря попадает в двенадцатиперстную кишку.

Удивительно, как легко язык смерти переводится на язык жизни – нужно просто поменять знаки.

– Ну что думаешь, напарник? – Фёдор повернулся ко мне, закончив осмотр. – У меня есть пара идей, но хочу сначала услышать твоё мнение.

– Желтуха, – коротко сказал я. – Механическая. Скорее всего, камни в желчном протоке.

– Точно! – Фёдор присвистнул. – Я тоже об этом подумал. Но как ты так быстро? Я ещё сомневался.

– Жёлтый оттенок кожи, но без изменения цвета мочи, что исключает почечные проблемы, – тут же ответил я. – Боль в правом подреберье при пальпации. Классическая картина.

– Хах! Как монотонно бубнил профессор Землянский, седой старикашка с трясущимися руками: «Запомните, остолопы – при механической желтухе моча светлая, при паренхиматозной – тёмная, как пиво!» – вдруг резко воскликнул Фёдор прямо при пациентке, отчего у той глаза на лоб полезли. – А я думал, может, вирусный гепатит, – задумчиво почесав затылок, продолжил он.

– Нет температуры и других признаков воспаления, – пожал плечами я. – К тому же, она сказала, что боль приступообразная, усиливается после жирной пищи. При гепатите боль обычно постоянная, ноющая.

Женщина смотрела на нас с надеждой, её запавшие глаза переводились с меня на Фёдора.

– Это лечится, доктора? – с надеждой спросила она.

Лечится? В моё время такую желтуху лечили очень просто – ждали, пока пациент помрёт, а потом использовали труп для анатомических занятий. Экономило время и ресурсы всем участникам процесса.

– Разумеется, – кивнул я раньше, чем Федя успел выдать свою коронную улыбку. – Сначала попробуем консервативное лечение. Специальная диета, желчегонные травы, дробное питание. Если не поможет – небольшая операция.

Оставив пациентку наедине с её диагнозом, мы отправились сдавать результат диагностики через массивную стойку со светящимся экраном.

Электронный планшет для медкарт оказался гибридом – сенсорный экран реагировал не только на касания, но и на магическую подпись врача. Каждая запись автоматически заверялась отпечатком ауры. Подделать такое было почти невозможно.

Почти – ключевое слово для некроманта с опытом фальсификации душ.

Пока мы заполняли электронную карту пациента, Фёдор вдруг сказал:

– Знаешь, я рад, что мы в паре.

– Правда? – я поднял бровь. – Даже несмотря на то, что я бастард, от которого шарахается местная знать?

Он пожал плечами, и в его глазах промелькнуло что-то серьёзное, не свойственное его весёлому образу.

– А какая разница? Моя мать – простая акушерка из деревни под Костромой. Отец, столичный чиновник, признал меня только для того, чтобы дать образование и откупиться. Так что мы с тобой, Святослав, не так уж и различаемся.

Надо же. Оказалось, он тоже полукровка, только с более удачным стартом.

– Только вот в отличие от тебя, – продолжил он, снова улыбаясь, – я не умею так эффектно светиться. Пришлось поступать на общих основаниях, потом и кровью.

– Это был не навык, – со вздохом ответил я. – Обычное стечение обстоятельств.

– Ага, конечно! – он подмигнул. – Все великие так говорят. «Я случайно изобрёл пенициллин». «Я случайно открыл радиацию». «Я случайно заставил магический артефакт устроить световое шоу».

Я улыбнулся. Впервые за долгое время – искренне. В его компании было что-то необременительное. Простое. После всех этих напыщенных аристократов и завистливых интриганов его прямолинейность была как глоток свежего воздуха.

– Кстати, – Фёдор понизил голос, – я видел, как ты того экзаменатора уделал. Крюков теперь на тебя зуб точит. Он мужик мстительный и влиятельный. Мне про него уже всё рассказали. Осторожнее с ним.

– Спасибо за предупреждение, – кивнул я.

– Не за что, напарник! – он снова хлопнул меня по плечу. – Мы же теперь одна команда!

Команда. Как странно это звучит для того, кто последние пятьсот лет командовал только покорной и молчаливой нежитью.

После всех испытаний нас, оставшихся в живых, снова собрали в главном зале.

На стенах висели не только дипломы, но и сертификаты магической аттестации. «Лицензия на применение исцеляющих чар 3-го уровня». «Допуск к работе с проклятыми ранениями». «Сертификат профилактики магического выгорания». Бюрократия проникла даже в волшебство.

Атмосфера была напряжённой. Воздух гудел от невысказанных надежд и страхов.

Главврач Морозов стоял на сцене, держа в руках планшет со списками. Он обвёл зал медленным, тяжёлым взглядом, и все разговоры мгновенно стихли.

– Поздравляю всех, кто дошёл до этого момента. Вы показали достойные результаты, – его голос был ровным, безэмоциональным. – Теперь вас ждёт распределение по отделениям.

Он начал зачитывать имена.

Волконский, разумеется, с самодовольной ухмылкой отправился в элитное диагностическое отделение. Варвара, с облегчением выдохнув, была определена в терапию. Фёдора, к его бурной радости, взяли в неврологию. Он победно вскинул кулак и подмигнул мне.

– Пирогов Святослав… – Морозов сделал паузу, отрывая взгляд от планшета и глядя прямо на меня. Через весь зал. Смотрел на меня с настороженностью учёного, изучающего опасный образец. Он что-то знал. Или подозревал. – Учитывая ваши… специфические способности к работе…

Ах да. Инцидент с Крюковым. Слухи в этом мирке распространяются быстрее чумы.

– А также… неоднозначность вашей персоны… – он специально оттягивал результат огласки, наслаждаясь моментом, давая толпе переварить информацию.

По залу прокатился тихий, но отчётливый шепоток. Я чувствовал на себе десятки взглядов – любопытных, злорадных и даже сочувствующих.

– Вы направляетесь в патологоанатомическое отделение. Испытательный срок – три месяца.

Морг.

Он. Отправляет. Меня. В морг.

И то, видимо, только потому, что не может не взять меня после успешного прохождения всех испытаний.

Твою мать! Мёртвые не испытывают благодарности! У трупов нет жизни, которую можно спасти. Как я буду наполнять Сосуд⁈