Текст книги "Воспитание поколений"

Автор книги: Александр Ивич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 28 страниц)

Для старых детских стихов характерны примитивно-резкие способы письма – резким был рисунок, аляповатыми краски. Лирика – так уж слезливая сентиментальность, юмор – так уж грубая клоунада. «Детки в клетке» написаны как бы акварелью – поэт поверил в способность ребёнка воспринять сложный колорит, тёплый лирический фон и юмор, не наложенный ярким и грубым цветом, а оттеняющий рассказ, юмор, рассчитанный на улыбку, а не на громкий смех. Вера в восприимчивость детей оказалась оправданной – стихи живут уже пятое десятилетие и не стареют.

3

В том же 1923 году появился первый рассказ в стихах Маршака – «Пожар». В «Детках в клетке» поэт дал новую эмоциональную и «познавательную» трактовку старой темы, а в «Пожаре» он вышел за пределы стандартного для детской литературы круга представлений. Пожарам и прежде часто посвящались стихи и рассказы для детей. Это были обычно узкодидактические произведения, учившие осторожному обращению с огнём и запугивавшие детей ужасами пожара.

В том, что именно старые фабулы брал Маршак в первые годы работы для создания новой детской поэзии, есть элемент борьбы с плохой традицией; поэт показывает, что самые обычные для детской литературы предметы изображения на самом-то деле ещё не раскрыты.

Сюжет книги не пожар, а борьба с пожаром. Это рассказ о благородстве и героичности самоотверженного труда пожарных – в этом новаторское значение произведения для детской литературы того времени. Изображение труда в поэзии, тем более в детской, встречалось очень редко.

Начинается работа,

Отпираются ворота,

Едет лестница, насос.

Вьётся пыль из-под колес.

Из ворот без проволочки

Выезжают с треском бочки.

Вот уж первый верховой

Поскакал по мостовой.

А за ним отряд пожарных

В медных касках лучезарных

Пролетел через базар —

По дороге на пожар.

Перед домом в клубах пыли

Лошадей остановили,

Проложили, размотав,

Через улицу рукав.

Задрожал рукав упругий,

Чуть не лопнул от натуги

И пустил воды поток

Через окна в потолок.

Это несколько устарело – тушение пожара теперь механизировано. Поэтому в последних изданиях «Пожара» приведённые строки заменены другими. Но для времени, когда писался рассказ, изображение удивительно рельефно. Действие, работа показаны с полнотой и точностью делового описания и в то же время поэтично. Я цитирую первоначальный вариант, так как новые строфы, несмотря на некоторые хорошие находки в изображении современных способов борьбы с огнём, в целом мне кажутся не такими динамичными и впечатляющими.

Маршак не прибегает в описании выезда пожарных ни к метафорам, ни к сравнениям. Рассказ идёт «без проволочки», как сама работа. Темп её передан ритмическим строением. Глаголы выражают не только напряжение, но и стремительность действия. Они начинают, а не заключают строки, дают как бы стремительный разбег описанию – «начинается работа, отпираются ворота», «выезжают с треском бочки», «поскакал по мостовой», «пролетел через базар», «проложили, размотав», «задрожал рукав упругий» и т. д.

Лаконичными определениями создаёт поэт зрительный и звуковой образ происходящего. Читатель видит пыль и сияние медных касок. Он слышит треск бочек и скок лошадей. И он почти осязает напряжение борьбы с огнём, читая строки:

Задрожал рукав упругий,

Чуть не лопнул от натуги.

Не пропущена ни одна деталь действия, каждая дана точными и очень простыми обиходными словами.

У кого научился Маршак этой лаконичности и прозрачности изображения, строгости в отборе деталей, выражающих целое, отсутствию украшений, умению передать ритм, темп работы и последовательность действий? Его учитель – Пушкин.

Ломит он у дуба сук

И в тугой сгибает лук,

Со креста снурок шелковый

Натянул на лук дубовый,

Тонку тросточку сломил,

Стрелкой легкой завострил

И пошёл на край долины

У моря искать дичины.

От этого непревзойдённого в русской поэзии классического изображения работы, в котором точность (можно сделать лук по пушкинскому описанию) не снижает поэтичности, а каждое слово удовлетворяет математическому требованию достаточности и необходимости, перекинут мост к советской поэзии для детей^[7].

Маршак ведёт читателя не только от действия к действию, но и от эмоции к эмоции. Он освещает лучом поэтического слова то одну, то другую грань темы. Трогательный эпизод спасения кошки сменяется эпизодом героическим:

Широко бушует пламя…

Разметавшись языками,

Лижет ближние дома.

Отбивается Кузьма.

Ищет в пламени дорогу,

Кличет младших на подмогу,

И спешат к нему на зов

Трое рослых молодцов.

В этом эпизоде, сохранив хореический строй, Маршак меняет темп повествования. Оно льётся широко и торжественно, появляются грозные ноты. Меняется не только ритм (все строки двух– или трёхударные, ни одной четырёхударной), но в соответствии с ритмом меняется и словарь – от бытового разговорного языка поэт переходит к словарю «высокой поэзии»: «бушует», «разметавшись», «спешат… на зов», «кличет… на подмогу». Погасла у читателя улыбка, которую вызвал эпизод с кошкой. А последнее двустишие эпизода перекликается с героическими сказками и балладами.

Заключение снова подчёркивает, что тема рассказа – нелёгкий, опасный и дающий удовлетворение труд:

Вот Кузьма в помятой каске.

Голова его в повязке.

Лоб в крови, подбитый глаз, —

Да ему не в первый раз.

Поработал он недаром

Славно справился с пожаром!

Строгий и настойчивый призыв к осторожности в обращении с огнем обычно исчерпывал дидактическое содержание стихов и рассказов для детей о пожаре. Этот призыв присутствует и в поэтическом рассказе Маршака, но в совершенно другой тональности. Кузьма не запугивает, а утешает девочку:

– Не зальёшь огня слезами,

Мы водою тушим пламя.

Будешь жить да поживать.

Только чур – не поджигать!

Вот тебе на память кошка.

Посуши её немножко!

Можно поручиться, что у автора детских стихов прежнего времени пожарный произнес бы пресное и скучное нравоучение, а не утешал бы перепуганную девочку шутливым предложением посушить кошку. Педагогическая идея заключена не только в последних строках – она пронизывает всё стихотворение. Поэт хоть и показывает, сколько беды несёт пожар, но не к этому привлекает внимание читателей, а к самоотверженному труду, нужному, чтобы победить огонь. Вывод для ребёнка остаётся тем же – не шути с огнем. А мотивировка вывода – новая: пожар не только для тебя опасен – ты подвергаешь опасности других. Это выражено в героическом плане рассказом о борьбе Кузьмы с огнём и в том лирико-шутливом плане, который мы уже знаем по «Деткам в клетке» – в эпизоде со спасением кошки.

4

Весёлый стих. Поэтическая шутка. Конечно же, они нужны детям, как нужна им озорная игра. И одна из первых доступных ребёнку стихотворных шуток – бесконечное повторение тех же слов, ритмических фраз. Для него свежа радость постижения слова, он остро воспринимает его звучание и готов без конца повторять, переиначивать, подбирать рифмы.

На море, на океане,

На острове на Буяне

Стояла ель,

На ели торчало

Мочало,

Его ветром качало,

А оно всё молчало.

Не начать ли сначала?^[8]

Какой ребёнок не скажет «начать!», не потребует двадцать и тридцать раз повторить этот незатейливый стих, наслаждаясь задорным нагнетанием рифм «торчало – мочало – качало – молчало – сначала»?

Знал же всегда народ, что нужны такие стихи детям! Они есть в нашей, в немецкой, французской народной поэзии, особенно много их в английской – и совсем простых присказок, скороговорок, и своего рода словесных лабиринтов, таких, как «Дом, который построил Джек» – первое произведение английской народной поэзии, которое Маршак сделал достоянием русских детей. И с каким искусством!

Нелегко как будто найти синтаксическую конструкцию тяжеловеснее, чем заключительная одиннадцатистрочная фраза с восемью «который»:

Вот два петуха,

Которые будят того пастуха,

Который бранится с коровницей строгою,

Которая доит корову безрогую,

Лягнувшую старого пса без хвоста,

Который за шиворот треплет кота,

Который пугает и ловит синицу,

Которая часто ворует пшеницу,

Которая в тёмном чулане хранится

В доме,

Который построил Джек!

Синтаксическая запутанность и составляет содержание словесной игры. Но запутанность оказывается мнимой. Постепенное усложнение фраз, постепенное нагнетание ритмически чётких придаточных предложений – от одного в первой строфе до десяти в последней, – с повторением в одной фразе-строфе всех предыдущих – снимает тяжеловесность, превращает её в забаву.

«Дом, который построил Джек» отличается от стихотворных шуток типа «Не начать ли сказку сначала» («докучных сказок») тем, что текст не повторяется неизменным – каждая строфа обогащает, усложняет нарисованную в первом двустишии простую картину – «Вот дом, который построил Джек». То, что каждая строфа начинается со слов «Вот» или «А это», подчёркивает связь стиха с изображением.

Но вовсе нет необходимости печатать произведение как подпись к рисункам. Стихотворение в целом как бы воспроизводит обычное для ребёнка занятие – нарисовать дом, пририсовать к нему дерево, потом человека и задуматься, чем ещё усложнить рисунок, чтобы он дал пищу воображению, чтобы можно было, рисуя, бормотать про себя тут же сочиненную к рисунку сказку. «Дом, который построил Джек» словно подсказывает обратную задачу – вот тебе сказка, сделай к ней рисунки.

Это уже не просто игра словами – она сочетается с игрой образами, с постепенным «оживлением» и усложнением картины, нагнетением поступков, небольших приключений. Стоит дом, хранится в чулане пшеница. Вот исходная, ещё статичная картина. А потом вихрь событий. Прилетает синица воровать пшеницу, кот ловит синицу, пёс без хвоста треплет кота, корова лягает пса, старушка доит корову, пастух бранится с коровницей.

И каждое событие оживлено чертой, характеризующей «действующих лиц», – только одной деталью, но острой, запоминающейся. То это забавный внешний признак – корова безрогая, пёс без хвоста; то к внешнему признаку присоединяется черта характера – старушка седая и строгая, ленивый и толстый пастух, который бранится с коровницей.

Каждая строфа – законченный рисунок пером, каждая строка – изобразительно точная деталь рисунка. Так игра повторениями, на которой строятся «докучные сказки», сочетается здесь с другой, тоже встречающейся в фольклоре, игрой словесным рисунком, сменой картин.

Формально «Дом, который построил Джек» – перевод. На самом деле – это мичуринская работа. Маршак так умело привил английскую сказку-игру к русскому стиху, что только иностранное имя Джек напоминает о её происхождении. О нём вспоминаешь так же редко, как об иноземном происхождении картошки. А вместе с тем колорит английского фольклора сохранён!

В «Доме, который построил Джек» весёлая игра словом, повторением слов не только сложнее по конструкции, чем в «докучных сказках» и дразнилках, – она подчинена смысловой задаче – созданию всё усложняющейся картины.

Дальше по этому пути пошел Маршак в «Багаже». Здесь снова игра на повторении великолепно подобранных слов, строк, которые так и просятся на язык – «диван, чемодан, саквояж, корзину, картину, картонку и маленькую собачонку». Но игра включена не в расширяющееся с каждой строфой изображение, как в «Доме, который построил Джек», а в комический сюжет – анекдот о том, как удравшую из багажного вагона собачку подменили большим псом, уверяя даму, что «за время пути собака могла подрасти».

Конечно, наслаждение ребёнка возрастает, если игра словом: не исчерпывает смысл стиха, а становится способом изложения весёлой истории.

Скажем сразу, чтобы не возвращаться к этому, что позже (в 1930 году), создавая стихотворение «Вот какой рассеянный», построенное на чередовании смешных ситуаций, Маршак использовал очень забавную игру словами – на этот раз «перевёртышами» – не как основу стихотворения, а лишь как одно из средств выразительности, усиливающее комичность эпизода:

– Глубокоуважаемый

Вагоноуважатый!

Вагоноуважаемый

Глубокоуважатый!

Нельзя ли у трамвала

Вокзай остановить?

Эта игра словами характеризует героя произведения так же отчётливо и в том же плане, что забавные поступки рассеянного – тоже как бы «перевёрнутые».

Процесс, характерный не только для Маршака, но и для всего первоначального развития советской детской поэзии: началось с поисков выразительных средств, которые обновили бы строй стихотворной речи, приблизили её к особенностям восприятия детей, к их играм, к их способу усвоения языка, познания реального мира и в то же время были бы подлинно художественными. В ту пору игра словом, затейливая шутка часто исчерпывали смысл стихотворения. А потом находки сливались с другими и уже служили широким смысловым, идейным задачам, помогали создавать «большую литературу для маленьких».

В поисках русских соответствий английскому народному стиху – не просто соответствий, а пригодных для специфического читателя (вернее, слушателя) – для малышей, Маршак обрел ту виртуозность стиха, ту свободу владения поэтическим словом, которая позволила ему постоянно расширять диапазон тем, понятий, образов в стихах для детей. Он был мастером в первых же своих произведениях – в них нет срывов, признаков неуверенности, по которым мы узнаем начинающего поэта. А находок очень много, и особенно много потому, что он начал поиски, разведку боем сразу в нескольких направлениях.

5

«Детки в клетке» и «Пожар» вышли в 1923 году. «Дом, который построил Джек» – в 1924-м. Вот три разных направления поисков. Каждое получило широкое и разнообразное развитие в творчестве Маршака – и познавательные стихи, и поэтический рассказ о профессии, и стихи весёлые, игровые. Но в 1923 году появилась и «Сказка о глупом мышонке» – это было ещё одно направление исканий.

Трудно определить жанр этого стихотворения. Колыбельная? Пожалуй. Поэт рассказывает, как убаюкивали мышонка, общий строй вещи лирический; четырёхстопный хорей, который часто у Маршака задорен и предельно динамичен, здесь течёт спокойно и неторопливо.

Но что-то есть в вещи несвойственное «убаюкивающим» стихам, какой-то сдвиг тональности. Да и названа она не колыбельной, а сказкой. Сдвиг в том, что, не теряя лиричности, стихотворение в то же время немного иронично, немного шутливо, немного грустно и нравоучительно, как басня:

Пела ночью мышка в норке:

– Спи, мышонок, замолчи!

Дам тебе я хлебной корки

И огарочек свечи.

Отвечает ей мышонок:

– Голосок твой слишком тонок.

Лучше, мама, не пищи,

Ты мне няньку поищи!

Как неожиданно тут «пищи», как сразу выбивает это слово из заданной первой строфой обычной для колыбельной песни тональности! Вспоминается «визжа» из лирической песни обезьяны в «Детках в клетке».

Мышка-мать приглашает в няньки утку, жабу, лошадь, щуку. Критически настроенный мышонок всеми недоволен.

«Не пищи» второй строфы поддержано забавными сочетаниями слов «тётя лошадь», «тётя жаба», совсем непривлекательными для мышонка предложениями (утка обещает ему червяка, жаба – комара, лошадь – мешок овса) и, наконец, вошедшими в поговорку строками:

Разевает щука рот

А не слышно, что поёт…

или

– Приходи к нам, тётя лошадь,

Нашу детку покачать.

Л. Ю. Брик вспоминает в статье «Чужие стихи», что Маяковский любил этим двустишием приглашать гостей.

Заботы мышки и капризы мышонка кончаются трагически – из всех нянек ему понравилась только кошка.

Глупый маленький мышонок

Отвечает ей спросонок:

– Голосок твой так хорош.

Очень сладко ты поёшь!

Прибежала мышка-мать,

Поглядела на кровать,

Ищет глупого мышонка,

А мышонка не видать…

Для трехлетнего слушателя тут загадка. Ему нужно подумать, куда между двумя строфами исчез мышонок. Когда он поймёт, то радость угадывания немного скрасит для него грустный конец, а неожиданное для малыша открытие, что иная сладкая песнь коварна, обогатит его опыт. Семилетние хорошо воспримут иронические характеристики, и для них будет вполне ясно аллегорическое нравоучение, которое содержится в стихотворении; перечитывая знакомую сказку, они откроют в ней незамеченное прежде, и это доставит им новую радость. Такой сделанный «на рост» запас смыслового и эмоционального содержания – верный признак подлинной художественности произведения.

Лирическая колыбельная? Трагикомическая сказка? Басня? Любое из этих определений будет и верным и ошибочным, потому что в стихотворении есть элементы и того, и другого, и третьего; иными словами, это вещь своеобразная по жанру. Сплав лирики с нравоучительным смыслом, юмора с трагическим концом определил богатство, разнообразие эмоционального содержания так просто и безыскусственно на первый взгляд написанного стихотворения. Это мастерская простота.

И ещё одна – колыбельная?.. сказка?.. То и другое, а главное – одно из самых прелестных, самых совершенных стихотворений Маршака. «Тихая сказка», недаром упомянутая в числе стихов, за которые Маршак получил Ленинскую премию, трогает взрослых, доставляет им художественное наслаждение, не меньшее, чем четырёхлетним. Это уже не «на рост», а на всякий рост – для вас, для меня, для наших детей и внуков. Она тоже проста, как будто незатейлива – сказка о том, как семья ежей встретилась с волком и волчицей. Секрет её трогательной прелести в том же сплаве лиричности с юмором, особенно тут удавшемся, богатом, вдохновенном, и в гармоничности всего стихотворения.

Трагического конца на этот раз нет, все кончится благополучно… Впрочем, это зависит от читателя:

В дом лесной вернётся ёж,

Ёжик и ежиха,

Если сказку ты прочтёшь

Тихо,

Тихо,

Тихо…

Это конец стихотворения. А что читать сказку надо тихо – мы предупреждены уже в первых строках. Стихотворение оказалось игрой! Тут не только тихо читать – кажется, ходить надо на цыпочках. Все так тихо:

Серый ёж был очень тих

И ежиха тоже.

И ребёнок был у них —

Очень тихий ёжик.

И гуляют они ночью:

Вдоль глухих осенних троп

Ходят тихо: топ-топ-топ.

И тропа глухая, и осень, и согласные глухие – «топ-топ-топ». Всё удивительно гармонично. Ни одна деталь, ни один звук не нарушают тональности сказки. И «идут на грабежи тихим шагом волки». В этой тишине разыгрывается, в общем, тоже тихая битва между ежами, которых читатель полюбил с первых строк, и грабителями-волками. Не очень драматическая битва, скорее комичная. Волки не могут справиться с ежами:

У ежихи и ежа

Иглы, как у ёлки.

Огрызаясь и дрожа,

Отступают волки.

Они трусы – эти ночные грабители. Послышался вдали выстрел из двустволки. «Пёс залаял и умолк».

Как это точно сделано, проверено на слух: выстрел вдали, пёс залаял и умолк – только чуть-чуть нарушается тишина.

Говорит волчице волк:

– Что-то мне неможется.

Мне бы тоже съёжиться.

Спрячу я, старуха,

Нос и хвост под брюхо!

А она ему в ответ:

– Брось пустые толки!

У меня с тобою нет

Ни одной иголки.

Почувствуют ли малыши тонкий, без малейшего нажима, юмор этого диалога? Дойдёт ли до них прелесть игры близкими но звучанию словами – «Съёжься, милый ёжик!», «Завертелся волк волчком»?

Маршак верит в сочетание мыслительных способностей, фантазии, юмора и свежести чувств ребёнка, которые помогут ему понять и почувствовать недосказанное словом, но заложенное в образе, ритме, эмоциональной тональности стихотворения – в «Тихой сказке», так же как в «Сказке о глупом мышонке». Совершенно несвойственное прежде детским стихам доверие к тонкой восприимчивости малыша, доверие, проявившееся уже в «Детках в клетке», было одним из самых важных, самых принципиальных завоеваний советской поэзии для детей.

6

Пафос созидания, увлечение техникой росли в народе по мере восстановления хозяйства страны, по мере осознания грандиозных задач, которые сформулированы в первом пятилетнем плане. И дети, разумеется, не остались в стороне от этого увлечения. Ведь докопаться до «нутра» всякой вещи – игрушечного автомобиля и настоящих часов – живейшая потребность возраста, первая попытка понять мир чудесных предметов, которые обладают таинственными свойствами: часы тикают, их стрелки передвигаются, качается маятник, заводной автомобиль пробегает всю комнату – как? почему?

Редко старая детская литература давала на эти «как» и «почему» ответы живые, образные, удовлетворяющие любопытство, пробуждающие фантазию и страсть к новым знаниям, к работе, к созиданию вещей.

В редакции журнала «Новый Робинзон», которой руководил Маршак в 20-е годы, шли напряженные талантливые поиски форм рассказа о вещах, форм, пригодных для воспитания детей социалистического общества, будущих созидателей вещей. В обсуждении замыслов и рукописей рождалась советская научно-художественная литература для детей. На страницах журнала появились первые произведения Б. Житкова, М. Ильина о мастерстве и истории мастерства – произведения, ставшие классическими. Здесь печатались рассказы бывалых людей, которые положили начало укрепившемуся потом обычаю – привлекать деятелей труда и науки к работе над книгами для детей.

Печатались в «Новом Робинзоне» и первые опыты стихотворных произведений о мастерстве – застрельщиком был Маршак.

Я думаю, что в многопольном поэтическом хозяйстве Маршака ни одна выращенная им культура не доставила ему столько забот и кропотливого труда, не вызывала столько сомнений и споров, как «познавательные» стихи. Он возвращался к ним на разных этапах своего творчества – писал в 20-х годах «Как рубанок сделал рубанок», «Книжку про книжки», «Вчера и сегодня»; в 30-х и 40-х годах – «Откуда стол пришел», «Праздник леса»; в 50-х – «Песню о жёлуде», «Весёлое путешествие от А до Я».

Маршак подходил к теме различными путями, и это единственная область его работы, где не все пути были точно найдены. Лучшие вещи – «Вчера и сегодня», «Праздник леса», «Весёлое путешествие от А до Я».

А «Как печатали вашу книгу», «Откуда стол пришел» – бесспорно мастерские стихи, но не более того. В чём их неудача? Эти стихи можно пересказать прозой без больших потерь! Неоправдан, по-моему, самый замысел стихотворения «Как печатали вашу книгу». Почему о производственном процессе, о всех его операциях надо говорить стихами? Не чувствуется необходимости в этом – больше того, прозой можно рассказать понятнее и интереснее. Рассказ Б. Житкова «Как печаталась эта книга» оказался удачнее стихов Маршака на ту же тему, потому что автор не стеснён необходимой для стиха лаконичностью, не стеснён рифмой и ритмом. Вот ведь о чём приходится говорить в связи с этими стихами – о ритме и рифме, как стеснении, затрудняющем изложение темы, а не способе раскрыть её широко, свободно, эмоционально. Описание производственного процесса здесь не стало его поэтическим изображением – оно осталось описанием и потому в существе своём прозаично. Процесс создания книги не очень ясно можно представить себе по стихотворению Маршака, потому что многое лишь названо, перечислено. Только в изяществе некоторых поворотов темы, в отдельных словах мы узнаём здесь Маршака. Богатый арсенал поэтических средств, поставленный на службу прозаическому замыслу, остался в значительной степени только арсеналом.

Все эти мысли и в голову не приходят, когда читаешь «Вчера и сегодня». Здесь есть сюжет, найдено поэтическое решение темы: сварливая беседа устаревших и потому раздражённых вещей (керосиновой лампы, пера, которое хозяин сменил на пишущую машинку, коромысла) выливается в тот забавный и немного лирический рассказ, который так органичен для дарования Маршака. Работают детали, все тонкости поэтического письма, рождаются афористически лаконичные и точные образные определения.

Разленились нынче бабы.

Али плечи стали слабы?

Речка спятила с ума —

По домам пошла сама! —

так в частушечном строе жалуется коромысло на водопровод. Нет и следа прозаической описательности.

Тут и обнаруживается, что «познавательные» стихи не удаются, если эта познавательность исчерпывает задачу художника, если тема решается «в лоб» и нет в её изложении простора для эмоциональной трактовки.

Примерно так же, как «Вчера и сегодня», построена «Книжка про книжки». Растрёпанные, разорванные книги поднимают бунт против загубившего их Гришки Скворцова и убегают от него в библиотеку. Но эти стихи кажутся не такими удачными, хотя есть тут сюжет и забавная перебранка книг. Вероятно, «Книжка про книжки» запоминается меньше, потому что эмоциональность стихотворения придавлена прямой дидактичностью, нравоучительностью, на которую, как на стержень, намотан рассказ.

Это не значит, что прямая дидактичность противопоказана детским стихам. Мы помним великолепные удачи – «Что такое хорошо и что такое плохо» Маяковского, «Мойдодыр» Чуковского. Но читатели «Книжки про книжки» постарше, им, пожалуй, уже не подходит такая форма нравоучения. И, кроме того, она не свойственна Маршаку, который обычно пронизывает воспитательной идеей всю ткань произведения, заставляет читателя угадать смысл вещи.

Сюжет, впрочем, необязателен в познавательном произведении, если поэт находит другие, достаточно сильные, средства для того, чтобы создать внутреннее напряжение стиха.

Вот перед нами три стихотворения: «Праздник леса», «Песня о жёлуде», «Откуда стол пришел». Первые два превосходны, третье мне кажется не таким удачным.

Вы помните, конечно, «Праздник леса».

Что мы сажаем,

Сажая

Леса?

Мачты и реи —

Держать паруса.

Рубку и палубу,

Рёбра и киль —

Странствовать

По морю

В бурю и штиль.

Так вся вещь – только перечисления. Но какая в этом перечислении экспрессия, какой динамический напор! Он определяется четкостью ритма – четырёхстопного дактиля, в котором не пропущено ни одно ударение, энергией рифм – во всём стихотворении ни одной женской. Каждая строка – точно выстрел.

И, главное, какая неожиданная смена поражающих воображение картин. Что мы сажаем, сажая леса?

Лёгкие крылья —

Лететь в небеса,

Стол, за которым

Ты будешь писать,

……………………………..

Чащу,

Где бродят

Барсук и лиса,

……………………….

Лист,

На который

Ложится роса,

Свежесть лесную,

И влагу,

И тень, —

Вот что сажаем

В сегодняшний день.

На энергии стиха, на смене неожиданных чётких картин построен «Праздник леса». По темпу – это быстрый марш. А о жёлуде – неторопливая песня, созерцательная, лирическая (и всё же с шуткой!), песня о том, как из жёлудя, «коль свинья его не съест», вырастет коренастый дуб. Прелесть песни для маленького читателя в том, что проникновенное и глубокое созерцание выражено конкретными живописными образами:

Тёмно-бурый, как медведь,

Дюжий – в три обхвата, —

Будет он листвой шуметь

Вырезной, зубчатой.

В «Празднике леса» сюжет замещён динамическим напором, в «Песне о жёлуде» – напором лирическим.

Как будто почти в той же тональности, что «Песня о жёлуде», написано стихотворение «Откуда стол пришел». Но почти в той же – зачин другой:

Берёте книгу и тетрадь,

Садитесь вы за стол.

А вы могли бы рассказать,

Откуда стол пришёл?

Это дидактическое вступление сразу снижает лирический накал. Средние строфы стихотворения (4—10), где поэт рассказывает, как стояло дерево, как его срубили и обработали, – не описание, а изображение, выполненное в той же лирической тональности, что и «Песня о жёлуде». Но три последние строфы снова возвращают нас к дидактике зачина («День изо дня, из года в год он будет нам служить», «За ним работать будем днём, а вечером – читать»). И конкретному, пронизанному лиричностью изображению, зажатому между рассудочными начальными и конечными строфами, не хватает воздуха.

Большую часть стихотворений, о которых здесь говорилось как о не вполне удавшихся, не решённых до конца, Маршак не включал в поздние свои сборники. Но нельзя забывать, что каждый детский поэт пристально всматривается в стихи Маршака, учится у него. Именно потому хотелось поделиться своими сомнениями.

Конечно, невозможны и не нужны какие-нибудь каноны или рецепты создания познавательных, в частности «производственных», стихов для детей – любой канон может быть опровергнут произведением, нарушившим его и всё же удавшимся. Но до сих пор получалось так, что стихи, в которых производственный процесс служил сюжетом и оставался единственной темой произведений, были непоэтичны – всегда казалось, что тему лучше можно выразить прозой. А в таких остроэмоциональных, экспрессивных произведениях, как «Вчера и сегодня», «Праздник леса», лексика, ритм, строение фраз, композиция и самый замысел служат задаче поэтической – дать художественное изображение, образ вещи или круга вещей, а не лежащей за пределами поэзии попытке описания производственного процесса.

7

В «Пожаре» Маршак дал изображение труда, замечательное по точности, полноте, последовательности действий и по эмоциональности.

К рассказу о профессии Маршак вернулся через четыре года после «Пожара» – в «Почте», но с другим арсеналом художественных средств. Представление о работе почтальона поэт даёт не изображением всех его действий, как в «Пожаре», и, пожалуй, даже не по основным признакам профессии, а в отдельных красочных и запоминающихся деталях, которые пробуждают фантазию читателя и заставляют его по пунктирному изображению воссоздать образы людей, стран, городов. Критики отмечали, что «Почта» построена как загадка – недаром она начинается со строк:

Кто стучится в дверь ко мне

С толстой сумкой на ремне…

Загадка – это верно. Но мне кажется, что «загадочность» не в этом внешнем приёме – ведь в той же строфе даётся и отгадка («Это он, это он, ленинградский почтальон»), а во внутреннем построении вещи, в лаконичности и как бы отрывочности деталей, по которым читатель должен воссоздать в воображении широкую картину.

Получается нечто прямо противоположное стихотворению «Как печатали вашу книгу». Там рассказано всё подряд, и нас не покидает ощущение, что словам и образам не хватает простора, что познавательный материал искусственно спрессован стихотворной формой, а «Почта»… Да разве можно было бы в прозе четырьмя сотнями слов, из которых состоит стихотворение, так много рассказать и показать ребёнку, дать ему полное движения, красок, эмоций представление о путешествии письма по воздуху, на пароходе, в поезде, о профессии почтальона, о странах и городах? Читатель не только узнаёт, кто такой почтальон и что такое почта, – он ощущает огромность мира и его разнообразие.

Снова поэт проявляет доверие к фантазии малыша, для которого слово «Бразилия» оживёт и расцветится, когда он узнает два признака страны – зной и пальмы. Конечно же, это загадка: по скупым деталям – автобус, дверной молоток, суровый худой почтальон и звучное название «Бобкин-стрит» – воссоздать в воображении Лондон. Не сомневайтесь – ребёнок решит задачу. Пусть его первое представление о Бразилии и Лондоне будет неполным, даже фантастичным – это в его возрасте не беда, зато чужие, мёртвые прежде слова обрели смысл, форму и окраску. Встретив их снова, он с живым любопытством будет вносить поправки в своё прежнее представление, дополнять его.