Текст книги "Воспитание поколений"

Автор книги: Александр Ивич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 28 страниц)

Петя

       взял

              варенье в вазе,

прямо в вазу мордой лазит.

Грязен он, по-моему,

как ведро с помоями.

А из главы, посвященной мальчику-пролетарию, мы узнаем, что:

Сима чистый,

                    чище мыла.

Мылся сам,

                 и мама мыла.

Когда щенок укусил Петин пончик,

Петя,

        посинев от злости,

отшвырнул щенка за хвостик.

А Сима, получивший от отца «что-то вроде леденца»,

Взял конфету из-за щёк.

– На, товарищ!

                       Ешь, щенок!

Дидактический вывод:

Узнаётся из конфет,

добрый мальчик

                        или нет.

А объяснение различного поведения – в социальном положении семей:

Дрянь и Петя

                    и родители:

общий вид их отвратителен.

Ясно

       даже и ежу —

этот Петя

              был буржуй.

Так кончается первая глава, а концовка второй:

Птицы с песней пролетали,

пели:

        «Сима – пролетарий!»

Параллельность сюжетных положений и характеристик определяет композицию «Сказки». А изобразительные средства в главах, посвящённых буржую Пете и пролетарию Симе, во многом различны.

Общее для них – фантастический элемент. Но и он выражен не одинаково. Главы, посвящённые Пете, построены на гиперболе. Петин папа «в лавке сластью торговал» и жил один в пятиэтажном доме.

Сам себе под вечер в дом

сто пакетов нес с трудом,

а за папой,

                друг за другом,

сто корзин несёт прислуга.

Кульминация комической гиперболы – поведение Пети в универмаге, где он, покончив со всеми сластями и закусками, сожрав четыре пуда соли и консервы вместе с банками, съедает гири, весы, железный шкаф и лопается, принявшись за велосипедную шину.

Гипербола для Маяковского здесь средство сатирической характеристики. Её нет в главах, посвящённых положительному герою – Симе.

Своего рода плакатность изображения Пети и его отца связана со всем опытом политической, агитационной поэзии, накопленным Маяковским в предшествующие годы. Внутреннее родство «Сказки» с «Окнами РОСТА» несомненно, хотя и не бросается в глаза: то, что в «Окнах» распределено между рисунком и текстом, в «Сказке» перенесено полностью в текст. Обычная схема «Окон» – сатирический рисунок, шарж (а шарж – всегда гипербола) и подпись – броский лозунг. В «Сказке» шаржированный портрет буржуя и его сына дан не рисунком, а стихами. Лозунги замещены дидактическими строками, подводящими итог поведению героев в параллельных сюжетных ситуациях.

Главы, посвящённые Симе и его отцу, тоже в известной мере плакатны. Поэт даёт прямые противопоставления – безделью и обжорству Пети, его жадности противопоставлены доброта и деловитость Симы, а отвратительному облику отца Пети («Очень толстый, очень лысый, злее самой злющей крысы») – образ залихватского кузнеца, отца Симы («Симин папа всех умнее, всё на свете он умеет»).

Плакатность, остросатирическая, когда речь идёт о семье буржуев, разумеется, совсем иная в главах, посвящённых Симе и его отцу. Она здесь проявляется только в обобщённости характеристик героев, прямой противопоставленности этих графически чётких типовых характеристик тем, которые даны буржую и его сыну. А сюжетные эпизоды глав о Симе написаны в тональности, близкой к лирической, и пронизаны мягким юмором. Параллельность, противопоставления сохраняются и здесь:

Ощетинивши затылки,

выставляя зубы-вилки

и подняв хвостища-плети,

подступают звери к Пете.

А к Симе приходит верблюд со штанами и курткой:

Чтобы их тебе принесть,

сам

      на брюхе

                    выстриг шерсть.

Щенок, который звал зверей наказать обидчика Петю,

Симе лапу подает.

– Спасибо

                от всей щенячьей души!

Единственный эпизод, которому нет аналогии в Петиных похождениях, – появление октябрят, принимающих Симу в компанию. Этим подчёркивается одиночество буржуя, который всем противен, всем надоел. Недаром милиционер жалуется: «Сущий ад – дети этих буржуят».

Параллельные сюжетные линии связываются в заключительной главе – опять не встречей героев, а тем, что к октябрятам, которым нечем посолить испеченную в костре картошку, падают с неба два мешка соли, а затем и все лакомства, съеденные Петей. Так снова обыгрывается чудовищная сила взрыва, разорвавшего маленького буржуя.

Если считать аллегорией то, что маленький буржуй лопнул и всё, чем он набил пузо, попадает к пролетарским детям, – то она, пожалуй, для малышей сложна. Но весьма возможно, что аллегория и не лежала в замысле вещи, а возникла из сюжета как бы самопроизвольно. Во всяком случае, Маяковский её никак не подчёркивает и в дидактическом заключении стихотворения говорит о другом:

Сказка сказкою,

                        а вы вот

сделайте из сказки вывод.

Полюбите, дети, труд —

как написано тут.

Защищайте

                 всех, кто слаб,

от буржуевых лап.

Вот и вырастете —

                             истыми

силачами-коммунистами.

Таким образом, политическую сказку Маяковский приводит к этическому лозунгу, определяющему нормы поведения советских детей.

Как все агитационные стихи Маяковского, и это произведение прочно связано с политической и бытовой обстановкой того времени, когда поэт работал над ним. Были годы нэпа, и хотя победа пролетариата определилась окончательно, но в стране ещё шла острая классовая борьба. Детей буржуазного воспитания было тогда немало в городах. Восстанавливалось хозяйство, но быт рабочих ещё был трудным.

Приметы времени, которые даны в «Сказке», резко отличаются от нынешних социальных и бытовых условий. Это привело к тому, что некоторые строки вызывают у сегодняшних детей вопросы, которые требуют разъяснений.

Но в то время, когда появилась «Сказка», значение её было очень велико. Убеждение работников Госиздата, будто стихотворение сложно для детей, опиралось не на проверку восприятия его малышами, а на распространенный тогда предрассудок, будто стихи Маяковского вообще непонятны – не только детям, но и взрослым. Ведь заявила же Библиотечная комиссия, что не всё понятно её членам в стихах «Прочти и катай в Париж и в Китай».

Предрассудок этот очень печально отразился на судьбе «Сказки» – она почти не дошла к читателям как раз тогда, когда была им нужнее всего. При жизни Маяковского «Сказка» была издана всего один раз в количестве 10 тысяч экземпляров. Конечно, тиражи детских книг были тогда значительно меньше нынешних, но всё же произведения Чуковского, Маршака выходили за те же годы в количестве 100–200 тысяч экземпляров и даже действительно совсем непонятные детям стихи Шарова «Здравствуй, жизнь!» были изданы в пятидесяти тысячах экземпляров.

И всё же «Сказка» сыграла роль в развитии нашей детской литературы. Поэты её прочли. Они увидели, что на социальные и политические темы можно писать доступные детям весёлые сюжетные произведения. Они увидели, что в работе над такими стихами можно опираться на фольклор. А руководители детского чтения, редакторы (если не говорить о тех, кто вообще был против современной темы в детской литературе и, в частности, не принимал поэзию Маяковского) увидели, что прежние неудачи политических стихов для детей объяснялись либо попытками выразить сложную тему в примитивных формах, либо неудачами в поисках художественных средств, которые были бы пригодны для выражения новых тем и отвечали особенностям восприятия детьми поэтических произведений.

2

Все стихи, которые писал Маяковский для детей, – о современности. В одних преобладает политическая тема в других – моральная, и больше всего произведений посвящено труду – воспитанию уважения, любви к нему, стремления делать что-то нужное, полезное.

Но такое разделение условно: часто в стихотворении присутствуют все перечисленные темы. Это отчётливо видно в стихотворении для самых маленьких «Гуляем» – подписях к рисункам. Стихи должны были называться «Каждому Пете и каждому Васе – рассказ о рабочем классе» (этот заголовок сохранился только в издательском договоре). Работая над стихотворением, Маяковский расширил первоначальный замысел.

Поэт затеял непринуждённую беседу с читателями (вернее, слушателями, ещё не умеющими читать) на многие важные темы. Он как бы воспроизводит в лаконичных словесных рисунках разнообразные впечатления, которые получает ребёнок на прогулке. А потом разъясняет их содержание, их внутренний смысл, побуждая малыша на завтрашней прогулке уже иначе, заинтересованнее, с новым пониманием смотреть на всё, что встречается ему по пути. Недаром после первой вступительной строфы («Вот Ваня с няней. Няня гуляет с Ваней») поэт словно призывает ребёнка внимательно разглядывать всё, что попадает в поле его зрения, напоминая, что каждый человек и каждый предмет обладает своими, только ему присущими особенностями:

Вот дома,

              а вот прохожие.

Прохожие и дома,

                          ни на кого не похожие.

(Курсив мой. – А. И.)

Следующая подпись уже вводит ребят в советский мир. Она посвящена красноармейцу. Особенность этой строфы, так же как и следующих, в том, что после короткого разъяснения рисунка («Вот будка красноармейца. У красноармейца ружьё имеется») сразу же идёт характеристика изображённого:

Они храбрые.

                    Дело их —

защищать

               и маленьких

                                 и больших.

Примерно так же построена и следующая строфа, посвящённая Московскому Совету. А остальные строфы (их ещё девять), сохраняя то же внутреннее строение, связаны между собой плакатно-отчётливым противопоставлением каждой картинки следующей, смысла одного изображённого в стихах и рисунке явления смыслу другого. Этот способ противопоставления уже блистательно использован был Маяковским в стихотворении «Что такое хорошо и что такое плохо», о котором речь пойдёт дальше.

Первое противопоставление как бы даёт разрядку, отдых после принципиально важных строф о красноармейце и Моссовете. Описывается чистый кот и грязная собака. Из описаний вывод:

Все

      с уважением

                         относятся к коту

за то, что кот

                    любит чистоту.

…………………………………………….

Собака

           бывает разная.

Эта собака

                 нехорошая,

                                  грязная.

Следующая пара строф снова возвращает читателя к политической теме. В первой говорится о церкви и высмеиваются старухи, которые ходят туда.

А на следующей картинке, как узнаем из текста, – дом комсомольцев. «Они – умные: никогда не молятся» (ср. с «Они храбрые» – о красноармейцах). Вывод:

Когда подрастёте,

                          станете с усами,

на бога не надейтесь,

                                работайте сами.

Потом буржуй противопоставляется рабочему – опять в отчётливо плакатной манере. Признак буржуя – пузо, его занятие – есть и гулять.

Он ничего не умеет,

и воробей

               его умнее.

А описав рабочего, поэт призывает: «Подрастёшь – будь таким».

Следующая строфа посвящена мужику, которого «уважать надо», потому что:

Ты краюху

                в рот берёшь,

а мужик

            для краюхи

                              сеял рожь.

Здесь прямое противопоставление соседних строф нарушено: одной строфе о буржуе противопоставлены две – о рабочих и о мужике.

И, наконец, в последней паре строф даме-бездельнице противопоставляется няня.

Чёткость и неизменность композиции строф облегчают малышу усвоение стихотворения. Первая строка каждой строфы заставляет его всмотреться в рисунок, а перелистав три-четыре страницы, он потом уже всякий раз ждёт объяснения рисунка, его значения.

В неизменности построения строф нет однообразия – это чёткость того же рода, что чёткость ритма или рифмы. По содержанию, по образам каждая строфа не похожа на соседние. И, что особенно важно, меняется характер изложения, его тональность.

Поэт объясняет, почему надо хорошо относиться к мужику, к няне, быть таким, как рабочий. Тема этих строф – труд, тональность их, так же как строфы о красноармейце, серьёзна и уважительна по отношению к героям рисунка. Строфы о богомольных старухах, буржуе и о даме-бездельнице – плакатно-сатирические. Их поэтическая тональность так же резко противопоставлена тональности соседних строф, как содержание рисунка. Иначе говоря, смене внешних впечатлений сопутствует смена настроений. Перебивка серьёзных строф шуточными и сатирическими создаёт разнообразие впечатлений, которого требует малыш, гуляя по книжке с картинками.

3

Для дошкольников написано и самое знаменитое детское стихотворение Маяковского – «Что такое хорошо и что такое плохо». Вот уже почти полвека дети, ещё не знающие грамоты, слушают его и повторяют наизусть.

На первый взгляд стихи традиционны для детской литературы – даже не советской, а старой. Они откровенно дидактичны. Их тема как будто отнюдь не нова – ведь разговор с ребятами о чистоте, аккуратности, прилежании – и в стихах, и в прозе – не сходил со страниц детских книг и журналов с тех пор, как они существуют.

И в то же время это произведение новаторское в самых важных, характерных его чертах.

Дидактика дореволюционной детской поэзии чаще всего сводилась к вялому нравоучению, кое-как зарифмованному. Его ритмической монотонности соответствовали бедность образов, невыразительность содержания. Если стихи несколько возвышались над уровнем топорных ремесленных поделок, их авторы всё же не могли преодолеть инерции снисходительного сюсюкающего поучения и массового применения уменьшительных форм существительных.

Новаторы детской поэзии, отказавшись и от сюсюканья и от скучного нравоучения, стремились выразить дидактический смысл произведения в занимательном сюжете – в стихах, герой которых возбуждал бы у ребят стремление к подражанию, или в весёлых, позже и в сатирических стихах.

Поиски привлекательного героя, ровесника читателей, на первых порах были не очень удачны. Даже самые реалистические герои появлялись перед читателями в обстоятельствах исключительных, редко встречающихся в жизни. В этом нет ничего плохого, если образ героя романтичен, написан сильно, темпераментно. Тогда он возбуждает воображение читателя, привлекает его любовь, может служить высоким примером для подражания и в обстоятельствах не слишком исключительных.

Но такого рода детским стихам начала 20-х годов как раз и не хватало либо романтики, либо жизненности.

Два примера.

В детском журнале «Барабан» А. Жаров напечатал стихотворение «Командировка Хуана» (1925). Герой произведения – испанский пионер Хуан – пробирается на пароход, гружённый оружием, и очень решительно предлагает кочегарам «сделать течь». Кочегары без споров и размышлений беспрекословно подчиняются малышу: едва кончил Хуан свою политическую речь-приказ, они отвечают:

Будет сделано. Конец.

Мы согласны, значит… —

и подтверждают согласие делом. Пароход тонет, а Хуан с кочегарами благополучно отправляется в гости к неграм в Африку.

Романтики здесь сколько угодно, но совершенно оторванной от жизни. Ни один разумный пионер не поверит, что взрослые так вот и выполнили приказ мальчика, распорядившегося потопить пароход. Хуан не станет примером для подражания: читатель знает, что не встретятся ему в жизни подобные обстоятельства и никогда не удастся ему, если бы они встретились, так руководить взрослыми.

Другое дело, если бы Жаров писал не псевдореалистическое стихотворение, а фантастическую сказку. Иван-царевич, совершающий отнюдь не реалистические подвиги, может стать примером для подражания: образ его поэтичен и допускает полёт воображения читателя не только в сферу фантастики, но и в область поступков, реально для него, читателя, возможных. Образ Ивана-царевича воспитывает отвагу, самоотверженность, благородство, потому что ясно выражен его характер, обусловливающий поступки. У Хуана характера нет – есть только поступок. Его рационалистичный, надуманный образ никого не может воспитать. Малыш, пусть неосознанно, требует: сказка так сказка, а «правдашнее» так уж такое правдашнее, в которое он поверит.

Другой случай. Е. Данько написала стихотворение «Настоящий пионер» (1924). Герой его, Петя, во время наводнения спасает тонущего малыша. Тема драматическая, но стихи не волнуют: слишком легко всё дается герою. Не чувствуется ни опасности, ни подвига, ни борьбы за жизнь тонущего ребёнка. Читатель не беспокоится ни за Петю, ни за малыша, уверен, что всё кончится благополучно, и спасение утопающего кажется ему не опаснее, чем плавание в бассейне. Впечатление излишнего спокойствия усиливается однообразием, некоторой скованностью ритма. Стихи рассудочны. Романтики в изображении подвига – ни малейшей.

Многие авторы, как и Е. Данько, пробовали в начале 20-х годов выразить дидактическую идею в сюжетных стихах, посвящённых исключительному, героическому поступку, который должен служить примером поведения для читателей. Но слишком явно развитие сюжета и обрисовка характера героя подчинялись воспитательной цели, которую ставили себе авторы. Иначе говоря, сюжет, образы были лишены подлинной жизненности, реалистичности и в то же время «приземлены», не романтичны.

Удачнее были в те же годы весёлые стихи – прежде всего великолепный «Мойдодыр» К. Чуковского (1923). Это стихотворение тоже откровенно дидактическое. Но его нравоучение так естественно, непринуждённо заключает весёлую фантастическую сказку, несущуюся в стремительном темпе, в задорном плясовом ритме, сказку, насыщенную игрой словом, вещами, звуком, что поучение с разбегу воспринимается тоже как забавная игра. Оказывается, нет занятия веселее, чем «мыться, плескаться, нырять, кувыркаться…».

Опять-таки малышам удобнее перенести в реальные жизненные отношения события фантастической сказки (разумеется, если она насыщена конкретными, знакомыми, интересными детям деталями), чем события, возможные в действительности, но не питающие воображение, фантазию и в то же время мало связанные с личным жизненным опытом ребят, как, например, деловито описанное стихами спасение утопающего.

Мыться детям приходится каждый день, и когда поэт превращает купание в фантастическую игру с ожившим умывальником, игру, в которой принимают участие все окружающие ребёнка вещи, то это возбуждает воображение малыша, легко укладывается в сознании и может влиять на его поведение.

Итак, фантастическая сказка с реалистическими деталями (Маяковский в таком плане решал политическую тему в «Сказке о Пете…») или рассказ о героическом поступке – вот два способа выразить дидактическую идею, которыми чаще всего пользовались поэты на заре советской детской литературы.

Но возможен был иной и не менее плодотворный путь – поэтический рассказ без всякой фантастики и героичности, полностью опирающийся на каждодневный опыт ребёнка.

Первая очень принципиальная удача на этом пути – стихотворение Маяковского «Что такое хорошо и что такое плохо».

Дождь, грязь, мыло, книжица, мячик, ворона, рубаха, валенки, калоши – все явления природы и предметы, которые появляются в «Что такое хорошо и что такое плохо», знакомы даже самым маленьким слушателям, привычны для них. Существуют они в стихотворении не сами по себе, а в их «взаимоотношениях» с читателем, причём малыш выступает везде (разумеется, кроме строк, посвящённых дождю и солнцу) как активно действующая сила: он поступает хорошо или плохо по отношению к предмету, который служит опорой строфы.

Он бьёт слабого мальчишку или защищает его, рвёт книжицу или «тычет в книжку пальцем», убегает от вороны или «спорит с грозной птицей», лезет в грязь или чистит валенки. Не только предметы знакомы малышу, но и действия, о которых идёт речь в стихотворении, не выходят за пределы его обихода.

Как почти во всех детских стихах, Маяковский и здесь особенно настойчиво (дважды) говорит о труде. Ведь и в характеристике положительного героя «Сказки о Пете…» поэта прежде всего привлекает то, что у Симы «хоть ручонки и тонки, трудится вперегонки». Но интересно, что и в других чертах характеристики Симы в «Сказке» и хорошего мальчика в стихотворении, о котором мы говорим, параллельны:

В «Сказке»:

Сима всех сумел бы вздуть!

Да не хочет —

                      не дерётся!

Друг ребячьего народца.

А в «Что такое хорошо и что такое плохо»:

Этот вот кричит:

                         – Не трожь

тех,

      кто меньше ростом!

«Сима чистый, чище мыла. Мылся сам, и мама мыла». Этот мотив тоже повторяется:

Если

       мальчик

                    любит мыло

и зубной порошок,

этот мальчик

                   очень милый,

поступает хорошо.

Уже тогда у Маяковского было отчётливое и устойчивое представление о том, какие качества надо воспитывать в советских детях с самого раннего возраста – отвагу, любовь к труду, стремление защищать слабых, опрятность. И если тема опрятности традиционна в детской поэзии, то надо в то же время вспомнить, что она традиционна и для творчества Маяковского. Поэт не раз обращался к ней в агитстихах для взрослых.

Стойким оказывается не только взгляд Маяковского на то, что такое хорошо, но и построение поэтического разговора с малышами на эту тему (для детей постарше он находит другие формы): отчётливое, плакатно-броское противопоставление хорошего плохому.

В «Сказке» главы о буржуе Пете противопоставлены главам, где рисуются образ и поступки пролетария Симы. В «Что такое хорошо и что такое плохо» и в «Гуляем» выбрана более лёгкая, простая форма противопоставления – не глав, а соседних строф.

Первые контрастные строфы в «Что такое хорошо…» как будто не имеют прямого отношения к теме стихотворения:

– Если ветер

                    крыши рвет,

если

       град загрохал, —

каждый знает —

                         это вот

для прогулок

                    плохо.

Дождь покапал

                       и прошёл.

Солнце

           в целом свете.

Это —

          очень хорошо

и большим

                и детям.

Великолепная находка! Без этих строф, пожалуй, слишком спрессованными, настойчивыми показались бы нравоучения, которыми пронизаны все следующие строфы. Строки о погоде дают стихотворению воздух, простор и определяют тональность свободного разговора с читателем. Поэт словно сравнивает плохие поступки с плохой погодой, а хорошие – с солнечным днём и даёт тем понять, что оценка поступков так же ясна, непреложна, как определение хороша или плоха погода.

Маяковский показывает, в каких незначительных для взрослого, но важных для малыша поступках формируется облик хорошего или дурного человека: чистить зубы, мыть калоши – это уже аккуратность, читать по складам – уже трудолюбие, не отступить перед вороной – смелость, а защита малыша – почти подвиг.

Поступать хорошо или плохо в масштабе, взятом поэтом, приходится ребятам каждодневно. Маяковский помогает им заглянуть в будущее, предсказывая, что судьба малыша – быть или не быть ему настоящим человеком – начинает определяться несложными поступками, о которых идёт речь в стихотворении.

Помни

          это

               каждый сын.

Знай

       любой ребёнок:

вырастет

             из сына

                         свин,

если сын —

                  свинёнок.

Формально строфы построены так же, как в «Гуляем»: описывается изображение, а затем дается оценка того, что читатель увидел на рисунке. Но вот важное отличие: в «Гуляем» только излагается, разъясняется содержание рисунка, действия нет, а в «Что такое хорошо…» – не описание, а двухстрочный сюжетный рассказ. Центр его – действие, поступок малыша. Какого? Героя стихотворения? Да, но герой стихотворения – его читатель! Малыш, слушая эти стихи, невольно ставит себя на место мальчика, поступающего хорошо или плохо. Ему это нетрудно, потому что каждый двухстрочный рассказик словно взят из его, слушателя, каждодневного обихода.

Может быть, он вчера «убежал, заохав», не от вороны, а от собаки, может быть, порвал не книжицу, а тетрадку, может быть, чистил не валенки, а пальто, но уж во всяком случае и поступок, и связанная с ним эмоция не только хорошо знакомы малышу – они как бы зеркально отражают его собственные поступки и эмоции. Это слияние героя произведения с читателем делает стихи такими близкими, «своими» для малыша.

К этической теме, проблеме хорошего и плохого, труда и безделья Маяковский вернулся в «Истории Власа, лентяя и лоботряса», написанной для детей школьного возраста. Но сюжет и тональность этого стихотворения, а значит, и дидактический его смысл не нашли живого, непосредственного отклика у маленьких читателей.

По характеру и композиции «История Власа…» близка к агитлубкам и «Обрядам», которые писал Маяковский в 1923 году для крестьян (например, «Про Тита и Ваньку» или «От примет, кроме вреда, ничего нет»). Рассказывая о том, как проводил время Влас Прогулкин, увиливавший от работы сперва в школе, потом на заводе и, наконец, спившийся, Маяковский не использовал тех средств сатирического изображения, которые определили динамику и увлекательность «Сказки о Пете…», – ни комической гиперболы, ни острой издёвки, ни юмора.

Рассказ течёт спокойно, может быть, даже несколько вяло, некоторые важные эпизоды описательны, лишены яркой изобразительности, которая могла бы возбудить воображение подростка (например, «Мал настолько знаний груз, что не мог попасть и в вуз. Еле взяли, между прочим, на завод чернорабочим»). Трудно даже самому нерадивому школьнику поверить в то, что ему грозит судьба Власа, который торчит в пивнушке, «и под забором вроде борова лежит он, грязен и оборван». Это единственный в детских стихах Маяковского случай несоответствия изобразительных средств читательскому адресу.

4

Детских песен, пионерских маршей у нас и сейчас немного, а в 20-х годах их почти совсем не было. И в этой области Маяковский стал зачинателем. Он создал для пионеров три песни: «Майскую песенку», «Песню-молнию» и «Возьмём винтовки новые».

Это песни-марши, задорные, бодрые, не просто детские, а по самой сути своей пионерские.

Шагаем отрядом,

и мы,

        и ты,

                и я.

Тема отряда проходит во всех песнях. Зелёные листики, весна, «огонь на всём», «улица рада» – все приметы «Майской песенки» не просто радостный весенний пейзана. Это пейзаж весны жизни, юной силы, юной радости, рождённой отрядным братством и предчувствием бурной, богатой судьбы: «Красные флаги несём!»

В «Песне-молнии», которую Маяковский написал для Первого Всесоюзного слета пионеров и читал участникам слета на стадионе «Динамо», мажорная тональность носит боевой характер, политическая тема звучит отчётливее, чем в «Майской песенке».

Идею «Песни-молнии» выражает образ родины-семьи, на котором построено всё стихотворение.

Сюда,

         миллионы братьев,

сюда,

         миллион сестер!

……………………………………

Веди

       светло и прямо

к работе

             и к боям,

моя

      большая мама —

республика моя.

Образ родины-семьи сливается с образом отрядного братства:

Вперёд,

            отряды сжатые,

по ленинской тропе!

У нас

        один вожатый —

товарищ ВКП.

Но братство пионеров не замкнутое – оно интернационально, готово вобрать в себя всех детей мира:

За море синеволное,

за сто земель

                    и вод

разлейся, песня-молния,

про пионерский слет.

Идите,

          слов не тратя,

на красный

                 наш костёр!

Третья песня – «Возьмём винтовки новые», в отличие от «Майской песенки» и «Песни-молнии», – однотемна. Поэты и прозаики, работавшие в детской литературе, только в 30-х годах ввели в круг воспитательных задач внутреннюю подготовку подростков к будущим суровым боям.

А Маяковский уже в 1927 году писал:

Когда

         война-метелица

придёт опять —

должны уметь мы целиться,

уметь стрелять.

Песня написана к «Неделе обороны СССР». В стихотворении отчётливо звучит романтическая нота:

Бесшумною разведкою —

тиха нога —

за камнем

               и за веткою

найдём врага.

Тут и заманчивость подвига, и призыв к военной игре. Это ведь постоянный мотив извечных детских игр – от старинных пряток и «казаков-разбойников» до вошедших в обиход с гражданской войной игр в «красных и белых». Патриотическую тему защиты родины, подготовки к обороне Маяковский приближает к повседневным играм своих читателей, как почти пятнадцать лет спустя это делал Гайдар в «Тимуре».

В самом ритме песни – быстром марше – есть элемент игры. Приведенные выше куплеты, в первых строках которых большое количество безударных слогов («бесшумною разведкою» – два ударения на восемь слогов), создают впечатление плавности, широкого свободного дыхания. Они перебиваются куплетами, как бы отбивающими шаг:

Раз,

      два!

Под —

       ряд!

Ша —

      гай,

от —

    ряд!

Разбивка слова на две строки воспроизводит в стихе обычное для детей игровое скандирование.

Не случайно, разумеется, все три песни носят мажорный характер марша. Собранными, отчётливо и упруго шагающими в ногу с отрядом, в ногу с народом, готовыми и к радости, и к труду, и к борьбе – такими видел Маяковский советских детей, на этот путь звал их.

5

Почему, когда шла всесоюзная подготовка к «Неделе обороны», Маяковский вспомнил именно о детях и для них написал песню? В последние годы жизни очень часто и общественные события и впечатления, полученные в путешествиях, вызывали у Маяковского стремление говорить о них с детьми.

Недаром он упомянул в интервью с корреспондентом «Прагер прессе»: «Новейшее моё увлечение – детская литература. Нужно ознакомить детей с новыми понятиями, с новым подходом к вещам…» Этот разговор был в апреле 1927 года, а в мае Маяковский возвращается к той же теме в беседе с корреспондентом варшавской газеты «Эпоха»:

«Я ставлю себе целью внушить детям некоторые элементарнейшие представления об обществе, делая это, разумеется, в самой осторожной форме.

– Например?

– Вот, скажем, маленький рассказ о лошадке на колёсиках. При этом я пользуюсь случаем, чтобы объяснить детям, сколько людей должно было работать, чтобы сделать такую лошадку. Ну, допустим, столяр, и маляр, и обойщик. Таким образом, ребёнок знакомится с общественным характером труда. Или пишу книжку о путешествии, из которой ребёнок узнает не только географию, но и то, что один человек, например, беден, а другой богат, и так дальше».

Да, главное для Маяковского – знакомить детей с новыми понятиями, с новыми условиями жизни и труда, с новыми моральными обязанностями. Но, выполняя этот поэтический труд, Маяковский подчинялся не только осознанной им общественной необходимости в такой литературе. Он стремился расширить горизонты и возможности детской поэзии и ради того, чтобы удовлетворить свою душевную потребность в свободном, разнообразном поэтическом общении с детьми. Он идёт в нью-йоркский зоологический сад и на обложке путеводителя набрасывает первые строки стихотворения «Что ни страница, – то слон, то львица». Он возвращается после путешествия по океану и рассказывает ребятам о маяке. Его приглашают на пионерский слёт – он приносит детям песню. И конечно, замысел книжки о путешествии, которую Маяковский упоминает в интервью («Прочти и катай в Париж и в Китай»), родился в заграничных странствиях. Стихотворение, хотя очень детское, сродни тем, в которых Маяковский рассказывал взрослым о своих путешествиях.