Текст книги "Воспитание поколений"

Автор книги: Александр Ивич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 28 страниц)

«Он варил на обед сосновую заболонь и запивал её своей печалью.

Для него она была горька.

За эту печаль полюбила его Сырраджок».

Она стала его женой, родила дочь. Но Волк, снова разбогатев, уплыл, бросил жену с дочерью. Затосковала Сырраджок и бросилась со скалы в море.

«Волк» – американец. Одна из сюжетных линий повести построена на том, что его правнук, американский купец, встречается с правнучкой Сырраджок – Никичен, именем которой названа повесть. Никичен вышивает такие же невиданные в тайге деревья и цветы, как ее прабабка из предания. О родстве её с американским купцом знают только читатели, а не герои повести.

Уже в этом предании (я пересказал часть его) проясняются черты нравственности тунгусов, сходные с теми, что мы видели у гиляков. Но колорит повести, её тональность определяются образностью мышления и речи тунгусов, поэтичностью некоторых обычаев.

Снова в повести много сюжетно острых эпизодов. И опять, как ни напряженны внешние события, наше внимание всё время приковано к облику народа и героев повести, их нравственным устоям, определяющим поступки.

Литературное мастерство Фраермана так же неброско, как внутренний сюжет его повестей. Это потом, раздумывая над прочитанным, удивляешься, с какой чуть ли не математической точностью отобраны детали, необходимые и достаточные, чтобы мы могли освоиться в обычаях и строе мышления кочевого племени, почувствовать строгую обусловленность душевных движений и поступков героев.

Тем, кто читал Фраермана в отрочестве, надо перечитать его повести в пору зрелости – они воспримут их иначе и глубже. Недаром книги Фраермана переиздаются параллельно в детских и «взрослых» издательствах. Для подростков напряжённость фабульных событий может несколько заслонить развитие внутреннего сюжета. Для сколько-нибудь вдумчивого взрослого читателя глубинные слои трёх первых повестей Фраермана окажутся важнее фабулы.

Впрочем, надо сказать, что все «приключенческие» ситуации повестей не отводят от верного изображения исторической действительности – того, как приходили отсталые народы Дальнего Востока к пониманию целей большевиков, как душой и разумом они приняли строй, который принёс им освобождение от нищеты и культуру.

Были критики, упрекавшие Фраермана в любовании первобытным укладом жизни и обычаями кочевых народов. Они увидели в его повестях чуть ли не призыв к «естественному человеку» Руссо. Это неверно, – Фраерману близко в детстве народов то, что им стоит сохранить и повзрослев.

Партизаны приходят в стойбище. Хачимас, отец Никичен, чтобы угостить пришельцев, закалывает её «севокина» – почётного оленя, которого она должна сберечь и привести в стадо будущего мужа. Больше накормить гостей нечем – в стойбище голод. Однако для тунгусов также естественно делиться едой, как ждать, что с ними поделятся. Это выражено уже в предании о скале Сырраджок. У партизан есть с собой еда, но им предстоит долгий поход по тайге.

Когда партизаны отправляются в путь, всё стойбище провожает их.

«– Овены будут с вами обедать, – сказал комиссару Хачимас…

И столько достоинства было на голодных лицах тунгусов, так скромно ждали они, что Небываев сказал кашевару:

– Завари погуще чай…

И назавтра было то же самое… Комиссар пришел в отчаяние и сказал Хачимасу:

– Возвращайтесь обратно. Зачем вы идёте за нами?

– Вода прибывает и убывает, – ответил Хачимас, – а люди приходят из тайги и снова в неё уходят. И если есть у них хлеб и мясо, они дают голодным, а если нет, то умирают вместе. Так живут овены».

«Мы можем умереть только в борьбе с врагами трудящегося класса!» – отвечает Хачимасу комиссар Небываев. Значит, тоже вместе до смерти, только не в покорной нищете, а в борьбе за лучшую жизнь для всех – нравственная, социальная правда партизан-большевиков. Для детского мышления тунгусов дальняя и широкая цель всеобщего блага – это пока слишком сложно, непонятно.

Близкое общение с партизанами привело Олешека – первым в его народе – к пониманию большевиков. Этот процесс пробуждения и проследил Фраерман шаг за шагом.

Олешек видит, как мужественно и стойко переносят партизаны мучительный поход, ставший смертельно опасным, когда кончились запасы еды. Люди заболели цингой, теряют последние силы. Но они упорно пробиваются к городу, где ещё нет Советской власти.

«Большевик! Что это за слово, которое заставляет человека забывать страдания?.. Чего хотят они? Если в Аяне их ждёт смерть, то зачем они идут ей навстречу? Если же нет врага, то зачем они ищут его?»

Эти вопросы – уже начало постижения. Олешек будет наблюдать и думать, пока не поймёт.

А одновременно идёт и встречный процесс: партизаны начинают понимать психологию тунгусов. Сперва, ещё в стойбище, комиссар недоумевает:

«Невозможно, казалось ему, понять этих людей, одинаково благосклонно слушавших друзей и врагов».

Как доверять таким людям? И когда в тайге – еды уже нет и силы истощены – Небываев ночью обнаруживает, что Олешек исчез, он решает – сбежал.

Но Олешек появляется.

«– Убей Олешека, – сказал он Небываеву» и признался, что потерял тропу. «Сердце его не выносило тяжести лжи».

«– Но почему ты ищешь след ночью?

– Пусть люди спят и не думают о потерянном следе. Тогда днём их ноги крепче».

Небываев тронут, доверие восстановлено. Он увидит в пути ещё одну национальную черту тунгусов – чувство братства со всеми, кто идёт по тайге. Кто-то прошёл и вернулся – положил сучок поперёк тропы; это значит, что пути тут нет. На ветвях, на земле – знаки, указывающие то верный путь, то опасность.

И нельзя брать ничего оставленного в тайге. Топор на тропе. Олешек не позволяет его взять партизанам – может быть, человек за ним вернётся.

Благородные обычаи и моральные традиции – вот что привлекает Фраермана, рассказывающего о детстве парода. Самоотверженность, забота о незнакомых братьях, готовность делиться последним, высокая честность, отвращение ко лжи – всё это хороший вклад в будущее.

А то, что порождено суевериями и предрассудками, должно уйти.

Натолкнулись на погибшего в тайге тунгуса. Рядом с его телом запас еды на санках.

«Олешек не взял бы у мертвого человека ни муки, ни мяса, даже если бы умирал с голоду. Но, глядя, как партизаны хлебали мясную похлебку и сила и радость возвращались на их истощённые лица, он подумал:

«Не правы ли они, если берут у мертвых, чтобы накормить живых?»

Олешек расстается с ненужным обычаем.

Поход по тайге с партизанами определил жизненный путь молодого тунгуса – он стал большевиком.

А Никичен? Её пробуждение проходило труднее и намного дольше, чем у Олешека. Упрямая, она цепко держится за прошлое, убеждена, что жить надо, как жили отцы и деды – только посытнее бы. К этому и сводятся все её устремления. Надо уважать богатого купца. Но, стремясь к зажиточности, не поступаться и крупицей честности. Когда в стойбище приходит с устройством лесного хозяйства и стуком топоров советская жизнь, Никичен бежит от неё с отцом в тайгу.

Любовь к Олешеку побеждает, она решается идти с ним в новый поселок, но не сразу приноравливается к новым, ещё чуждым ей условиям жизни.

«Как сетью обходят черного соболя, окружу я тебя любовью и счастьем», – обещает ей Олешек.

Бывший комиссар Небываев, теперь директор лесопильного завода, спрашивает Олешека, много ли оленей он отдал за Никичен. Юноша отвечает:

«Не платил я за Никичен оленей… Взял только одного севокина – белого оленя, самого верного, самого резвого – сердце Никичен. И привёл его из тайги на аркане длинных дней. Так говорит наша песня».

Характер мышления народа, выражавшего понятия конкретными образами, метафорами, связанными с его бытом и трудом, привлекли писателя так же сильно, как нравственные его традиции.

Поэтично для Фраермана то и другое. Это определило некоторую приподнятость стиля – авторская речь неизбежно должна была подстроиться к речи тунгусов, что заметно, например, в сравнениях: «море блестело, как свежий надрез на свинце»; «ветер тихо свистел в дуле винчестера»; «тонко, как иволга, засвистел аркан». Такие сравнения с предметами обихода тунгусских охотников словно рифмуются с характером речи самих тунгусов, как передает её писатель.

Кое-где образность речи тунгусов, иногда и авторской, кажется чрезмерно уплотнённой – скорее риторической, чем поэтичной. Но ей противостоит, как бы нейтрализуя приподнятость, строй речи партизан. В ней мало образности. Динамика коротких, большей частью деловых реплик передаёт внутреннюю собранность, средоточие всех помыслов партизан на выполнении революционного долга.

Характерен разговор перед уходом партизан в тайгу. Комиссар Небываев решает поделиться запасами еды с голодающими тунгусами. Командир отряда возражает:

«– И не думай, – тихо сказал он комиссару.

– А я думаю, товарищ Десюков, – ответил Небываев.

Он обвёл глазами дымные костры и лица звероловов.

Дети хныкали, просили грудь. А матери совали им свои трубки, чтобы они покурили.

– Я думаю, товарищи партизаны, надо дать половину наших запасов.

– Какая же это политика, – сказал Устиикии, – чтобы нам подыхать раньше их? У нас галет всего на две недели, а пути – на месяц.

– Дать! – сказал кореец Ким, самый молодой из партизан.

– Дать! – повторили другие.

Но командир Десюков был недоволен. Он наморщил лоб, посмотрел во тьму, стеной стоявшую за кострами.

– Дать-то можно, если вертаться…

– Дать! И никаких «вертаться»! – сказал Небываев. – Только вперёд! В Аяне ещё нет Советов!..

И наутро, на восходе солнца, партизаны покинули Чумукан, не удивив тунгусов ни добротой своей, ни безумством».

Тугой узел. Прямой революционный долг и приказ – дойти до Аяна. Но оставить тунгусов без помощи – нарушение нравственного долга. Всё это передано лаконичными и напряжёнными репликами партизан.

А последняя, авторская, фраза цитаты: ещё туже завязывает узел. Пропагандистского значения благородный поступок партизан не имел. Тунгусы не чувствуют благодарности, потому что делиться едой – для них непреложная норма поведения. Большевики совершили безумство, но внутренне правы – их поступок самоотвержен и гуманен (потом, голодая в тайге, они всё же не жалеют, что отдали половину запасов).

В отличие от «Васьки-гиляка» мы в «Никичен» видим не только, как избавились тунгусы от уважения к богатым (в борьбе Олешека за изгнание кулацкого председателя сельсовета и за организацию лесопильной артели много параллельного борьбе Васьки в гиляцком стойбище), мы видим, как изменилась жизнь народа позже.

Последние эпизоды повести – через десятилетие. Гиляки рядом с тунгусами зимой трудятся в лесном хозяйстве, а с весны артелью ловят рыбу. Живут в новых домах. Забыли о голоде. Дети учатся грамоте. Никичен хозяйничает в доме Олешека.

Путь к пониманию справедливых целей большевиков быстро прошёл Олешек – его образ самый выразительный и разработанный в повести. То, что привязывало к традиционному укладу, к детству народа, выражено в образе Никичен – в её долгом и упрямом сопротивлении современному строю жизни.

В одной из последних глав есть эпизод: тунгусы впервые смотрят «чудесные тени» – к ним приехала кинопередвижка. На траве сидели двое мальчишек – «они не имели билетов, которые днём за пятачок покупали у русских все. Мальчишкам стоило только повернуть головы, чтобы увидеть полотно и «картины». Но они не заплатили денег, билетов у них не было, и они отворачивались от скалы. Глаза их были полны слез…

Вот одна из тех черт душевной чистоты, трогательной добросовестности, которые стоит беречь в новой жизни. Такие черты и дороги писателю, их он любовно подмечает, рассказывая о том, как кончалось детство народа.

4

Повесть «Шпион» (1937). Тридцатые годы. Пограничная застава и рыболовецкий совхоз на Дальнем Востоке. Переплетаются две сюжетные линии – поимка японского шпиона и дружба двенадцатилетнего мальчика-корейца Ти-Суеви с его одноклассницей, русской девочкой Наткой. Не подумайте, что дети сами ловят шпиона и совершают немыслимые подвиги в духе тех приключенческих повестей двадцатых годов, о которых приходилось говорить в этой книге. Подвиги детей есть, но вполне представимые, некоторое участие в поимке шпиона они принимают – нечаянное, вызванное случайными встречами и обстоятельствами. Формально «Шпиона», вероятно, надо было бы причислить к жанру детективных повестей, но как-то не получается – мешают характерная для Фраермана замедленность темпа повести и некоторая притушённость событий.

Казалось бы, столько всего случается на страницах повести, так экзотична обстановка (тут и колония прокажённых, и малорослый японский офицер, притворившийся прокажённым и безумным мальчиком; под предлогом безумия он скрывается от людей на вершинах деревьев), а никакой экзотичности нет и в этой повести. Обыкновенная жизнь у пограничной заставы. Пограничники спокойно, деловито выполняют свою работу – ловят шпиона и так же деловито организуют спасение леса, гибнущего от нашествия вредной бабочки «монашенки», и даже прокажённые – обыкновенные люди…

Как же получается у Фраермана, что детективная повесть с экзотическими аксессуарами оказывается вовсе не детективом, а экзотика становится обыденностью?

Прежде всего: «шпионская» линия повести и связанные с нею события воспринимаются всего лишь как фон, на котором развертывается рассказ о маленьком корейце Ти-Суеви и его переживаниях. Пожалуй, только заглавие и акцентирует шпионскую линию – по существу же она побочная и определяет лишь ход внешних событий, а всё лирико-эмоциональное содержание повести связано с линией Ти-Суеви – Натка.

Второе, что объясняет отсутствие детективной стремительности и экзотики, – это обычное для Фраермана пристальное внимание к быту, к труду, к повседневности людей, о которых он пишет, и к природе.

Ландшафт для писателя не фон событий, а полноправный элемент повествования, столь же существенный для характеристики героев, как их быт, местные обычаи и условия труда.

Снова тайга и море – на этот раз опушка тайги и берега бухты.

Ти-Суеви влюблён в свой край, и самое горячее его желание, чтобы этот край полюбила и Натка, девочка, с которой он «никогда не враждовал». А для неё край чужой, она приезжая – и с тоской вспоминает об арбузах, которые тут не растут.

Это, в сущности, основной конфликт повести.

«А чтобы Натке не было скучно в Тазгоу, чтобы ей не хотелось обратно на запад и чтобы этот край казался ей приветливее, чем другой, Ти-Суеви разрешал Натке брать всё, что она видит.

Он приносил ей даже орехи, доставая их из норок лесных мышей, и собирал для нее среди камней чилимчиков, не требуя за это благодарности.

Но если правду сказать, то всё же Ти-Суеви хотелось, чтобы Натка при этом говорила ему: «Хорошо тут у вас жить, Ти-Суеви!» Натка же этого не говорила. Она высыпала в подол к себе чилимчиков, съедала орехи и говорила:

– А у нас там на бахчах арбузы растут.

За такие слова Ти-Суеви желал ей провалиться на месте».

Я пытался уверять себя, что повесть написана о преследовании шпиона, о гибели от его руки лесовода, приехавшего спасать лес, о спокойной уверенности и сноровке пограничников, но мне это не удалось. По-моему, суть повести в другом:

«Но всё же и сейчас, сидя рядом с Наткой на скамеечке у воды, Ти-Суеви не забывал похвалить океан и нежную рыбку иваси, которую он так ловко отцеплял от сети.

Смеясь, он показывал Натке на кучи рыбьей чешуи, высохшей и блестевшей под солнцем, как медь. Ветер слегка ворошил эти кучи, ставил чешую на ребро, катил её по твердому песку и сбрасывал в море.

– Смотри, смотри! – говорил Ти-Суеви.

Но это была знакомая для Натки картина. Море везде одинаково, только берег не тот.

– Посмотри же, что тебе стоит! – попросил ещё раз Ти-Суеви.

И, заслонив ладонью глаза от блеска неподвижной воды, Натка посмотрела на скалы, торчавшие из моря. Взглянула направо, на лесистую, всегда чёрную сопку, где просеки, словно трещины, сбегали по склону вниз, и сказала, по обыкновению своему, не то, что ожидал Ти-Суеви.

– А у нас, – сказала она, – по утрам петухи поют».

Может быть, я злоупотребляю цитатами, но не могу и дальше отказаться от этого. Слишком много теряет проза Фраермана в пересказе – не передать её сдержанной поэтичности, её ритма, умения автора определять тональность повествования ощутимостью ветра, солнца, всех деталей пейзажа, появляющихся то крупным, то общим планом.

Как-то рыбаки привезли богатый улов, и председатель колхоза попросил учителя отпустить школьников хоть на час отцеплять рыбу.

В разгар работы (она изображена в предшествующей цитате), привлечённые запахом рыбы, приплыли с другого берега свиньи. «И жадность их приводила в удивление людей». Их отгоняли.

Свирепая свинья напала на Натку.

«Тогда Ти-Суеви бросился к Натке. Он не отстранил её, не встал на ее место, но обежал вокруг и сзади ударил разъяренное животное камнем. Свинья повернулась к нему…

А Ти-Суеви смеялся. Он сбросил свои соломенные туфли, одежду и вошёл в теплое море.

А свинья, трясясь от собственной тяжести, всё бежала. Каждый шаг по камням утомлял её. Но ярости в ней ещё оставалось так много, что вслед за Ти-Суеви она кинулась в мелкие волны.

И тотчас же всё стадо, собравшееся на берегу и подгоняемое камнями и криками мальчишек, вошло в воду.

Оно поплыло назад, к берегу, над которым возвышались фанзы.

А впереди, далеко обогнав всё стадо, плыл мальчик. Голова его блестела от пены.

Он вышел на песок, взобрался на высокий камень и долго стоял там, голый, как деревцо, лишённое всех листьев».

Он увидел, вернувшись, на лицах старших одобрение, в глазах младших – восторг и зависть к его смелости…

Но даже высшая похвала старого человека не развеселила Ти-Суеви. Он чувствовал себя несчастным потому, что свиньи напугали Натку и она теперь уже никогда не скажет: «Хорошо тут у вас жить, Ти-Суеви».

И вот – мы ещё недалеко ушли от начала повести, а уже нам ясен привлекательный и своеобразный облик мальчика, его весёлая смелость, его нежность, его сноровка жителя тайги и морского берега. Мы чувствуем и остроту душевной драмы мальчика – Натка не любит его края. А его любовь к своему краю глубока и осознанна – черта, редкая для его лет.

«Он любит глухой лес. В ветер, когда по вершинам его шагала буря, он напоминал Ти-Суеви море – так же качался он и шумел. И в тихую погоду любил его Ти-Суеви. Тогда сосны скрипели, как барки, и всегда по стволам кедров, точно зверёк, снизу вверх и сверху вниз пробегал лёгкий треск. Лес никогда не был спокоен и тих. Он жил. И если Ти-Суеви хотел, то мог слышать даже его дыхание».

Слова, которых так ждал Ти-Суеви от Натки, – «Хорошо тут у вас жить» – произносит пограничник Сизов. И за эту привязанность к лесу мальчик ставит его даже выше, чем Натку.

С лесом связаны почти все события повести – и поиски шпиона (его случайно обнаружил на верхушке дерева Ти-Суеви), и спасение заражённой «монашенкой» рощи совместным походом пограничников, рыбаков, школьников, и убийство лесовода шпионом, и, наконец, путь по тайге Ти-Суеви с Наткой.

Писатель отдал Ти-Суеви добрую долю своей любви к тайге. Но и себе оставил немало. Всеми органами чувств и сердцем воспринимает он суровую красоту леса, находит слова для её изображения, равно далёкие и от пейзажа стандартов, и от нарочитости или вычурности.

«Лесная тишина вышла на дорогу, и только справа раздавался еле уловимый шорох, – может быть, это бурундук обходил муравейник или просто выпрямлялись и потягивались ветки, собираясь поудобнее заснуть».

Или – «А тьма внизу сгущалась, как смола. Луны не было. Только звёзды вырастали в глубине над лесом».

Или – о поражённом «монашенкой», опутанном густой паутиной и умирающем участке: «Лес потихоньку звенел, жаловался, тряслись на осинах листья». Или неожиданный эпитет – «Железный мрак в лесу».

Лиричность пейзажей неразрывно связана с изображением дружбы? первой любви? Ти-Суеви. Нет ни слова в повести о любви, но присутствует лирическая атмосфера её близости, её раннего утра. «В Тазгоу не растут арбузы», – много раз вспоминает мальчик, и это становится для него образом равнодушия Натки и к тайге, и к нему самому – таким неотделимым чувствует он себя от природы. А ведь Натка вовсе не равнодушно отнеслась к тому, как отважно и умело он защитил её от свирепой свиньи. Это выражено, как обычно у Фраермана, скромной деталью – Натка бережно принесла и положила на камень у ног Ти-Суеви забытые им на берегу грязные соломенные туфли.

Нераздельность помыслов Ти-Суеви о своем крае и о Натке определяет, на мой взгляд, своеобразие повести, художественное открытие писателя. В конце повести душевный конфликт Ти-Суеви разрешается торжеством.

Натка тоже совершила подвиг. Обнаруженный, уже раненный шпион пытается спастись бегством. Натка, которую он встречает на пути, «упала на землю, под самые ноги бегущему, как учил её однажды Ти-Суеви».

Фабульные случайности, как и в прежних повестях Фраермана, хорошо мотивированы – и то, что Ти-Суеви первым обнаружил шпиона, спрятавшегося на дереве, и то, что Натка оказалась на пути его бегства. Но хоть крепко и стройно слажен сюжет, в нем, пожалуй, есть некоторая искусственность. Очевидно, это потому, что здесь, как и в более ранних повестях, случайностей слишком много. Чересчур симметричным кажется построение: подвиг Ти-Суеви (спасение Натки от свирепой свиньи) – подвиг Натки, бросившейся под ноги шпиону; обнаружить шпиона помог Ти-Суеви, задержать его – Натка.

Но в конечном счете предлагаемые обстоятельства выполняют свою роль: проясняют характер и облик главного героя повести Ти-Суеви, характер и облик настолько своеобразный, что ему, кажется, не найти родственников в нашей литературе.

Ти-Суеви и Натка возвращаются после бурных событий дня. И неожиданными были для мальчика слова Натки:

«– Хорошо тут у вас жить, Ти-Суеви, – вдруг сказала она.

Он посмотрел ей в лицо.

Она говорила правду.

Тогда Ти-Суеви опустил глаза к земле. Он улыбнулся. Он взял руку Натки в свою и снова оставил, чтобы забежать вперёд и отшвырнуть ногой несколько острых камней, лежавших на её дороге.

… Дети двинулись дальше по берегу, к бухте. Они шли, а у ног их, как на цепях, качался и тихонько скрипел океан.

Ворчал прибой, катаясь по твердому песку, журчал на гравии, ворочался меж высоких и низких скал.

И, шагая вдоль границы прибоя, Ти-Суеви думал о том, что теперь, пожалуй, он не станет разводить в Тазгоу арбузы, если Натке и без них здесь жить хорошо».

Так, лирическим аккордом, кончается повесть. Время написания отразилось на фабуле, а характер таланта Фраермана определил строй мягкого и задумчивого рассказа о ранней заре любви мальчика-корейца, бесконечно преданного своему краю, и о крае, которому предан писатель.

5

Бывает, что композитором или поэтом долгие годы владеет одна тема, мелодия, трезвучие. Они появляются в разном контексте, варьируются во многих произведениях, то определяя тональность, то проходя приглушенно, пока не будет наконец найдена форма полного и гармоничного их выражения.

В прозе это бывает реже. Но Фраерман прозаик особого рода: он в прозе поэт. В трёх его повестях проходили всё те же мотивы: Дальний Восток, народности края, своеобразие их мышления, глубокая связь с природой, расставание с детством и – в первых двух повестях пробуждение к новой жизни, вызванное революцией, в «Шпионе» – пробуждение чувств мальчика.

В случайностях событий, неожиданных встречах, как бы мастерски ни были они обоснованы, всё же ощущалась иногда их необязательность, возможность замены одних положений другими. А движение характеров было естественным и органично связывалось с поэтичным изображением природы, чувств, быта, праздников, рыбной ловли или охоты.

И вот четвёртая повесть. Все элементы её нам знакомы по первым трём – и Дальний Восток, и мальчик-нанаец, преданный друг русской девочки, и острые события, и глубокая связь героев с природой. Но на этот раз все элементы гармонически слиты – здесь обязательно, взаимосвязано, незаменимо все: внешнее и глубинное, события, чувства и мысли.

Я говорю, конечно, о книге «Дикая собака динго, или Повесть о первой любви» – самом совершенном произведении Фраермана. Повесть читают четверть века, её долго будут читать взрослые и подростки, в нашей стране и во множестве других. Едва повесть была опубликована (сперва для взрослых в журнале «Красная новь», потом в Детиздате), о ней начали писать. И большей частью не короткие рецензии, а статьи – взволнованные, размышляющие. Все критики сходились в одном – повесть поэтична. Именно этим словом определяли её очевидное качество. Кажется, только один раз её кто-то назвал романтичной. А ведь очень часто в применении к прозе между поэтичностью и романтикой ставят знак равенства. «Дикая собака динго» не романтична, это лирико-реалистическое повествование.

Нужно вспомнить время, когда появилась повесть, чтобы стало ясно, почему она получила такой широкий отклик в критике, так привлекла внимание читателей, вызвала у тех и у других множество неравнодушных мыслей.

Кроме художественных достоинств, глубины разработки характеров, привлекла её неожиданность. Повесть была негромкой, камерной, углубленной в душевный мир героев. Фанфар нет в оркестре Фраермана.

Слишком прямо во многих произведениях той поры моральные проблемы связывались с производственными отношениями, любовь и дружба подчинялись нуждам трудовой деятельности. Прямолинейность рождала поверхностное, облегчённое изображение сложных душевных переживаний.

В книгах даже для старшего возраста слово «любовь» в применении к школьникам считалось едва ли не одиозным, а если всё же появлялось, то в таком, например, контексте:

«А ведь по существу то, что им (школьникам. – А. И.) кажется «первой любовью», совсем ещё не первая любовь. Первая любовь ещё будет, она придёт, и придёт, быть может, не скоро… И мать, и отец, и учителя помогут разобраться ребятам в их сердечном волнении, наладить простую, здоровую, содержательную дружбу между мальчиками и девочками».

Это чистейшая риторика. Автор думал, очевидно, что учителям и родителям очень просто обратить сердечное волнение в содержательную дружбу.

А ведь сколько душевных травм, иногда неизгладимых, наносит подросткам неумелое, грубое вмешательство взрослых в их переживания! Проблема так сложна, требует такой душевной тонкости, такого воспитательного таланта, что учителя зачастую предпочитают от неё отмахиваться. Это засвидетельствовал Макаренко в «Педагогической поэме»:

«Педагогика, как известно, решительно отрицает любовь, считая, что «доминанта» эта должна наступать только тогда, когда неудача воспитательного воздействия уже совершенно определилась. Во все времена и у всех народов педагоги ненавидели любовь».

Досадно, что к таким педагогам подчас присоединялись писатели. Авторы некоторых повестей, которые в сороковых годах назывались «школьными», часто не предполагали и возможности вдумчивого отношения к жизни, глубоких переживаний, душевных конфликтов у школьников. Это приводило к тому, что проблемы высокой нравственности зачастую подменялись простеньким благонравием, а душевные конфликты пятнадцатилетних – детскими ссорами.

На таком фоне появилась «Повесть о первой любви» Фраермана. Не только о первой любви – это повесть о благородстве, о высокой нравственности в решении сложных коллизий любви и долга, о контроле воли и разума над непосредственностью чувств.

Не сомневаюсь, что большинство читателей помнит повесть, но мне хотелось бы всё же вместе с ними проследить некоторые важные эпизоды.

Вечер – час прощания. С него начинается повесть. Последний вечер пятнадцатилетней Тани в пионерском лагере. И закат её детства.

Девочка ловила форель.

«Широко открытыми глазами следила она за вечно бегущей водой, силясь представить в своем воображении те неизведанные края, куда и откуда бежала река. Господи помилуй, ей хотелось увидеть иные страны, иной мир: например – австралийскую собаку динго. Потом ей хотелось ещё быть пилотом и при этом немного петь.

И она запела. Сначала тихо, потом громче».

«Неужели эта бегущая к морю река навеяла на неё эти странные мысли? С каким смутным предчувствием следила она за ней? Куда хотелось ей плыть? Зачем понадобилась ей австралийская собака динго? Зачем она ей? Или это просто уходит от неё детство? Кто знает, куда уходит оно?»

Дикая собака динго – в самом деле, зачем она Тане? В пору неясных томлений, начала перехода к новому душевному строю – от детства к юности – появляются навязчивые желания, вопросы, образы. Подлинность наблюдения писателя несомненна. Не возникает ни малейшего недоумения, почему так часто вспоминает Таня о дикой собаке, – это сразу принимаешь как достоверность.

Она подтверждается и любопытным совпадением. Через два десятилетия у Селенджера, в повести «Над пропастью во ржи» Холдена, также трудно переживающего переход к юности, как Таня, мучает навязчивый вопрос – куда деваются утки из Центрального парка, когда замерзает пруд. У Фраермана, правда, сложнее: тоска девочки по неведомой австралийской собаке обращается в метафору – товарищи, не понимая странного неровного поведения Тани в трудные для неё месяцы, прозвали её дикой собакой динго.

Тем же вечером мы знакомимся с преданным другом и одноклассником Тани – нанайцем Филькой. Его литературный предшественник – Ти-Суеви из «Шпиона». Но образ Фильки глубже и рельефнее. Отчасти это объясняется тем, что у Натки в «Шпионе» нет выраженного характера. Объемным оказывается только изображение чувства Ти-Суеви к Натке, а не взаимоотношений двух героев.

На наших глазах формируется личность Тани, её человеческое и женское своеобразие. Динамика образа Тани определяет повесть – и отношения Фильки с Таней усложняются по мере развития событий.

В первый вечер мы узнаём только его постоянную заботу о том, чтобы подарить Тане хоть маленькую радость, например угостить её нанайскими лакомствами – муравьиным соком и сырой рыбой.

Как ненавязчива и глубока его забота о подруге, мы узнаем позже, когда Филька ищет на карте загадочную страну Маросейку, где в доме 40 живёт Танин отец, или когда в душевно трудный для Тани час он пытается ей помочь. Как раз в этом эпизоде очень выразительно обрисован Филька.

«Если человек остается один, он может попасть на плохую дорогу», – думает Филька, не зная, куда ушла Таня.

«В тайге Филька бы знал, что делать: он пошел бы по её следам. Но здесь, в городе, его, наверное, примут за охотничью ищейку или посмеются над ним.

И, подумав об этом, Филька пришёл к горькому заключению, что он знал много вещей, которые в городе были ему ни к чему.

Он знал, например, как близ ручья в лесу выследить соболя по пороше, знал, что если к утру хлеб замерзнёт в клети, то можно уже ездить в гости на собаках – лёд выдержит нарту, и что если ветер дует с Чёрной косы, а луна стоит круглая, то следует ждать бурана.