Текст книги "Воспитание поколений"

Автор книги: Александр Ивич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц)

Эту близость почувствовал Горький ещё прежде, чем была написана «Педагогическая поэма». Он говорил в письме к А. С. Макаренко (28 марта 1927 года):

«Научили меня почувствовать и понять, что такое Вы и как дьявольски трудна Ваша работа, – два бывших воришки Пантелеев и Белых, авторы интереснейшей книги «Республика Шкид»… Они – воспитанники этой школы – описали её быт, своё в ней положение и изобразили совершенно монументальную фигуру заведующего школой, великомученика и подлинного героя Виктора Николаевича Сорина. Чтоб понять то, что мне от души хочется сказать Вам, – Вам следует самому читать эту удивительную книгу.

Я же хочу сказать Вам вот что: мне кажется, что Вы именно такой же большой человек, как Викниксор, если не больше его, именно такой же страстотерпец и подлинный друг детей, – примите мой почтительный поклон и моё удивление пред Вашей силой воли. Есть что-то особенно значительное в том, что почувствовать Вас, понять Вашу работу помогли мне такие же парни, как Ваши «воспитуемые», Ваши колонисты. Есть – не правда ли?»

Общее для Викниксора и Макаренко в уважении к ещё не раскрывшейся индивидуальности каждого ученика, к его потенциальной человеческой ценности. Общее – в понимании того, что десять или сто индивидуальных характеров, складов ума, верно направленных, создадут индивидуальность коллектива, нужную педагогу. Обе книги показывают, как возникает сложное взаимодействие: коллектив воспитывает своих членов и по мере их внутреннего роста сам меняется, устанавливает одни традиции и отказывается от других.

Черты сходства, которые мы находим в облике очень разных людей – Викниксора и Антона Семёновича Макаренко (говорю о нём как о герое «Педагогической поэмы»), – мне кажутся неслучайными. Незаурядное обаяние, внутренняя сила, всепоглощающее увлечение своим делом – это ещё не всё. Глубокий, мужественный, отнюдь не сентиментальный гуманизм свойствен обоим педагогам.

Они иногда мягки, иногда очень суровы. Средства достижения цели меняются в зависимости от многих условий – индивидуальности ученика, состояния коллектива, конкретного события. Но цель, содержание их работы – пересоздание людей – глубоко гуманистичны и неразрывно связаны с самыми важными, благородными задачами формирования социалистического общества, морального облика его членов.

Многие задачи руководитель Шкиды и руководитель колонии имени Горького решают по-разному, но часто их поиски идут в одинаковом направлении.

Словно ураган швырял шкидцев от одного увлечения к другому. То по ничтожному поводу возникала «буза», принимавшая гомерические размеры, то мальчиков охватывала повальная страсть к журналистике, и шестьдесят учеников выпускали шестьдесят газет, то возникала эпидемия азартных игр или воровства, то по ночам собирался тайный кружок для изучения политграмоты.

Не сдержанные той крепкой внутренней дисциплиной, которую талантливо, с огромным напряжением воли вырабатывал в своих воспитанниках Макаренко, часто неспособные противостоять дурным влияниям, шкидцы предавались без оглядки своим страстям. Не всегда Викниксор умел сдержать порывы своих учеников, иной раз не замечал вовремя опасности, грозившей коллективу, потому что сам был человеком увлекающимся и доверчивым.

Уменьшает ли это достоинства Викниксора как педагога? Вопрос не так прост. Конечно, плохо, если педагог не замечает каких-то важных процессов в школьном коллективе. Но в то же время его увлечения и его доверчивость (впрочем, не исключавшая и строгости, иногда чрезмерной, – тут тоже бывали увлечения) оказывали такое мощное облагораживающее влияние на учеников, что получался своего рода «компенсированный порок».

Эти качества привлекали к Викниксору сердца мальчиков, но иногда приносили и беды. Он представил классу нового воспитателя, «племянника Айвазовского», как очень хорошего человека. Шкидцы оказались проницательнее и в первый же час определили его: «барахло». Лишённый всякого человеческого достоинства, он вызывал у мальчиков брезгливость, пробуждал в них самые дурные инстинкты. Они издевались над воспитателем грубо и жестоко. Это развращало не стойкий ещё коллектив. Только случайно стал Викниксор свидетелем издевательства над «племянником Айвазовского», и с тех пор шкидцы его больше не видели.

Много беспомощных или приносивших вред педагогов прошло через Шкиду. Бесконечно трудным был подбор пригодных воспитателей. «Около шестидесяти халдеев переменила школа только за два года… Медленно, как золото в песке, отсеивались и оставались настоящие, талантливые, преданные делу работники. Из шестидесяти человек лишь десяток сумел, не приспосабливаясь, не подделываясь под «своего парня», найти путь к сердцам испорченных шкетов. И этот десяток на своих плечах вынес на берег тяжёлую шкидскую ладью, оснастил её и отправил в далекое плавание – широкое житейское море».

Десять из шестидесяти – удивляться тут, пожалуй, не приходится. Изображения плохих детских домов у Сейфуллиной, Пантелеева, Макаренко, Шарова показывают, что во многих из них пригодных воспитателей вовсе не было. И дело не только в «старозаветных дамочках» и недобросовестных или невежественных людях, случайно попавших на педагогическую работу, не только в «левых» педагогических теориях, хотя они очень навредили. Часто педагоги с опытом и самыми лучшими намерениями, но без дарования, терялись, встретившись с разношёрстной беспризорщиной, собранной «из тюрем, из распределительных пунктов, от замученных родителей, из отделений милиции». Неудивительно, что и Викниксор только после более или менее длительных проб сумел отобрать воспитателей, на которых мог бы опереться.

Ведь и теперь, в совершенно других исторических условиях, не в каждой школе встретишь коллектив педагогов, которые, дополняя и поддерживая друг друга, присматриваясь к индивидуальностям самых нормальных школьников, а не беспризорных, талантливо воспитывали бы гармонично развитых людей, помогали бы подросткам определить свои способности и стремления.

Объяснить это просто, быстро исправить труднее. Огромная потребность в педагогах приводит к тому, что приёмные комиссии в вузах не слишком тщательно выясняют, есть ли у поступающих способности к педагогической работе, уверенное желание посвятить ей жизнь. И учат студентов больше методике преподавания, чем методике воспитания. Серьёзной разработке основ социалистического воспитания положил начало Макаренко. Его почин был подхвачен, но и сейчас, говоря о методике воспитания, приходится чаще ссылаться на труды Макаренко, чем на более поздние, которые учитывали бы сегодняшние исторические условия.

Сочетание обучения с воспитанием – работа, в которой личное искусство и дарование педагога должны бы так же опираться на прочную научную базу, как, например, в медицинской практике, – вероятно, самое слабое звено педагогической науки.

Разумеется, воспитание – дело тонкое. Весь наш более чем полувековой опыт показывает, что только даровитый, самостоятельно думающий, увлечённый своим делом и ненавидящий рутину воспитатель может вести за собой школьников и хорошо оснастить их для плавания в житейском море. Обучение искусству воспитания не может полностью заменить призвания, но развить его, дать ему опору несомненно могло бы.

А между тем воспитателям, так же как Викниксору в двадцатых годах, все ещё приходится больше опираться на свою интуицию, чем на проверенные практикой и теоретически обобщённые методы.

Викниксор в педагогике был изобретателем и экспериментатором. Он пробовал то один, то другой способ воздействия. Но это не были пробы наугад. Викниксор, так же как Макаренко, чутко улавливал и особенности случая, требующего энергичного вмешательства, и настроение, состояние умов в школе.

Он непрерывно, напряжённо искал способы разбить круговую поруку шкидцев и построить из её осколков коллектив, который так же страстно стремился бы к добрым целям – к моральной и гражданской полноценности, к знаниям, – как прежде к бессмысленной бузе. Педагог понял, что большая часть школьных бунтов и срывов были проявлением повышенной, иногда почти истерической нервности – следствие ненормальных условий беспризорной жизни.

Янкель (Гришка Черных) обнаружил в незапертой кладовой табак и прибежал с этой вестью в спальню. Табак украли и спрятали. Викниксор обещал «принять меры», если виновники этого безобразия не будут найдены через полчаса. Их случайно выдал один школьник. И тут произошли две неожиданности. Первая – гнев шкидцев обрушился не на случайного доносчика, а на Янкеля, инициатора кражи. Вторая – Викниксор, сказав, что поступок мерзкий, за который надо выгнать всех до одного, огорошил виновников сообщением, что педагогический совет решил никого не наказывать.

Обе неожиданности значительны и связаны между собой. На Янкеля рассердились – значит, круговая порука дала трещину. Ещё не смогли устоять перед соблазном, но оказалось – сами шкидцы этого не ожидали, – что воровать противно. Викниксор не знал, что ребята обрушились на Янкеля, но, очевидно, почувствовал какой-то перелом настроения, искренность раскаяния, если отказался от возмездия, хотя вообще-то на кары не скупился.

Вот эта чуткость педагога, помогавшая ему каждый раз заново оценивать позицию, как сказал бы шахматист, и в сходных случаях видеть индивидуальные черты, определила выбор воспитательного хода – отказ от наказания.

Вероятно, Викниксор догадывался о том, что с превосходной точностью выразил позже Макаренко: «В педагогическом явлении нет простых зависимостей, здесь менее всего возможна силлогистическая формула, дедуктивный короткий бросок… Область стиля и тона всегда игнорировалась педагогической «теорией».

Ведь и в основе самой крупной бузы, охватившей однажды всю школу (шкидцы основали республику Улиганию и объявили беспощадную войну всем «халдеям»), Викниксор рассмотрел увлечение игрой в самостоятельное государство, а не злостное намерение. Уроки были сорваны, учитель арестован шкидцами. Но что-то, видно, показалось шкидцам не так. Развивать «беспощадную борьбу» не захотелось, и в тот же день в Улигании произошла «социальная революция», прежнее «правительство» арестовано и учитель освобожден.

Это изменение тона и стиля бузы по сравнению с прежними срывами показывало, что изменился тон и стиль коллектива. И снова Викниксор решил обойтись без наказания:

«Ребята, как мне стало известно, вы играете в гражданскую войну. Я знаю, что это интересная игра, на ней вы учитесь общественной жизни, это пойдёт впрок, когда вы окажетесь за стенами школы. Но все же, в конце концов, увлекаться этим нельзя. Надо учиться. У вас, как я знаю, произошла социальная революция. Поздравляю и предлагаю вам объединиться вместе с «халдеями» в один союз, в Союз Советских Республик».

Идею «республики», как формы коллектива, Викниксор начал осуществлять раньше. Он предложил шкидцам самоуправление: выборных старост по классам, спальням, кухне, ежедневных дежурных, назначенных старостами («Таким образом вы все постепенно будете вовлечены в общественную жизнь школы»). Совет старост вместе с воспитателями должен обсуждать все существенные вопросы жизни школы, а тройка контролёров проверять работу старост.

В колонии Макаренко похожие формы самоуправления привели к блистательному успеху. А в жизни Шкиды старосты и дежурные сыграли незначительную роль – в повести о них говорится немного. Тут, очевидно, дело в меньшей дисциплинированности и не столь четких формах организации, как у Макаренко. Другими путями шкидцы вовлекались в общественную жизнь. Важными оказались увлечение журналистикой и «подпольная комсомольская организация» для изучения политграмоты. Все эти свободные проявления инициативы школьников Викниксор осторожно и умело поворачивал в нужную ему сторону. Из своего рода журналистского буйства, когда каждый ученик издавал свою газету, Викниксор создал газету общешкольную, а из подпольных занятий – Юнком (кружок «Юный коммунар»), который стал главным авторитетом в решении этических вопросов, хотя иногда его руководители и сами срывались.

Может показаться парадоксальным: коллектив Шкиды сплавлялся под влиянием бурных взрывов нечистых страстей и печальных происшествий.

В сущности, это не парадоксально, а естественно. В новой обстановке, в новом кругу интересов, созданных школой, у подростков восстанавливалось душевное здоровье. Случайные возвраты к пережитому в беспризорных скитаниях, ко всему нечистому – будь то воровство или мутный азарт – вызывали уже отвращение, выражавшееся страстным, порой истерическим взрывом. Это был гнев на своё слабоволие и гнев на зачинщиков-искусителей, а в конечном счёте – радость избавления и чувство окрепшего во взрыве товарищества.

Так было в истории с кражей табака, так было с Улиганией, и особенно ясно это проявилось в эпопее с «великим ростовщиком» Слаёновым, который сложными спекуляциями закабалил Шкиду и заразил её страстью к азартным играм.

Карты, проигрыши хлеба и сахара – вы помните, как в лихорадке азарта едва не развалился коллектив, созданный Макаренко. В Шкиде было то же самое. Карты потянули за собой возвращение всего, что огромной работой педагогов изживалось и в Шкиде и в колонии имени Горького, – жадности, воровства, эгоизма. И там и здесь с этим злом разделались резким ударом – в колонии имени Горького удар был организован воспитателем, в Шкиде – самим коллективом, которому стал отвратителен «великий ростовщик» Слаёнов. Этот мальчик, разбогатев на внутришкольных спекуляциях, обобрав товарищей, стал помыкать ими как рабами. Он пересолил – и вызвал возмущение. Избитый, Слаёнов бежит из школы. Он – один из немногих, не поддавшихся воспитательному воздействию школы, оставшихся равнодушными к тональности коллектива и едва его не погубивших.

Один из немногих, но не единственный. Макаренко писал по поводу ухода из колонии Осадчего, упорного антисемита, что убытки и брак неизбежны во всяком производстве. Однако Викниксор и Макаренко упрямо, до конца боролись за каждую детскую душу и судьбу.

«Не может быть, что в пятнадцать лет мальчик безнадёжен… Что-то не использовано, какое-то средство забыто», – размышляет Викниксор о неисправимом воре Долгоруком. И он без устали ищет забытые средства…

Для Викниксора и для Макаренко всегда опасным моментом был приход новичков, ещё не прошедших первичной воспитательной обработки. Из-за них нередко весь коллектив терял с огромным трудом обретённую тональность и скатывался почти к исходным позициям.

Долгорукий был опасен для Викниксора и созданного им коллектива (так же, как некоторые герои «Педагогической поэмы» для коллектива Макаренко) не только тем, что воровал сам – он был микробом, возбудившим эпидемию воровства в школе. Шкидовское воспитание ещё не выработало стойкого иммунитета. Оно пока сказывалось в том – и это уже немаловажно! – что после каждого срыва старым шкидцам было «муторно и противно».

Долгорукий и его подручные по кражам стали нетерпимы в коллективе. И тогда Викниксор вспомнил, какое средство им забыто: воспитание физическим трудом – то, с чего начал Макаренко.

Последовал сложный педагогический ход, вернее – комбинация из нескольких ходов. Своей единоличной властью Викниксор решил отправить Долгорукого и двух его «сламщиков» (один из них старый шкидец) в загородный сельскохозяйственный техникум. Этим коллектив избавлялся от микроба, вызывавшего эпидемию краж, а упорным ворам предоставлялся ещё один шанс выйти в люди.

Но провел свое решение Викниксор не диктаторским методом, к которому часто прибегал (как иногда и Макаренко, несмотря на самое широкое самоуправление колонистов), а демократическим. «Викниксор, любивший оригинальное, залез в глубокую древность, вытащил оттуда остракизм и сказал: «Шкидцы, вот вам мера социальной защиты, вот средство от воров…»

Тайное голосование показало, что остракизму надо подвергнуть даже не троих любителей краж, а пятерых. И то, что решение было принято самими шкидцами, укрепило коллектив, – вот ещё один важный результат комбинации Викииксора. Но оказалось, что она была задумана во всём правильно: и парни в техникуме выправились!

Постепенно меняется характер увлечений Шкиды. Ещё проявляются иной раз привычки беспризорной жизни, например в «лотерее-аллегри». Это своего рода спекуляция, но уже почти шуточная, почти пародийная, обратившаяся в игру. Бывают изредка и случаи воровства, но уже не среди старших шкидцев, а у новичков.

У старших появились другие интересы – их охватывает страсть к литературе, они увлекаются изучением политграмоты. Они борются за подходы к комсомолу также страстно, как колонисты Макаренко, но их борьба проявляется в других формах («подпольный» кружок и выросший из него Юнком). Организуется театр. Спектакль в Октябрьский праздник и связанные с ним хлопоты приносят много радости и веселья. Вот куда теперь направлена энергия, которую шкидцы прежде щедро расходовали на бузу. Приглашены родители, гости. Шкидцы, пожертвовав для этого свой паёк, угощают гостей ужином, гордо притворяясь сытыми.

И другое торжество – экзамен (по тогдашнему названию «учёт»), Викниксор здесь снова проявил свой талант воспитателя: он превратил экзамен в праздник. Этому и сегодня стоит поучиться! Учебная подготовка шла серьёзно, но без спешки и нервной зубрежки, которая изматывает школьников. С азартом украшали зал, весело встречали гостей, выпустили экстренный номер школьной газеты тут же, во время «учёта».

Все это опять заставляет вспомнить «Педагогическую поэму» – спектакли колонистов, «праздник первого снопа». Конечно, в колонии Макаренко торжества проходили организованнее. Дисциплина была не та, обдуманнее все детали праздника, к тому же колония была богаче и людьми и материальными возможностями…

Задорная молодая повесть двух бывших шкидцев написана весело, с юмором, иногда и с иронией – даже в автохарактеристиках и в обрисовке героев, которых авторы горячо любят; вспомним хотя бы, как Викниксор уверял, что его стихам завидовал Блок, а вот теперь он почему-то разучился их писать.

Весёлая книга, но и очень серьезная в существе своем. Её художественная подлинность подтверждена появившейся на несколько лет позже «Педагогической поэмой».

Мы видели, что многим переломным моментам в жизни школы имени Достоевского, в истории подъемов и срывов коллектива можно найти более или менее близкие соответствия в повести Макаренко.

Своего рода параллельность «Республики Шкид» и «Педагогической поэмы» – результат не только близости жизненного материала, который наблюдали авторы, но и общности их идейных позиций.

Книги, совершенно различные по своей художественной индивидуальности, написанные с разных углов зрения, но с одинаковой реалистичностью, работают в одном направлении: утверждают прогрессивность и действенность методов воспитания, найденных талантливыми советскими педагогами. Им удалось преобразить людей, испорченных беспризорной жизнью, вырастить активных, чистых сердцем людей и граждан.

Сходство в истории двух коллективов, изображённых очень разными писателями, – проявление типичности процесса. Судьба детей, которые в капиталистической стране почти неизбежно погрязли бы в преступлениях, погибли бы морально, в нашем обществе оказалась оптимистичной.

Не сравнивая ни принципиального значения, ни художественных достоинств «Республики Шкид» и «Педагогической поэмы», мы вправе сказать: обе книги показали огромную силу воздействия советского общества, в первые годы его становления, на моральный облик самых трудновоспитуемых людей того времени – «малолетних преступников» по буржуазной терминологии, «социально запущенных детей» по советской терминологии 20-х годов.

Известно, что как раз А. Макаренко, несмотря даже на любовь и огромное уважение к Горькому, который писал ему о своем восхищении «Республикой Шкид», отозвался о повести резко отрицательно (как и о «Правонарушителях» Сейфуллиной). Это может показаться неожиданным, но психологически совершенно понятно. Именно то, что сближает «Республику Шкид» с «Педагогической поэмой», должно было отталкивать Макаренко. Ведь он решал те же проблемы, что Викниксор, но на более высоком уровне педагогической техники, изобретая другие, более совершенные, более пригодные для «массового» воспитания беспризорных педагогические методы. Естественно, что Макаренко с его огромным, выстраданным в напряжённом труде опытом и великолепными достижениями воспринимал работу Викниксора (а тем более Мартынова, героя Сейфуллиной) как кустарничество. Его, вероятно, раздражали и неточность методов и ошибки Викниксора, его увлечения, иногда наивные и очень далёкие от собранности, огромного волевого напора, характерных для Макаренко. Викниксор, человек совсем другого склада, был, очевидно, несимпатичен Макаренко.

Психологически всё это понятно, но всё же невозможно согласиться с тем, что повесть Г. Белых и Л. Пантелеева «есть добросовестно нарисованная картина педагогической неудачи».

С. Маршак в предисловии к переизданию после долгого перерыва «Республики Шкид» справедливо пишет: «Если бы деятельность этой школы была и в самом деле всего только «педагогической неудачей», её вряд ли поминали бы добром бывшие воспитанники. Но, пожалуй, ещё больше могут сказать о Шкиде самые судьбы взращенных ею людей… Среди бывших питомцев Шкиды – литераторы, учителя, журналисты, директор издательства, агроном, офицеры Советской Армии, военный инженер, инженеры гражданские, шофёр, продавец в магазине, типографский наборщик. Это ли педагогическая неудача?»

К этому остается только добавить, что и в наше время повесть по-прежнему вызывает живой интерес огромного количества читателей: триста тысяч экземпляров, вышедшие в шестидесятых годах, были так же быстро раскуплены, как первые издания, и книгу снова нельзя найти на прилавках книжных магазинов.

3

Писательская индивидуальность Пантелеева ещё не очень ясна в «Республике Шкид»: ведь книга написана двумя авторами. Но найти черты, характерные для более поздних произведений писателя, помогают несколько очерков о «халдеях» – педагогах Шкиды, которые Пантелеев опубликовал отдельно. Собранные в книге очерки показали, что в первых же своих произведениях Пантелеев был превосходным портретистом.

Портреты скорее графические, чем живописные – они отчётливы, лаконичны, иногда немного шаржированы. Всего несколько штрихов, но острохарактерных, отобранных художником с приметливым глазом, и притом очень эмоциональных – ни один портрет не оставляет читателя равнодушным. Перед нами галерея типов, то смешных или отвратительных, то трогательных или вызывающих уважение. Пантелеев не описывает человека, а показывает его в работе, чаще всего в первый день прихода в школу. Шкидцы и читатели знакомятся с педагогом одновременно.

Время зарисовки выбрано очень удачно: шкидцы, конечно, внимательно присматриваются к новому педагогу и, допытываясь, что он за человек, пускают в ход весь арсенал мальчишеской сообразительности и «подначки». Педагог пытается сразу завоевать авторитет или симпатию и попадается на удочку шкидских проделок. Характер «халдея» проясняется быстро – большей частью для этого достаточно одного эпизода. Портрет получается не очень разработанный в деталях, но резко очерченный. Отношение шкидцев к педагогу, которого они испытывают, определяет и эмоциональное отношение читателя к герою рассказа.

Пока речь идет о смешных, но неопасных людях – малограмотных старушках или девушках, решивших в погоне за пайком стать педагогами, – зарисовки не злы, они ироничны. А когда приходит преподаватель политграмоты, который путает империализм с империей, или обжора, который в тот голодный год посвящает первый урок географии воспоминаниям о петербургских ресторанах, портреты уже не только забавны – они сатиричны.

Многие литературные зарисовки «халдеев» ближе к очерку, чем к рассказу. Но вот трогательный образ ботаника – сердечного, неприспособленного к жизни человека, влюблённого в магнолии и совсем не разбирающегося в шкидских проделках, иногда злых и грубых. С ним подружился Лёнька Пантелеев, а шкидцы изводят обоих. История этой своеобразной дружбы потребовала уже новеллистической разработки. Сюжет, правда, только намечен, но рядом с любовно сделанным портретом педагога зарисованы образы людей, с ним соприкасающихся – шкидцев. Характеры раскрываются во взаимодействии – и рассказ о ботанике становится в то же время рассказом о Лёньке Пантелееве.

Очерки о «халдеях» интересно читать и сегодня, – в них проступают черты того переходного, неустановившегося времени, когда старое причудливо переплеталось с новым. Они важны и для литературной биографии Пантелеева: талантливо и упорно он искал средства выразительности самые ёмкие, самые подходящие для его темы и для характера его дарования. Читатель, даже не знающий более поздних и зрелых произведений Пантелеева, заметит черту, важную для понимания его писательской индивидуальности, – сдержанную, словно бы застенчивую, нежность к людям высоких душевных качеств.

Пантелеев умеет разглядеть человека под разъедающей его душу коростой грубости, примитивного себялюбия, аморальных поступков – всего, что нажито беспризорным детством. Пробуждение человека, его благородной сущности, освобождение от грязи, наросшей под влиянием случайных условий детства, – это, пожалуй, самая важная тема рассказов и повестей Пантелеева о беспризорниках.

4

Она лежит и в основе повести «Часы», написанной после «Республики Шкид», и очерков о «халдеях», – повести о том, как изменяется сознание человека в социалистическом обществе. Это одна из генеральных тем всей нашей литературы, всегда волнующая, всегда возбуждающая мысль. Поверхностное или холодное, фальшивое или паточное её решение раздражает особенно сильно именно потому, что тема эта так важна. Читателей радует, когда писателю удается найти и с достаточной художественной силой выразить характерные для эпохи сдвиги сознания и жизненных целей.

…Жил в деревне мальчик-батрак. Он рано почувствовал на себе кулацкую жадность и кулацкий обман. В первые послереволюционные годы у мальчика родилась мечта – свой конь, статный, серый в яблоках. Это было мечтой об освобождении от рабства, о возможности жить своим трудом, работая на себя.

Мальчик подрос и пошёл в Донбасс, в шахту, зарабатывать деньги на коня. Он работал месяц за месяцем, год и другой, мечтая о коне. Парень женился, заработки росли, и настал день, когда оказалось, что деньги на коня есть в избытке и можно уезжать.

Но он остался. Новый инструмент, появившийся в шахте, – отбойный молоток – стал важнее и дороже коня. Новые интересы работы в коллективе оттеснили выцветшую мечту. Оказалось, что она задержалась в сознании только как привычка. Когда настало время её осуществить, человек понял, что ему вовсе не нужен посторонний повод для работы в шахте, что эта работа сама стала для него самым интересным и важным делом. Прежняя мечта заменилась новой. Что это была за мечта и как она стала реальностью, хорошо известно: я рассказал биографию шахтёра Стаханова.

Какое же это всё имеет отношение к Пантелееву и рассказу «Часы»?

Дело в том, что жил другой мальчик – Петька, беспризорник. У него была мечта – стать знаменитым налётчиком. Вот об этом мальчике и написал Пантелеев.

Петьке повезло: прямо в руки без всяких усилий – а это редко бывает в трудной жизни вора – попались золотые часы. Но в тот самый день, как мальчик стал обладателем такой огромной ценности, милиция отправила его в детский дом.

Появилось важное дело – спрятать часы, чтобы забрать их, когда удастся удрать. Сколько было забавных приключений, сколько ловкости, изобретательности пришлось проявить, чтобы хорошо запрятать часы! Но только закопал их Петя во дворе, как привезли уйму дров и завалили ими двор. Теперь нельзя бежать – ведь часы удастся достать, только когда сожгут все дрова.

Идёт жизнь в детском доме своим чередом, заводятся знакомства с товарищами. Но всё это между прочим – главная мысль о часах. И вдруг удача – устроили субботник: нужно перетащить дрова в сарай. Обрадовался Петька, стал распоряжаться субботником и так здорово наладил дело, что его выбрали хозяйственным старостой детского дома. Но на дворе всё же остался запас дров до весны, часы достать не удалось. А пока Петьке, чтобы справиться с хозяйственными записями, пришлось учить дроби. Он подогнал учение, перешёл в старший класс: если неправильно будет записывать, пожалуй, другого старосту выберут и не он будет распоряжаться дровами.

Встретился ему случайно пьяница, у которого часы украл. Над ним товарищи Петьки стали издеваться.

«А Петьке стыдно было. Стыдно было, что у пьяного часы украл. Сам удивился: что за чёрт? Что такое случилось? Откуда такое – стыд?.. Непонятно!

А время шло, весна подходила, снег таял, и вместе со снегом дрова на дворе таяли.

Вышел раз Петька во двор, поглядел, а там дров совсем пустяки – сажени две.

Испугался Петька.

«Ох, – думает, – скоро уж! Скоро копать надо».

В тот же день встретил Петька в коридоре Фёдора Иваныча и говорит:

– Весна, Фёдор Иваныч, подходит. Тепло уж становится. Пожалуй, можно и не топить в классах? А?

– Так, – сказал Фёдор Иванович. – Можно и не топить.

И стал Петька дрова экономить. Скупо стал отпускать дрова. На кухню только. На прачечную.

И каждое полено считал. И все удивлялись».

Оказалось, что нет уже мечты о часах, на которые столько сил потрачено, ушла она безвозвратно. Нехотя достал Петька часы, когда дрова кончились. Тяжёлые они оказались, карман оттянули. А тут случай бежать. Отправили покупать краски.

Идёт Петька по улице, бежать ему совсем не хочется – столько дела нужного в детдоме, и на сегодня дела и на завтра.

«Господи! – думает. – За что мне такая обуза? За что мне такое несчастье в кармане носить?!»

И не убежал Петька, а часы отдал девочке – случайно познакомился с дочерью того пьяницы, у которого украл их.

Эту биографию рассказал Л. Пантелеев в повести «Часы».

И, прежде чем говорить о литературных особенностях работы Пантелеева, о находках и удачах в повести, хочется сказать главное: замечательно совпадение реальной биографии шахтера Стаханова и вымышленной биографии беспризорника Петьки.

Как ни разно проходили заполненное тяжёлым трудом батрака детство Алексея Стаханова и искалеченное, тонувшее в грязи базаров и воровских притонов детство Петьки, оба они пережили одинаковый кризис: крушение старой мечты и рождение новой.

В этом сопоставлении особенно ясно чувствуется типичность, большая правда найденной Пантелеевым черты нашей эпохи: изменение мечты, переход от заботы о личном, отдельном благополучии к слиянию своих интересов с общественными. Работа в советском коллективе шахты изменила мечту и направление жизни батрака Стаханова. Трудовая жизнь в советском детском доме изменила мечту и направление жизни беспризорника Петьки.