Текст книги "Воспитание поколений"

Автор книги: Александр Ивич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 28 страниц)

Для Маяковского работа в детской поэзии не стояла особняком, не отделялась стеной от всего потока творчества, а была органическим его ответвлением. На все темы, выбранные им для детских стихов, он писал и для взрослых. Он не искал новых, непривычных для него изобразительных средств, а отбирал из своего богатейшего арсенала, как я уже упоминал раньше, самые доступные, самые народные.

Зачин стихотворения «Прочти и катай в Париж и в Китай»:

Собирайтесь, ребятишки,

наберите в руки книжки.

Вас

      по разным странам света

покатает песня эта, —

приводит на память строки из «150 000 000»:

в скороходах-стихах,

в стихах-сапогах

исходите Америку сами!

Ведущая тема, которую Маяковский сформулировал в беседе с корреспондентом «Эпохи» (один беден, другой богат), не раз появляется в стихах для взрослых о Париже и Америке.

Как и в других детских стихах, Маяковский, обращаясь к политической теме, работает лаконичным и чётким, плакатным штрихом:

Часть населения худа,

а часть другая —

                          с пузом.

Куда б в Париже ни пошел,

картину видишь ту же:

живёт богатый хорошо,

а бедный —

                   много хуже.

В чем же «осторожность формы», о которой говорил Маяковский интервьюеру «Эпохи»? В том, что социальные и политические характеристики капиталистического мира не исчерпывают содержания стихотворения, а вплетены в занимательный и очень разнообразный рассказ о путешествии (ср. с «Гуляем»). Из двенадцати главок, на которые разделено стихотворение, только четыре несут ясный политический акцент. Остальные – изображение стран, городов и народов, описания путешествий на самолёте, пароходе или в поезде – тоже лаконичны, но выполнены не в плакатной манере, как политические строфы. Стихотворение, в котором говорится об очень серьёзных вещах, – весёлое, в нём много шуток. Иногда поэт пользуется шуткой, чтобы поддержать тон непринуждённой беседы с ребятами:

Туча нам помеха ли?

Взяли и объехали!

Помни, кто глазеть полез, —

рот зажмите крепко,

чтоб не плюнуть с поднебес

дяденьке на кепку.

Или в Париже:

Пошли сюда,

                   пошли туда —

везде одни французы.

Но чаще шутка – средство изображения, характеристики.

Издали —

               как будто горки,

ближе – будто горы тыщей, —

вот какие

              в Нью-Йорке

стоэтажные домища.

Все дни народ снуёт вокруг с поспешностью блошиною,

не тратит

             зря —

                      ни ног, ни рук,

а всё

        творит машиною.

Сопоставление стоэтажных домов с «поспешностью блошиного» не только забавно – оно даёт понять, что не всё поэту нравится в величественном пейзаже Нью-Йорка. А что именно не нравится – видно из следующей строфы:

Как санки

               по снегу

                            без пыли

скользят горой покатою,

так здесь

              скользят автомобили,

и в них

           сидят богатые.

На слово «богатые» падает и рифма и фразовое ударение. Строфы о Нью-Йорке будто «скользят горой покатою» к этому слову, которое окрашивает всё описание и, кроме того, напоминает, что общего между Парижем и Нью-Йорком – там и здесь «живёт богатый хорошо». Изображение двух городов перерастает в характеристику капиталистического мира.

Шуткой совершенно другой тональности характеризуются японцы:

Легко представить можете

жителя Японии:

Если мы – как лошади,

то они —

              как пони.

Речь на этот раз идёт не о богатых, а о народе, и, начав главку необидной шуткой, рассказав потом о маленьких строениях, деревьях карликовых и большом вулкане, поэт кончает разговор о японцах уважительно и серьёзно, без всякой шутки:

дымит,

          гудит гора-вулкан.

И вдруг

            проснётся поутру

и хлынет

             лавой на дом.

Но люди

             не бросают труд.

Нельзя.

            Работать надо.

И наконец, шутка последней главки исправляет географическую неточность заявления, что «начинается земля, как известно, от Кремля», – неточность, так взволновавшую Библиотечную комиссию;

Разевают дети рот.

– Мы же

             ехали вперёд,

а приехали туда же.

Это странно,

                   страшно даже.

Маяковский,

                   ждём ответа.

Почему случилось это? —

А я ему:

– Потому,

что земля кругла,

нет на ней угла —

вроде мячика

в руке у мальчика.

Кстати – о Библиотечной комиссии. Самое придирчивое чтение не может обнаружить в стихотворении фраз, «непонятных даже взрослым». Предвзятость мнения комиссии очевидна.

Могло бы показаться, что в стихотворении есть другой недостаток – некоторые предметы описания не характеризованы, а только названы, некоторые изображены слишком лаконично. Но это недостаток мнимый: во всех своих детских стихах Маяковский имел в виду сотрудничество с художником, и там, где как будто не хватает деталей изображения, оставлено место для рисунка, названа его тема.

Кроме того, лаконичность описания капиталистических стран имеет значение смысловое и композиционное. Как глава об Америке катится к слову «богатые», так первые девять глав рассказа катятся к завершающим путешествие главам о Китае. Это единственная страна, которой посвящены две главки (точнее – полторы). Здесь намеченное как бы пунктиром в главах о Париже, о Нью-Йорке противоречие между бедными и богатыми развёрнуто. Бедные и богатые уже не просто существуют рядом – «английский купец на китайца кидается».

Сообщение развёрнуто:

На людях

               мы

                    кататься привыкши.

Китайцев таких

                        называем «рикши».

В рабочих привыкли всаживать пули.

Рабочих таких

                      называем «кули».

Для разговора с детьми о силах империализма Маяковский выбрал Китай, потому что там шла напряжённая борьба народа за независимость. Это было предвидение назревавших тогда (1927) военных и революционных событий.

Кто морально поддерживал Китай в его борьбе? Об этом Маяковский говорит в следующей главе:

Мальчик китайский

                             русскому рад.

Встречает нас,

                      как брата брат.

Мы не грабители —

мы их не обидели.

За это

         на нас

                   богатей английский

сжимает кулак,

                       завидевши близко.

В свободном и весело написанном стихотворении Маяковский дал детям представление о капиталистическом мире, показал расстановку сил, показал, на чьей стороне место читателя, с кем и за кого предстоит ему борьба.

Маяковский словно открыл детским поэтам долго остававшиеся на запоре ворота: «Прочти и катай в Париж и в Китай» – одно из тех произведений, с которых начался поворот нашей детской поэзии к большим темам современности.

6

В 20-х годах писали очень много стихов для детей о том, как делаются вещи. Это были большей частью описания производственного процесса – вялые, неэмоциональные. Стихотворная форма для подобных произведений была совершенно необязательной – в них не найти и следов поэтичности. Воспитательная их ценность была очень ограниченна. В стихах о том, как делают вещи, не было тех, кто их делает, – в лучшем случае о них мельком упоминалось, как, например, в одном стихотворении Е. Данько:

Так бери же чашку смело,

Пей из чашки сладкий чай,

Да про тех, кто чашку сделал,

Вспоминай!

Между тем люди изображены в стихотворении бледно и вспоминаются не они, а то, как выразительно раскрыла ту же тему Е. Данько прозой, в превосходной книге «Китайский секрет».

Отсутствие в «производственных» стихах героя-труженика, а значит, и напряжения труда, его радости делало стихи такими бестемпераментными, что они умирали, едва родившись.

С. Маршак в 1923 году поставил в центре сюжетного стихотворения о пожаре самоотверженный, умелый труд пожарного и позже, в 1927 году, рассказал о работе почтальона. Это было важным для нашей детской поэзии новаторством. Но поэтический разговор о благородстве труда Маршак вёл ещё безотносительно к возможной в будущем деятельности читателей и к доступным им сейчас формам труда.

Решительный и важный шаг вперёд сделал Маяковский: он не просто рассказывал о труде – он его пропагандировал. И не только труд в будущем, но сегодня – с самых первых шагов.

Вспомним ещё раз:

Этот

       чистит валенки,

моет

       сам

             галоши.

Он

хотя и маленький,

но вполне хороший.

……………………………….

Сима тоже деловит:

у него серьезный вид.

Хоть ручонки и тонки,

трудится вперегонки.

Работай, говорит Маяковский детям. И учись уважать тех, кто трудится для тебя:

А няня работает —

                             водит ребят.

…………………………………………………….

К няне

          надо

                 хорошо относиться.

И как не подивиться на японцев, которые не бегут от грозного вулкана: «Нельзя. Работать надо».

Настойчиво, неустанно повторяет Маяковский детям, что ценность человека, маленького и большого, ценность народа определяется его трудом. И надо подражать тем, кто самоотверженно работает для других:

Труд большой рабочему —

        простоять всю ночь ему.

………………………………………………..

Кличет книжечка моя:

– Дети,

            будьте как маяк!

Всем,

         кто ночью плыть не могут,

освещай огнём дорогу.

И снова и снова о том же. Презирай Власа – лентяя и лоботряса, страшись его судьбы. Удивись, как много людей работало над твоим игрушечным конём. И подумай о будущей профессии, примеряйся к ней в игре.

Только в трёх из тринадцати детских стихотворений не говорит Маяковский о труде – ребячьем или взрослом. Даже по стихам о зоологическом саде шагает очень симпатичный верблюд:

он в работе круглый год —

он,

     верблюд,

                  рабочий скот.

В двух стихотворениях (кроме «Власа» – сатиры на бездельника) труд – основная тема. Оба – «Конь-огонь» и «Кем быть?» – произведения не только новаторские, важные для времени, когда были написаны. Они и сегодня превосходно работают.

«Конь-огонь» резко отличается от «производственных» детских стихов 20-х годов. У Маяковского в центре стихотворения не самая вещь, а люди, которые её изготовляют. Интерес к рассказу повышается тем, что мастера делают не привычные предметы обихода, которым обычно посвящались «производственные» стихи, не чашку, стол или тетрадку, а вещь волшебную, почти живую и совершенно необходимую читателю: игрушечного коня. Труд не обезличен, у каждого работника и своё дело и своя реплика в стихотворении.

Малышу очень хочется получить коня, но не меньше заинтересованы и мастера, рабочие, в том, чтобы его добротно сделать. Короткие деловые реплики рабочих доброжелательны, в них чувствуется охота к труду, готовность помочь малышу, в которой нет и следа снисходительности – напротив, сознание важности предпринятого дела.

Чтобы сделать коня, нужен прежде всего картон. Мастер и малыш идут к писчебумажной фабрике.

Рабочий спрашивать их стал:

– Вам толстый

                       или тонкий? —

Спросил

             и вынес три листа

отличнейшей картонки.

– Кстати

             нате вам и клей.

Собрали все припасы, но нужно будет ещё раскрасить лошадь, а то она выйдет «бедная, скучная и бледная».

К художнику,

                    удал и быстр,

вбегает наш кавалерист.

– Товарищ,

                  вы не можете

покрасить шерсть у лошади?

– Могу. —

                 И вышел лично

с краскою различной.

Потрудившись вместе, мастер, столяр, щетинщик, художник сделали мальчику коня.

Что за лошадь,

                      что за конь —

горячей, чем огонь!

……………………………………………….

На спину сплетённому —

помогай Будённому!

Маяковский сказал интервьюеру, что хочет показать в этом стихотворении «общественный характер труда». Показал он не только это – значительно больше: как увлекателен серьёзный, добротный труд, как охотно выполняют его люди, каждый свою работу и все вместе общую.

В стихотворении «Конь-огонь» малыш ещё потребитель чужого труда. Радостно и дружно мастера работают для него. И читатель видит, как спорится труд, когда «вместе взялись все за дело».

Но надо же и о своем труде подумать.

У меня растут года —

будет и семнадцать.

Где работать мне тогда,

Чем заниматься?

Так начинается стихотворение «Кем быть?».

«Будет и семнадцать» – не значит, что уже приближается этот рубеж между учением и работой. Нет, стихотворение написано для детей, ещё увлечённых игрой в трамвай и кондуктора, в доктора и больного. Маяковский воспроизводит обычную ребячью игру, но неприметно поворачивает её к первым размышлениям о выборе профессии уже всерьез.

Тут снова Маяковский говорит про общественный характер труда. Но главное для него теперь не совместный труд – это основная тема стихотворения «Конь-огонь», здесь она побочная, – а радость всякого труда для общества. Поворот от игры к «правдашней» жизни найден на этот раз в том, что труд доставляет радость совершающему его, если он нужен другим, приносит пользу людям. Говоря категориями «взрослого» мышления, речь идет о сочетании личных интересов с общественными. Маяковский сумел эту идею перевести на язык ребячьих интересов, игр и размышлений.

Кем бы ни представлял себя мальчик, от имени которого ведётся рассказ, – столяром, инженером, рабочим, врачом, шофёром, летчиком, – он не забывает о цели труда.

Хороший дом,

                     большущий дом

на все четыре стороны,

и заживут ребята в нём удобно и просторно, —

мечтает будущий инженер-строитель.

Только скажите,

вам куда надо —

без рельсы

                 жителей

доставлю на дом, —

обещает будущий шофер.

Все эти и подобные им строки даны без нажима, вплетены в рассказ естественно, непринуждённо, но с мягкой настойчивостью они повторяют всё ту же мысль: трудиться надо для других и это даст радость тебе.

Каждая «примерка» мальчика к профессии сопровождается рефреном:

Столяру хорошо,

а инженеру —

                      лучше,

я бы строить дом пошёл,

пусть меня научат.

………………………………

Быть шофёром хорошо,

а лётчиком —

                      лучше,

я бы в лётчики пошёл,

пусть меня научат.

Трудно выбрать. Буйно разыгрывается фантазия мальчика, его захватывает радость огромных возможностей, радость ощущения своей ещё не созревшей, но готовящейся к действию силы, радость стремления к борьбе и победе.

Дух захватывает:

Сдавайся, ветер вьюжный,

сдавайся, буря скверная,

открою

           полюс

                     Южный,

а Северный —

                      наверное.

Ветер вьюжный надувает парус жизни торжественным маршем, предвещающим богатую судьбу, мечтой о победе над стихиями кончается игра, серьёзность и значительность которой скрыта за непосредственностью весёлого, задорного рассказа.

Воспитательная идея стихотворений «Конь-огонь» и «Кем быть?» выражена не декларативно: ощущение радости труда возникает из рассказа о содержании труда.

В стихотворении «Конь-огонь» поэт всё время приостанавливает развитие сюжета, чтобы сосредоточить внимание читателя на руках мастера, столяра, художника. Рельефность и темпераментность изображения простых рабочих процессов в стихотворении «Кем быть?» создают напряжение стиха, всё повышающееся к концу, – от билетика, который продаёт кондуктор трамвая, до стремления лётчика достигнуть звёзд и Луны, до убеждения матроса, что он «откроет полюс Южный, а Северный – наверное».

Разнообразие быстро сменяющихся изображений труда поддержано подвижностью, гибкостью ритма, поступь которого меняется в соответствии с движением игры.

Боевым призывом к труду начинается описание заводской работы:

Вставай!

             Иди!

                    Гудок зовёт,

и мы приходим на завод.

Разбивка и синтаксическое строение первых трёх строк диктует отрывочное произнесение с чёткими паузами. Это не только призыв – почти приказ. А последняя строка льётся плавно, словно широко раскрываются перед мальчиком ворота цеха.

На заводе:

Народа – уйма целая,

Тысяча двести.

Чего один не сделает – сделаем вместе.

Двухударные строки (вторая и четвёртая), чередующиеся с трёхударными, не только передают взволнованность, вызванную зрелищем цеха, – они сильными ударениями и длительными паузами, которых требует здесь ритмическое строение («тысяча // двести», «сделаем // вместе»), выделяют самое важное: множество рабочих и общий их труд.

Но вот изображается самый труд, его содержание. Теперь энергичные двухударные строки господствуют.

Можем

          железо

ножницами резать,

краном висящим

тяжести тащим;

молот паровой

гнёт и рельсы травой.

А как только приостанавливается описание работы, чтобы подвести итог увиденному, сделать вывод, ритм меняется, ударение переходит с первого на второй слог строки (резкость перехода несколько смягчена тем, что и последняя строка описания – «машинами правим» – начинается с неударного слога):

Работа всякого

нужна одинаково.

Я гайки делаю,

                       а ты

для гайки

               делаешь винты.

Поэт возвращается к изображению работы, она становится всё напряжённее – и напряжённее ритм стиха. Всё меньше безударных слогов между ударениями.

Болты,

          лезьте

в дыры ровные,

части

        вместе

сбей

       огромные.

Там —

          дым,

здесь —

             гром.

Работа кончена, снова меняется ритм: вместо двухударного дольника – четырёхстопный ямб.

И вот

        вылазит паровоз,

чтоб вас

             и нас

                      и нёс

                               и вёз.

Короткие, отрывистые слова словно имитируют ритмичное пыхтение паровоза, набирающего скорость. Это «ритмоподражание» сопровождается звукоподражанием – аллитерацией, как бы воспроизводящей свист вырывающегося пара (вас – нас – нёс – вёз).

Гибкость ритмического движения, всегда неразрывно связанного со смысловым и эмоциональным содержанием строф, характерна и для всех других эпизодов стихотворения.

Маяковский в стихах для детей не упрощал обычного для него ритмического рисунка (к классическим размерам приближаются лишь стихи для самых маленьких), и это совершенно оправдано тем, что ритмическая система Маяковского даёт возможность резче, чем в классическом стихе, выделять самые важные слова и строки, сосредоточить на них внимание маленького читателя. В то же время некоторые обычные для Маяковского способы разбивки строк (особенно разбивка слова на две строки), которые для взрослых имеют значение своего рода ритмико-смысловых фигур, детьми воспринимаются как игровые. Они близки к словесным упражнениям ребят, в которых выражаются и потребность в процессе усвоения родного языка играть звуками, слогами, и свойственные каждому ребёнку ритмические импульсы (скандирование).

7

Замечательна чуткость Маяковского к потребностям детей – к темам, волнующим их, к образам, композиции, ритмам, рифмам, удобным ребятам для восприятия смысла и поэтической сущности стихов. Маяковский говорил с детьми во весь голос, с той же страстью пропагандиста, горлана-главаря, что со взрослыми.

Замечательно и его умение, отвечая поэтическим словом на угаданные им вопросы детей, воспитывать в них стремление вырасти «истыми силачами-коммунистами».

Он знал, что не все его стихи останутся живыми для детей навсегда, потому что по самому складу своей души не мог отстранять темы, избегать примет времени, которые были важны, когда писались стихи, но теряли остроту по мере роста социалистического общества. «Умри, мой стих, умри, как рядовой». Те немногие, что умерли, как рядовые, умерли героями, они стали высоким примером для тех, кто подхватил работу, начатую Маяковским. Пусть сейчас ребята не часто читают «Власа», но именно это стихотворение показало, что сатира – важное и действенное средство воспитания детей поэтическим словом. Начатое Маяковским продолжили Маршак, Михалков, Барто в своих сатирических стихах.

Маяковский прокладывал лыжню. Он был разведчиком новых тем и новых, непривычных для детской поэзии форм стиха. Он первым в «Сказке о Пете…» показал, что фольклорные формы – образы и композицию фантастических сказок, задорную считалку – можно использовать для создания детской политической поэзии. Он проложил путь к пионерской песне. У него, Маяковского, учились поэты искусству говорить с детьми непринужденно, как с равными, не принижая ни тему, ни читателя, не обедняя стих.

И большую часть стихов, созданных им «для детков», Маяковский протягивает ребятам сегодняшнего и завтрашнего дня – как живой с живыми говоря.

Словно только сейчас написаны «Кем быть?» и «Конь-огонь» – стихи, отвечающие живой потребности и наших дней – пробуждению интереса детей к производственному труду.

Маяковский воспитывал детей своей страстной любовью к будущему, к борьбе за счастье.

Он воспитывал и поэтов, которые посвятили свой труд и талант детям: в том, что нынешняя наша детская поэзия стала в значительной мере поэзией о современности, заслуга Маяковского огромна.

ЗАМЕТКИ О ДЕТСКИХ СТИХАХ С. МАРШАКА

1

Сто лет тому назад Н. Добролюбов писал, что стихи в детских журналах «отличаются более идилличностью и вялостью, нежели талантом», и печатаются как будто нарочно, «чтобы отбить детей от поэзии и показать им, что стихи суть не что иное, как чистейшая бессмыслица».

Эти слова можно было повторить и через шестьдесят лет. Недаром в 1911 году К. Чуковский возмущался: «Детских поэтов у нас нет, а есть бедные жертвы общественного темперамента, которые, вызывая во всех сострадание, в муках рождают унылые вирши про пасху и рождество, про салазки и ручейки; которым легче пролезть в игольное ушко, чем избегнуть неизбежных «уж», «лишь», «аж», «вдруг», «вмиг»; для которых размер – проклятье, а рифма – каинова печать» (К. Чуковский. Матерям о детских журналах. СПб., 1911).

У нас не было в прежнее время даровитых поэтов, посвятивших свою творческую жизнь созданию таких стихов для детей, которые воспитывали бы чувство, разум, эстетический вкус ребёнка, приучали бы его наслаждаться поэзией и находить в ней богатую пищу для душевного роста.

А потребность в такой пище и в таком наслаждении лежит в природе ребёнка, проявляется уже в первые годы его жизни. Нет народа, который не стремился бы удовлетворить тягу детей к поэтическому слову, создавая песни, сказки, дразнилки, считалки, загадки, передающиеся из поколения в поколение. Дети забирали в свой мир и нужные им произведения взрослой литературы – сказки Пушкина и баллады Жуковского, стихи Некрасова и басни Крылова.

Сколько-нибудь заметных детских поэтов было очень мало и в других странах. Эд. Лир, Л. Кэролл, Р. Стивенсон, Р. Киплинг в Англии да В. Буш в Германии – вот почти всё, что стоит вспомнить. Кроме Стивенсона и Киплинга, все они писали стихи только шуточные, забавные. Такие стихи очень нужны детям, но, разумеется, не исчерпывают их потребности в поэтическом слове.

Поэзия, раздвигающая для детей границы мира чувств и предметного мира, появилась в наше время. И мы с гордостью вправе сказать: большая поэзия для детей создана советской культурой.

Немного найдётся в нашей стране людей, которые не знали бы имён лучших детских поэтов, не воспитывались бы на их произведениях, не читали бы их стихов своим детям.

И среди первых – имя Маршака.

Изумителен огромный напор творческой энергии поэта – Непрерывный, мудро организованный, направленный всегда на самый трудный, невозделанный участок общей работы. Стихи и поэтические пьесы, открывавшие новые пути в детской литературе, переводы, естественно и свободно вливающиеся в поток русской поэзии, своеобразная философская и мемуарная лирика, теоретические высказывания, точные и тонкие, помогающие осознать, что сделано и над чем нужно работать, книги детских писателей, рождению которых помог Маршак – вдохновенный редактор и вдумчивый советчик, – всё это богатство требует пристального изучения. Оно уже начато в появившихся работах о творчестве Маршака^[6].

Огромное невспаханное поле лежало перед теми, кто начинал советскую поэзию для детей. Нужно было отказаться от нищенски узкого круга тем, от дешёвой сентиментальности и невыразительности статичных описаний, которые были характерны для дореволюционных детских стихов, и в то же время избавиться от следов декадентства, в наивных и вульгарных формах проникавших в детскую литературу. Нельзя было воспитывать будущих строителей коммунизма, сохраняя фальшиво-снисходительную манеру поучительного разговора взрослых с детьми-несмышлёнышами. Нельзя было воспитывать их произведениями, лишёнными идей и подлинной поэтичности.

Иначе говоря, предстояло вывести детскую поэзию на дорогу большой литературы, восстановить её внутренние связи с классикой, с фольклором и в то же время приобщать детей средствами искусства к современности.

На этом поле Маршак был одним из первых работников и воинов. Он понимал, что умение слагать стихи, которым обладали некоторые авторы произведений для детей и прежде, само по себе мертво. Оно становится истоком жизненной силы и средством познания мира только под пером художника, остро чувствующего звучание времени и потребности читателя.

Но от общего понимания задач и направления работы, которую нужно проделать, до произведений точного прицела и большой художественной силы лежит трудный путь исканий и борьбы.

Если были у Маршака в его исканиях неудачи, то они остались в его письменном столе, если были неточные решения, то он от них скоро отказывался. Почти каждое новое произведение Маршака, появлявшееся в печати, было либо принципиальным новаторством, либо развитием, совершенствованием найденного им прежде.

Поиски, постоянно усложнявшиеся, шли в том же направлении, что развитие советской литературы в целом, – ко всё более полному и многообразному выражению облика времени и облика современников. Если попытаться датировать стихи Маршака для детей, присматриваясь к их темам, идеям и героям, задача нередко окажется разрешимой.

Работу Маршака над детскими стихами интересно проследить хотя бы по главным вехам, чтобы увидеть: всё шире и многограннее раскрывал он своим читателям богатства окружающего их мира, по мере того как углублялось понимание, эмоциональное восприятие поэтом облика нашего времени и облика современника.

И в неразрывной связи с этим Маршаку пришлось постоянно расширять арсенал изобразительных средств детской поэзии, проделать огромную работу поисков форм, подходящих для сильного и подлинно поэтичного выражения идей, событий, облика человека социалистического общества.

2

В 1923 году вышла книга Маршака «Детки в клетке». Это первое его произведение для детей. Тема книжки традиционна. Детских стихов о диких зверях и домашних животных всегда было много.

Тем легче увидеть в этих ранних стихах Маршака черты новой трактовки темы, направление его поисков.

Вот одно из стихотворений книжки:

Л ь в я т а

Вы разве не знаете папы —

Большого рыжего льва?

У него тяжёлые лапы

И косматая голова.

Он громко кричит – басом,

И слышно его далеко.

Он ест за обедом мясо,

А мы сосём молоко.

Приведём для сравнения стихи на ту же тему, написанные на несколько лет позже С. Федорченко, ориентировавшейся на просветительные книжки начала XX века и пребывавшей ещё в плену дореволюционных традиций детской поэзии.

Лев гордый,

Ходит твёрдо,

На народ

Глазом не ведёт!

Далеко в пустыне

Под небом синим

У львиных ног

Горячий песок

Львиного цвета

И вечное-вечное лето.

Самое появление таких стихов после «Деток в клетке» Маршака и после стихов Маяковского «Что ни страница, – то слон, то львица», показывает, что советская поэзия для детей ковалась в борьбе с дурной традицией – стихами, оставлявшими ребёнка в кругу обеднённых и приблизительных представлений о мире.

Не говоря уж о беспомощности приведенных стихов («вечное лето» располагается у львиных ног), нечёткости, смятости ритма, не трудно заметить стандартность определений, статичность описания. «Синее небо», «горячий песок», «вечное лето» – привычные и вялые эпитеты, ничего не говорящие воображению и чувствам ребёнка. Только «песок львиного цвета» выходит из ряда банальных определений. Автор дал очень бедную характеристику льва. «Гордый, ходит твёрдо» – вот всё, что мы о нём узнаем. Такое описание не может вызвать у маленького читателя ни живого интереса, ни эмоций. А сбивчивость ритма мешает детям почувствовать, что это стихи, запомнить их.

Несравненно выше «портретная» точность изображения льва у Маршака. Вместо приблизительных сведений о вечном лете в пустыне Маршак, пользуясь очень простыми словами, сообщает о льве самое важное и безусловно верное. Ребёнок узнает, что лев большой, рыжий, громко кричит и питается мясом.

Но познакомить ребёнка со львом – задача сама по себе не поэтическая. Маршак даёт не описание, а художественное изображение с отчётливой эмоциональной окраской. Поэт как бы снимает прутья клетки, предлагает не официальное, а дружеское знакомство со львиным семейством. Шутливая тональность (и не просто шутливая, а с лирическим оттенком) радует ребёнка, привлекает его внимание к стихотворению, рождает интерес к «герою». О льве рассказывает поэт со своим, ясно выраженным, отношением к предмету изображения.

В одних стихотворениях цикла «Детки в клетке» акцентирована шутка, в других преобладает лирический колорит. Стихи, построенные на шутке, кратки и отчётливы, как эпиграмма:

Дали туфельки слону.

Взял он туфельку одну

И сказал: – Нужны пошире,

И не две, а все четыре!

Или даже две строки:

Эй, не стойте слишком близко —

Я тигрёнок, а не киска!

Это запоминается сразу и навсегда.

В стихотворениях с лирическим акцентом изображение сложнее, и они по размеру больше – до четырёх строф. Для самых маленьких это длинные стихи, они уже требуют смены эмоций, смены впечатлений.

Вот стихи про обезьяну. Первая строфа спокойно повествовательная:

Приплыл по океану

Из Африки матрос,

Малютку обезьяну

В подарок нам привёз.

Вторая строфа создает грустное настроение – обезьяна, тоскуя, поёт песенку, которая начинается в третьей строфе:

На дальнем жарком юге,

На пальмах и кустах

Визжат мои подруги,

Качаясь на хвостах.

«Визжат» – резкий мазок, меняющий колорит строфы, её эмоциональное содержание: в грустную песню вторгается смешное слово. Оно поддержано забавной позой обезьян – «качаясь на хвостах» (забавно, а в то же время и «познавательно» – поза-то для обезьян характерная!).

Первые две строки заключительной строфы – лирические воспоминания обезьянки о родине; читатель кстати узнает, какую еду любят обезьяны («Чудесные бананы на родине моей»). А в последних строках прелестно соединяется лирическая грусть с шуткой:

Живут там обезьяны

И нет совсем людей.

Эмоциональные переходы, чередование или сплетение лирического повествования с шуткой характерны для композиции всего цикла. Каждое стихотворение отличается от соседних тональностью рассказа, ритмическим движением. И всё же «Детки в клетке» – цельное произведение не только по теме, но и по эмоциональному строю, по методу изображения, по композиции.