Текст книги "Воспитание поколений"

Автор книги: Александр Ивич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 28 страниц)

Иными словами, цель и значение научно-художественной книги не только в сообщении юному читателю тех или иных сведений, как бы важны и полезны они ни были сами по себе. Познавательная книга должна не только образовывать, но и воспитывать читателя.

В самом деле, разве принципиально новое отношение к популярной книге о науке, как к произведению искусства, может преследовать только одну цель: облегчить понимание предмета? Для этого было бы достаточно и обычного в научно-популярной литературе использования отдельных приемов художественного письма – иной раз сравнений, изредка образов.

Научно-художественная книга – это результат «образного научно-художественного мышления», по выражению Горького. Речь идёт о создании книг, художественных по замыслу и выполнению в целом, а не прибегающих к образу, как подсобному средству популяризации.

Такое произведение может и должно ставить перед собой задачу более значительную, чем научно-популярная книга: оно может и должно, как всякое художественное произведение, стать средством многостороннего воспитания читателя, воздействовать не только на его разум, но и пробуждать эмоции, стремление к действию.

Так и понимал Житков, одним из первых, требования времени и возможность глубокой реформы в этой ещё почти не обновленной, когда он начал свою работу, области детской литературы – книге о науке.

Как ни велико новаторское значение книг Житкова о технике для нашей детской литературы, нужно сказать, что он прошёл только часть пути, обновил отношение к детской книге о науке в тех пределах, какие наметил в цитированной выше статье.

Житков умел пробуждать у читателя страсть поскорее взяться самому за дело, умел показать место изобретения в истории техники. Но он решал технические темы вне ясной связи с историей общества, вне ясной связи с сегодняшней работой советского народа, с нуждами и требованиями социалистической страны. И тем самым Житков ограничил воспитательное, пропагандистское значение своих научно-художественных книг.

Эту оговорку мы вправе применить ко всему творчеству Житкова. В его рассказах всегда присутствует верная моральная направленность – он стремится воспитать в детях любовь к труду, высокое понимание долга, честности, дружбы.

Но все сюжеты его рассказов взяты из эпохи дореволюционной. Житков показывает, как проявлялись благородные качества людей в условиях классового общества. Огромный запас наблюдений, мыслей накопил Житков за свою богатую жизнь. Столько осталось невысказанного, неизображённого, просившегося на бумагу – и вот, не успел…

6

В одной только книге – последней – показал Житков советский быт и советских людей.

Пятилетний мальчик отправляется в путешествие. Он едет с матерью поездом в Москву, потом с бабушкой на пароходе в Киев, летит на самолёте. Необъятный мир удивительных вещей открывается ему. Паровоз, лес, лифт, автобус, умывальник в пароходной каюте, светофор на перекрёстке, дыня, электрическая плитка – вещи, для взрослого настолько обыкновенные, что он не замечает их. Всё, что увидел, мальчик фиксирует в памяти с полнотой, доступной только в детстве. Всё требует разъяснений, о каждой вещи взрослые знают так много интересного, важного – слово «почему» всё время вертится на языке. Алёшу даже прозвали «Почемучкой».

Мама, бабушка, шофёр такси, председатель колхоза, командир Советской Армии – каждый, кто встречается Почемучке, должен удовлетворить его острую, неутомимую любознательность.

Было бы замечательно, если бы взрослые всегда умели давать ответы на ребячьи вопросы с такой точностью, с таким пониманием объёма и характера знаний, нужных пятилетнему, как это делает Борис Житков в своей последней книге «Что я видел».

Мальчик рассказывает о своём путешествии, о том, что он видел и что говорили ему о виденном спутники. Это энциклопедия для самых маленьких (книга рассчитана на ребят от трех до шести лет), энциклопедия, охватывающая несколько сот понятий и предметов, изложенная в форме большой сюжетной повести и богато иллюстрированная.

Мы все знаем любопытного мальчика, задающего вопросы и получающего благоразумные ответы в десятках детских познавательных книг. Этот мальчик помогает автору разнообразить длинные объяснения диалогами. Беда в том, что такой мальчик обычно насильно втиснут в книгу, остаётся в ней неприкаянным, беспомощным, не организует сюжета. Казалось, что этот вопрошающий мальчик литературно скомпрометирован. Борис Житков сумел сделать его настоящим, а не условным героем книги. Это мальчик с характером, с поступками, дурными и хорошими, с капризами. Он жадно осваивает мир, в котором так много ещё непознанного, так много волнующих событий и приключений.

Постоянный интерес к рассказу поддерживается всё время возникающими драматическими и комическими ситуациями. Движение сюжета в книге похоже на мелкие волны за винтом парохода: едва спадает подъём, как возникает новый – быстро, один за другим.

События ничтожны для взрослых, но для Алёши и для его ровесников, читателей книги, – это самые настоящие, волнующие и значительные происшествия.

Лёгкий юмор – без нажима, без стремления обязательно, любыми средствами рассмешить читателя – пронизывает почти все эпизоды.

Очень трудная литературная задача стояла перед Житковым. Всю книгу – а в ней около пятнадцати печатных листов – он даёт как рассказ мальчика. Нужен был большой и внимательный труд, острое чутьё языка, богатство наблюдений над психикой детей, их способами выражать свои мысли, чтобы выдержать тон, не сбиваясь, не вульгаризируя детскую речь. Читая книгу, забываешь, что сюжет и образы появляющихся в рассказе людей играют служебную, подчинённую роль. Неудачен только образ матери Алёши, излишне суетливой и наивной.

Познавательный материал входит в сюжет органически, не отделим от него.

Вот пример, один из сотен возможных, как появляются в книге сведения о вещах, как входят в круг представлений ребёнка, оживают прежде неясные или мёртвые для него слова.

Едут в автобусе, встречают войска, отправляющиеся на манёвры.

«И все стали говорить:

– Кавалерия идет.

А это просто верхом красноармейцы ехали с саблями и с ружьями…

А потом поехали ещё с пиками, которыми колоть. Только они пики вверх держали, потому что ещё не война.

Дядя мне сказал:

– Вот это казаки.

А дальше, за казаками, прямо по полю поехали домики. Они серые. А сверху башенка. А из башенки, я думал, палка торчит.

Дядя засмеялся и говорит:

– Это пушка, а не палка.

А домики из железа.

Пушка как бахнет – только держись! А домик креп кий: в него из ружья можно стрелять, ему ничего.

Это танк. Там люди сидят. Военные. Они могут наехать на кого хотят. И враги никуда от них не могут спрятаться. Потому что танк куда хочет едет. Он на дерево наедет и дерево поломает. Он прямо на дом наедет и весь дом поломает. Он захочет – и в воду поедет и будет под водой ехать».

Неторопливо и в то же время сжато Житков даёт именно тот комплекс знаний о каждой вещи, какой нужен и достаточен для пятилетнего.

Сравнения, легко ассоциирующие незнакомое с будничным, привычным, образные определения подобраны очень искусно: именно так мог бы описывать ребёнок увиденные им впервые вещи. Житков сумел сохранить в рассказе и удивление ребёнка перед новым для него явлением или предметом, и лёгкость, с которой он осваивает новое, принимает его в свой мир, и остроэмоциональное отношение к каждой встрече, и поразительность того, что незнакомое слово означает обыкновенную вещь (кавалерия – «это просто красноармейцы верхом»).

Нужно было проработать огромный материал для создания этой универсальной книги, в которую Житков с такой щедростью вложил весь свой писательский опыт и талант, знания и наблюдения разнообразно прожитой жизни, словно предчувствовал, что книга эта последняя. Она не только интересна, но и принципиально нова для детской литературы – её не с чем было сравнить.

Впрочем, эта писательская щедрость для Житкова не исключение, а правило.

К каждой своей книге, к каждому рассказу подходил писатель со свежей мыслью и свежим творческим замыслом, с таким запасом материала, что мог выбирать из него самое важное для читателей и самое интересное.

Некоторые книги Житкова о технике устарели по материалу – техника ушла вперёд. Но ни одна не устарела как образец отношения художника к слову, которое должно побудить читателя ворочать горы.

В рассказах Житкова – большой запас прочности. За полвека они не потеряли ни свежести, ни воспитательного значения. Сюжеты его рассказов, как мы говорили, взяты из жизни дореволюционной, но они разработаны художником советским, умеющим найти в прошлом те черты характера и отношения лучших людей к труду, которые важны для социалистического общества. Честности, мужеству, самоотверженности, достойному поведению в час опасности учит своего читателя Борис Житков.

Не устарел его пример и для писателей.

К. Федин писал, вспоминая о Житкове:

«Мы очень часто в писательской среде применяем слово «мастер». Но мастеров среди нас не очень много. Житков был истинным мастером, потому что у него можно учиться письму: он писал как никто другой, и в его книгу входишь, как ученик – в мастерскую».

Это верно. Умением простыми средствами создать предельно ясный, но не упрощённый образ, умением точно видеть и точно описать, доверием и уважением к юному читателю, стремлением вывести его на правильный жизненный путь, вооружить его высокой моралью и богатыми знаниями Борис Житков вошел в ряд больших советских писателей, определивших характер и художественный уровень нашей литературы для детей.

Л. ПАНТЕЛЕЕВ

1

В начале 1927 года Горький был взволнован присланной ему книгой. «Не попадет ли в руки к Вам, – писал он С. Н. Сергееву-Ценскому, – книга «Республика Шкид» – прочитайте! «Шкид» – «Школа имени Достоевского для трудновоспитуемых» – в Петербурге. Авторы книги – воспитанники этой школы, бывшие воришки, одному – 18, другому – 19 лет. Но это – не вундеркинды, а удивительные ребята, сумевшие написать преоригинальиую книгу, живую, весёлую, жуткую. Фигуру заведующего школой они изобразили монументально. Не преувеличиваю».

И через несколько дней Горький снова вспоминает о «Республике Шкид» в письме куряжанам, воспитанникам А. С. Макаренко: «Для меня эта книга – праздник, она подтверждает мою веру в человека, самое удивительное, самое великое, что есть на земле нашей». А потом опять Сергееву-Ценскому – очевидно отвечая на его вопрос: «Мне кажется, что один из «шкидцев», Леонид Пантелеев, – парень талантливый. Ему сейчас 20 лет, он очень скромен, серьёзен, довольно хорошо знает русскую литературу, упорно учится. «Пинкертоновщина» ему чужда».

В литературу пришёл талантливый человек – Горький всегда ощущал это как праздник. Но праздником была для него и сама книга. «Республика Шкид» говорила о явлении поразительном – о том, как дети, отягчённые долгим беспризорничеством, потерявшие представление о внутренней дисциплине, а многие и о нравственности, преображались в школе-интернате, которой руководил талантливый педагог. Выходили из школы достойными и деятельными гражданами нашего общества. И речь шла не об исключительных судьбах, а о целом коллективе. Могло ли это не взволновать Горького^[11].

Впрочем, «Республика Шкид» привлекла внимание не только Горького. И не одни лишь несомненные художественные достоинства повести определили её широкий успех. Это был один из первых случаев – теперь они для нас давно уже привычны, – когда книга, изданная для детей, вызвала глубокий интерес и у взрослых, оказалась произведением передовым для всей советской литературы.

Нужно вспомнить некоторые общественные явления того времени, вспомнить, как они отразились в литературе, чтобы яснее понять, почему эта книга была так важна читателям.

Беспризорники – на крышах и под скамейками вагонов, на базарах городов и на сеновалах деревень – были одной из самых памятных примет 20-х годов, как отряды и эшелоны бойцов, отправлявшихся на фронт, как очереди за хлебом и бурные митинги, как бездействующие заводы и первые праздничные демонстрации.

Но, когда уже позади остались суровые годы гражданской войны, задымили трубы заводов, не стало очередей и даже пирожные появились в витринах кафе, беспризорники в рваных «клифтах» всё ещё бродили по дорогам страны и улицам городов.

Неужели справиться с этой бедой было труднее, чем восстанавливать заводы? Да, труднее! Было ясно, с чего начинать восстановление промышленности, какие надо мобилизовать ресурсы. Это был прежде всего вопрос материальных возможностей, хорошего планирования, собирания кадров. А как восстанавливать души детей, исковерканных бесприютной жизнью, отвыкших от всякой дисциплины, часто принуждённых воровать, а иногда и входивших во вкус этого дела?

Может показаться, что тут тоже надо было только мобилизовать материальные ресурсы. Будет достаточно детских домов – и беспризорники исчезнут с базаров, перекрёстков, с железных дорог. Но оказалось, что это не так. Детские дома открывались – и многие из них пустовали. Приводили туда детей, а они бежали при первой возможности. Приводили других – они тоже бежали.

Почему?

Иногда в детском доме оказывалось голоднее и холоднее, чем в беспризорных скитаниях, особенно для тех, кто наловчился добывать себе пропитание и тёплый угол. Голод и холод можно бы перенести, но чего ради? Искупался ли холод в спальнях душевным теплом, которого беспризорные годами были лишены, возникновением новых интересов, привлекательной работой, неожиданными радостями?

Бежали из тех домов, где не было ни душевного тепла, ни интересной работы, ни умения на первый случай хотя бы возбудить любопытство многоопытных и недоверчивых ребят, привыкших к полной свободе и совершенной безответственности. Не найдя ничего привлекательного в детском доме, встречая там мелочную придирчивость и недоверие, постоянные напоминания об их не слишком светлом и чистом прошлом, ребята улетучивались прежде, чем начиналось воспитательное воздействие.

Очень часто, слишком часто те, кто брались воспитывать бездомных детей, совершенно не понимали их психологии и душевных потребностей. Но понимали, что их искажённое, трудное детство, неравномерность развития требовали сложных поисков новых, нешаблонных способов воспитания. Поиски были, но шли они большей частью в неверном направлении – чисто умозрительным путём придумывались теории, не опиравшиеся на пристальное изучение «объектов воспитания» и на практику лучших детских домов. Много гневных страниц «Педагогической поэмы» посвятил позже Макаренко горе-теоретикам, которые принесли большой вред, так как колонии и детские дома для беспризорных были им подчинены.

Неудивительно, что беспризорники, занимавшие большое место в мыслях и деятельности советского общества, отвоевали и очень большое, чуть ли не ведущее место в литературе о детях 20-х годов. Но мало было произведений, которые помогали бы понять, почему так долго не удаётся покончить с бедой.

Писали о беспризорниках очень разно. Много выходило приключенческих повестей, которые создавали будто бы романтические, но весьма далёкие от реальности образы подростков, сверхъестественно сметливых и отважных, совершавших поразительные подвиги. Очевидно, как раз такого рода произведения и дали основание Горькому говорить о «пинкертоновщине», которой он противопоставил «Республику Шкид». О книгах пинкертоновского толка мы поговорим в следующей статье. Они, конечно, не исчерпывают литературу о беспризорных детях. Были повести и рассказы, изображавшие неприкрашенный – голодный и холодный – быт бездомных ребят. Много здесь потрудился Алексей Кожевников, которому мы обязаны реалистическими, эмоциональными зарисовками характерных эпизодов жизни беспризорников. Его рассказы в двадцатые годы имели и публицистическую ценность: привлекали внимание читателей к наболевшему вопросу – как покончить с беспризорничеством. Для А. Кожевникова счастливым концом был обычно приход героя в детский дом, а если счастливого конца не было – мечта о детском доме.

Но ещё в 1922 году появилась повесть молодой писательницы Лидии Сейфуллиной «Правонарушители», герой которой, Гришка, бежит из детского дома, потому что там скучно, мастерству не учат, и воспитательница, «ведьма медовая», замаяла анкетами, да ещё «разговорами душу мотает».

Гришка сбежал, хотя в доме было сытно и тепло. Голодал, ночевал в склепе на кладбище, но не вернулся. Потом он попал в колонию, руководитель которой, Мартынов, сумел привлечь к себе ребят, приохотить их к труду. Тут у Гришки и мысли не было о побеге. Больше того. Когда пришло решение закрыть колонию, Гришка с тоской просит Мартынова: «Не отдавай нас опять в правонарушители». В этих словах – горький упрек тем, кто пытался воспитывать беспризорных, всё время долбя им, что они «сплошь дефективные». Гришка и его товарищи готовы голодать, только бы сохранить обретённую в колонии радость жизни.

Верно и тонко наблюдение Сейфуллиной: лишённым семьи, воровавшим с голоду ребятам нужно было прежде всего забыть, что они «правонарушители», стать опять детьми. Уже тогда, в 1922 году, увидела писательница и другое: нелегко будет сломить сопротивление наробразовцев и педагогов, занятых анкетами и кабинетными поисками особых форм работы с «категорией бродяжников» или с «категорией воров». Совершенно беспомощные в применении своих теорий на практике, они в то же время не терпели самостоятельности педагогов, искавших новые методы работы с беспризорниками. Об этом мы хорошо знаем из «Педагогической поэмы», да и Мартынова, героя повести Сейфуллиной, невзлюбили наробразовцы того времени: «Из города смотреть приезжали. Не хвалили».

Мартынов думал, что ребят выправят природа и физический труд. Мы же видим, что Гришку и его товарищей воспитывали прежде всего верный тон обращения Мартынова с детьми, его обаяние, умение найти привлекательные для ребят, романтически окрашенные цели труда.

В небольшой и несколько фрагментарной повести Сейфуллина не показала всей сложности и трудоёмкости воспитания беспризорников, всех мучительных для педагога поисков верных средств воздействия – их тогда ещё и не нашли. Мартынов облегчал себе задачу – хилых и больных не брал, а тех, кто не выправлялся достаточно быстро, отсылал обратно в город.

Беда была в том, что проблема педагогических кадров оказалась сложнее даже, чем проблема промышленных кадров, и разрешалась она медленнее. Поэтому и случилось так, что уже восстановлены были многие заводы, разработан план первой пятилетки, а беспризорники ещё скитались по стране.

Повесть Сейфуллиной не единственное, а только первое литературное свидетельство того, что дети бежали из детских домов или колоний, где не было даровитых, не шаблонно действующих педагогов. Бывшие беспризорники вырастали полноценными людьми, если попадали к талантливым воспитателям. Мы все помним, как укреплялась и расцветала колония Макаренко, а рядом разваливалась, превратившись в «малину», колония Куряжа. Герои повести А. Шарова «Друзья мои коммунары» сбежали из детского дома, где воспитательницей была институтская классная дама, и, к счастью, попали в хорошую школу-коммуну, которую горячо полюбили.

Гневное описание детского дома, типичного для времени расцвета вредных педагогических экспериментов, дал Л. Пантелеев уже зрелым писателем в повести «Лёнька Пантелеев».

«Было что-то унылое, сиротско-приютское в этом заведении, где какие-то старозаветные писклявые и вертлявые дамочки воспитывали по какой-то особой, сверхсовременной, вероятно, им самим непонятной системе стриженных под машинку мальчиков и девочек… Пользуясь тем, что Советская власть, открывая тысячи новых школ и интернатов, нуждалась в педагогических силах, эти буржуазные дамочки налетели, как саранча, и на школу, и на детские сады, и на детские дома и всюду насаждали свою необыкновенную «левую» систему… Почему-то ребят заставляли обращаться к воспитателям на «ты» и в то же время не давали им слова сказать… В комнате нехорошо пахнет уборной, табаком и немытой металлической посудой, голова чешется, в животе пусто, а на самодельной сцене… ходят голодные бледные мальчики и девочки и разыгрывают глупую пьесу… Было скучно, а время куда-то уходило, текло, как вода сквозь решето, так что даже читать было некогда. Неудивительно, что из детдома бежали. Чуть ли не каждое утро за завтраком не досчитывались одного, а то и двух-трёх воспитанников».

На фоне таких воспоминаний детства «Республика Шкид» и образ её руководителя воспринимаются как острая полемика – не с литературой полемика, а с жизнью, с теми, кто покровительствовал бездарным «левым» педагогам. Когда Л. Пантелеев и Г. Белых уже расстались с воспитавшей их школой имени Достоевского и взялись за книгу о ней, плохие педагоги ещё продолжали выпускать детей не в большую, чистую и деятельную жизнь, а обратно, на улицу.

«Республика Шкид» – первое художественное изображение очень сложного процесса: становления такого детского дома, который мог воспитывать строителей социализма из недавних «правонарушителей». Поэтому так важна и поучительна повесть двух юношей.

2

Повесть? Да, но своеобразная. Цепь рассказов, прочно скреплённых общностью темы, места действия и персонажей. Каждая глава – самостоятельный эпизод, в котором проясняется облик одного из воспитателей («халдеев» по шкидовской терминологии) или ученика школы. Но подлинный герой большей части глав не тот или иной человек, а школьный коллектив, зарисованный в острые, переломные моменты его становления и развития.

Авторы никак не удостоверили подлинности материала (кроме посвящения книги товарищам по школе), портретности образов. Уверенность читателей, что история школы не вымышлена, – результат работы художников, скрытой за живой непосредственностью рассказа.

Авторы – в то же время персонажи произведения. Это соблазняет воспринимать книгу как автобиографическую. Но такое определение было бы ограниченным, неточным: писатели Пантелеев и Белых не выдвинули на первый план персонажей произведения Лёньку Пантелеева и Гришку Черных, то есть самих себя. Они занимают в книге такое же место, как Японец, Купец, Цыган и другие воспитанники школы. Название – «Республика Шкид» – оказывается оправданным: написана не автобиография, а биография коллектива. В этом тонком соблюдении пропорций, в расстановке акцентов проявилось художественное чутьё молодых писателей.

Перечитывая теперь «Республику Шкид», воспринимаешь её как первый удачный штурм высоты, которую взял Макаренко «Педагогической поэмой» – одной из самых важных и блистательных книг советской литературы.

Углы зрения как будто бы полюсно противоположны: педагог Макаренко написал, как он воспитывал детей, изломанных бродяжничеством и воровством; а бывшие беспризорники Белых и Пантелеев написали книгу о том, как их воспитывали. Но никакой противоположности не получилось. Девятнадцатилетние авторы, с неожиданной для их возраста проницательностью, оценили, как вдумчивые и тонкие педагоги, как публицисты, важный опыт «школы для трудновоспитуемых». Их книга не описательна, она проблемна.

Сейфуллина, Пантелеев с Белых, Макаренко увидели самое важное, увидели то, что ускользало от «соцвосовских» деятелей, боровшихся с Макаренко и встретивших в штыки «Педагогическую поэму». Они увидели, что ни педагогическая рутина, ни чисто умозрительные методы воспитания не годны в новых и притом очень специфических условиях.

Своеобразными, необычными были «объекты» воспитания, и резко по сравнению с дореволюционным временем изменилась цель, направленность воспитания. Дети, кормившиеся воровством, изучившие только блатной язык да способы проезда зайцем в поездах, привыкшие к волчьим повадкам базара, должны стать строителями социализма, то есть прежде всего людьми высокой морали, воодушевлёнными идеями времени, любовью к труду.

Как же решить эту колоссальную задачу?

Сейфуллина отвечала: нужен воспитатель, который понимает тенденции социалистического общества и видит беспризорных детей такими, как они есть, а не сквозь призму сомнительных теорий; нужны природа и физический труд.

Белых и Пантелеев ответили: да, нужен воспитатель, умеющий мыслить не предвзято и чувствовать глубоко – они зарисовали его облик; нужен труд, но не физический, чернорабочий, а прежде всего учебный; и как основа воспитания необходим коллектив со своими правами и обязанностями, коллектив, созданный совместными усилиями учеников и педагогов.

Макаренко сказал: нужен и физический труд и учебный; необходим коллектив, и в нём строжайшая, но сознательная дисциплина; но этого мало – нужен очень сложный, многогранный воспитательный процесс, требующий огромного напряжения душевных сил, воли и мысли педагогов.

То, что высказал Макаренко в «Педагогической поэме», было плодом философской мысли, почти десятилетнего практического опыта и огромного труда, в котором складывались новые традиции, кристаллизовалась теория.

Этого опыта ещё не было у руководителя школы имени Достоевского, Виктора Николаевича Сорина, по шкидовскому прозвищу «Викниксора». Белых и Пантелеев познакомили нас с воспитателем, только нащупывающим метод работы. Викниксор присматривается, учится, ошибается, растёт вместе со своими воспитанниками, постепенно обретает волю и уверенность, подходит к начаткам того, что потом Макаренко назвал педагогической техникой.

Образ Викниксора дан в движении, в развитии. И прежде всего мы знакомимся не с педагогом, а с обликом человека – с его доверчивостью и тонкой, необидной хитростью, с его увлечениями и вдумчивым трудом, с его волевыми усилиями и поисками честного, подлинного взаимопонимания, которое положит начало воздействию педагога на ребят.

Авторитет Викниксора у воспитанников – результат не столько педагогического умения, сколько воздействия его личности. Дети, особенно прошедшие школу улицы, гораздо приметливее, сообразительнее, чем это кажется часто взрослым. На воображение вчерашних беспризорников, только что расставшихся с базарами и вокзалами, сильно действует то, с чем они очень редко встречались, – бескорыстие, благородные побуждения деятельности и, прежде всего, доверие. Они, сперва невольно, а потом и сознательно, начинают помогать педагогу, принимают дисциплину, даже увлекаются ею, – конечно, если дисциплина не назойливо мелочна, не излишне формальна.

К тому времени, как Гришка Черных попал на распределительный пункт с привычкой к кражам, с прочной уверенностью в никчёмности учения, у него «выработались» свои взгляды на жизнь. Он стал какой-то холодный ко всему, ничто не удивляло, ничто не трогало. Рассуждал, несмотря на свои четырнадцать лет, как взрослый, а правилом себе поставил:

«Живи так, чтобы тебе было хорошо».

Такое равнодушие, очевидно, было характерным для беспризорников. Ведь и Гришка из повести Сейфуллиной «ничего и никого… раньше не любил. Всё всё равно».

Увидел ли Викниксор эту холодность ко всему, знал ли, что прежде всего именно её надо разбить? Об этом в книге не сказано.

Но вот его первый разговор с Гришкой Черных:

«– Мать есть?

– Есть.

– Чем занимается?

– Прачка она.

– Так, так. – Викниксор задумчиво барабанил пальцами но столу. – Ну, а учиться ты любишь или нет?

Гришка хотел сказать «нет», потом раздумал и, решив, что это невыгодно, сказал:

– Очень люблю. Учиться и рисовать.

– И рисовать? – удивился заведующий, – Ну? Ты что же, учился где-нибудь рисовать?

Гришка напряг мозги, тщетно стараясь выпутаться из скверного положения, но залез ещё глубже.

– Да, я учился в студии. И меня хвалили.

– О, это хорошо. Художники нам нужны, – поощрительно и уже мягче протянул Викниксор. – Будешь у нас рисовать и учиться».

Понял ли Викниксор, что Черных соврал? Об этом авторы не сказали.

Викниксор повёл новичка к товарищам. Гришку оглушил невероятный шум, но тишина наступила почти мгновенно. Он увидел ряды парт и десятка полтора застывших учеников.

«Между тем Викниксор, позабыв про новичка, минуту осматривал класс, потом спокойно, не повышая голоса и даже как-то безразлично, процедил:

– Громоносцев, ты без обеда! Сорокин, сдай сапоги, сегодня без прогулки! Воробьёв, выйди вон из класса!

– За что, Виктор Николаевич?!

– Мы ничего не делали.

– Чего придираетесь-то! – хором заскулили наказанные, но Викниксор, почесав за ухом, не допускающим возражения тоном отрезал:

– Вы бузили в классе, следовательно, пеняйте на себя! А теперь вот представляю вам ещё новичка. Зовут его Григорий Черных. Это способный и даровитый парень, к тому же художник. Он будет заниматься в вашем отделении, так как по уровню знаний годится к вам».

И вот Черных ещё не познакомился с будущими товарищами, ещё не получил прозвища «Янкель», с которым пройдёт весь шкидовский этап своей жизни, а уже несколько сдвинут со своих привычных позиций: ему оказали полное доверие – этого он, вероятно, не встречал в своей бродяжнической жизни. «Невыгодно» уже оказывается не единственным мерилом жизненных ценностей.

Часу не прошло, как Черных переступил порог Шкиды, а сколько важных впечатлений, сколько толчков, обязывающих к пересмотру убогих жизненных принципов бродяжки! Доверие высказано уже не наедине, а перед коллективом. Вот и оправдывай теперь характеристику – способный, даровитый, к тому же художник… Но в этой минутной сцене Черных, конечно, заметил и другое: авторитет Викниксора, который тут признают безусловно, хоть и «заскулили». Можно уже представить себе, как пойдёт жизнь в новых условиях: подчиняться дисциплине неизбежно, если её принял коллектив. И труд неизбежен.

Мы видим в этом эпизоде Викниксора за работой, видим, как тонко провёл он первую обработку новичка, поставив мальчика в такое положение, что враньё надо превратить в правду. И становится неважным, действительно ли поверил Викниксор Гришке (это могло быть – он доверчив, иногда наивен) или разгадал его.

Воспитатель определил моральное задание мальчику, отрезал ему пути к отступлению своей рекомендацией и тут же, разговором с классом, показал, что спрос будет не шуточный – всё равно, соврал Черных или правду сказал. Это психологически точно, не надуманно.

Конечно, Викниксор ещё только ищет педагогический метод, и если сравнивать его приемы с воспитательной работой Макаренко, то они окажутся во многом примитивными, кое в чём неверными; в частности, очень сомнительна система наказаний, которая применялась в Шкиде.

Но в личности Викииксора, в его идеях, в направленности труда, в отношении к воспитанникам мы уже находим некоторые черты, которые так важны и дороги нам в образе советского педагога, созданном Макаренко.