Текст книги "...штопаем ранения души (СИ)"
Автор книги: Александр Гор
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)
Фрагмент 29
57
Нарыв прорвался 9 апреля. В кои-то веки мы всей толпой ввалились в квартиру Бородулиных. Настроение – отличнейшее, и мы с Женькой «работаем на пару», развивая шутки и приколы друг друга. И в ответ на одну из таких шуточек следует не менее игриво-возмущённый «приказ» Иринки.
– Ах, так⁈ Вы за это будете наказаны! На колени!
Попцов немедленно рушится на колени, а меня «перемкнуло». Стою и пристально гляжу в глаза любовнице.
– А ты почему до сих пор не на коленях?
– Не хочу.
– Ну, Карасик. Ну, что, тебе сложно? Да передо мной такие мальчики на колени вставали!
Ах, значит, тебе нужно чисто ради принципа, чтобы я унизился стоянием перед тобой на коленях?
– Вот и пусть всевозможные «ГвОздики», Бори Кущины и прочие «такие мальчики» стоят, а я не буду. Извините, ребята, но я домой пойду.
– Карасик, ты что, обиделся? Было бы на что обижаться!
Ну, это с твоей точки зрения не на что. Хотя, в общем-то, я и не обижался. Взбесили «такие мальчики», хуже которых меня считают.
– Нет, ну что ты? Если даже «такие мальчики» не обижались, то какое право обижаться на тебя имеет «не такой мальчик»?
Назавтра – никаких «коллективных проводов», все «переваривают» случившуюся размолвку, а в субботу я еду домой, в Атлян. Но понедельник, тринадцатого, я уже чуток отошёл, и не возражаю против того, чтобы развести девушек по домам.
Последняя, как обычно, Бородулина. После этого в нашем «распорядке» – возвращение. Женьке – на остановку возле техникума, а мне – в квартиру. Вот только у входа в подъезд Иринка зовёт.
– Карасик, может, зайдёшь ко мне?
Попцов – в игноре, и я отрицающе качаю головой.
– Дел много.
То, что это отмазка, ясно всем троим. Да и пофиг.
Зато по дороге к остановке Попцов взрывается.
– Зачем ты девчонку обижаешь? Да она мне самому нравится, и я только из-за тебя не пытаюсь с ней никаких более хороших отношений заводить! Вернись, или я сейчас позвоню из автомата и сам к ней пойду! У тебя есть две копейки?
Меня душит злость на «защитника», но я спокойно достаю «двушку» из кармана.
– Иди, звони.
Женька в бешенстве хватает монетку и разворачивается в сторону телефона-автомата.
– Подожди.
В глазах друга удивление.
– Возьми ещё две копейки: вдруг звонок сорвётся.
Мдя… Отдаю другу девушку и даю в придачу к ней четыре копейки. Комедь! Правда, явно отдающая драмой. Но мосты назад сожжены.
Нет, компания не распалась. Мы по-прежнему всей пятёркой держимся вместе. Просто теперь «коллективные проводы» проходят в ином порядке: Бородулину домой провожает только Женька. Либо после прогулки до дома Катрин, либо сразу после окончания уроков. И тогда на мне – довести до входа в общагу Оксану, а потом прогуляться с Катюхой до её дома рядом с МСЧ-92.
– Миш, а ты хорошо подумал, прежде чем вот так расстаться с Иринкой?
– Хорошо.
Я почти дословно цитирую старую песню, бывшую популярной в конце шестидесятых:
Ну, а случится, что друг влюблен,
А я на его пути,
Уйду с дороги, – таков закон:
Третий должен уйти.
– А он точно влюблён именно в неё? С его-то любвеобильностью…
– Ревнуешь, что ли?
– Сдурел⁈ Его??? Да по мне – с кем угодно любовь крутить, но только не с ним!
– Даже со мной?
В глазах Кати растерянность.
– Ты же не любишь меня.
– Пока – нет. Но это вовсе не значит, что не могу полюбить. Ты мне однозначно не противна и даже симпатична, так почему из этого не может вырасти что-то большее?
Жаль, фильм «Влюблён по собственному желанию» выйдет только в следующем году, а то можно было бы привести в качестве примера такого развития событий его сюжет. Тем более, Катюха – вовсе не «серая мышка» Вера, его героиня.
– Я или моя грудь, на которую ты так пялился в бане?
– Можно подумать, что ты не нарочно меня ею тогда дразнила!
Смеётся. Значит, и вправду нарочно.
– Да что же вы, парни, так на них западаете?
– Завидуем тому, что природа нас не наградила такой красотой.
Снова рассмеялась, а потом неожиданно посерьёзнела.
– А ты не понимаешь, Карасёв, насколько пошлым выглядит наш разговор?
– Вообще-то я вёл его об отношениях, а на пошлости именно ты свернула.
– Ага. «Не виноватая я, он сам ко мне пришёл!». Миша, я очень не хочу расстраивать Иринку. Давай пока останемся просто друзьями.
«Пока» – это обнадёживает. Только интересно другое. Если бы Женька не нравился Бородулиной категорически, то она «отшивала» бы его, как это делала Катрин. Тут даже на его любвеобильность не сошлёшься (таким он был даже на шестом десятке, женившись на молоденькой моей дальней родственнице: благо, денег на поддержание отличного состояния здоровья у него хватало). Или она так «мстит» мне, демонстрируя, что не очень-то расстроилась из-за моего взбрыка? А не «Гвоздик» и не Боря – чтобы доказать, насколько я был неправ, ревнуя к ним. Глупость из категории «назло тёще выткну себе глаз, пусть у неё будет зять кривой».
Зато я теперь знаю, какую песню я буду петь на «Ильменке» в этом году…
Вызов из будущего – событие неординарное. Да, я действительно до этого бывал в двадцать первом веке только после поездки в Москву, чтобы отчитаться о встрече с Судоплатовым, уже больше двух с половиной месяцев прошло. Суетиться, конечно, не стоит, поскольку меня «примут» именно в тот день и час, когда будет нужно генералу, но и сильно затягивать с визитом не следует.
Оказалось – не генералу. Мрачный Яков Фёдорович только проинструктировал меня, как следует вести себя с Ильёй Сергеевичем, «эффективным менеджером», назначенным «обеспечить окупаемость проекта».
– Ты же знаешь, что отпрыски высокопоставленных чиновников – сплошь гениальные управленцы, опирающиеся на опыт лучших зарубежный вузов.
– Давно уже заметил, – хмыкнул я.
– Поэтому старайся побольше молчать и не комментировать даже наиболее «гениальные» из всех его гениальнейших инициатив. Лучше сдержись и ответь обтекаемо, чтобы не получить врага, который способен походя втоптать тебя в дерьмо. А вот и они сами прибыли!
На тесной дворовой парковке корячилась необъятно широкая тупая автомобильная «морда» с эмблемой «Бентли».
«Эффективный менеджер» оказался даже моложе, чем я предполагал: от силы двадцать пять годков. В лаке ботиночек отражается низкое ноябрьское солнце, на костюме – ни единой складочки, будто он всю дорогу от «закрытого территориального образования» проделал стоя, пробор – волосок к волоску. А уж когда «Илья Сергеевич» вошёл и стали видны тщательно ухоженные ногтики на холёных руках, «диагноз» всплыл в сознании сам собой. Нет, не «пидор», а «метросексуал». Та категория столичных жителей, которая холит и лелеет себя, чтобы производить на окружающих впечатление своим безупречным внешним видом. На столичных жителей. Здесь же, в глубокой провинции, этого никто не оценит, примут именно за ту категорию лиц мужского пола, которую я отмёл. Так что взгляд на меня, одетого в повседневные одежды учащегося техникума из 1981 года, как на пустое место. После взаимного представление – лёгкий кивок, а не рукопожатие: кто он, а кто я?
– Не буду скрывать, Михаил… э-э-э… Викторович, что я намерен, несмотря ни на что, выполнить поставленную передо мной руководством страны задачу – обеспечить не просто окупаемость, но и прибыльность Проекта. Как в целом, так и каждой из его составляющих. Поэтому никакой расхлябанности я больше не потерплю. А расхлябанность, как говорит мне весь мой опыт управленца, начинается именно с внешнего вида персонала.
Честно говоря, я чуть не рухнул со стула и не заржал в голос, услышав про «весь опыт управленца». Мальчик, а ты хоть каким-то коллективом, кроме рыбок в аквариуме, управлял? У тебя же на физиономии написано, что ты только-только прибыл с экзотических островов, где «восстанавливал силы после напряжённой учёбы»!
– Поэтому отныне вы должны появляться здесь исключительно в хорошо пошитом деловом костюме, а не в этом нищенском наряде, да ещё и без галстука, аккуратно постриженным, а не напоминающим вахлака.
– Илья Сергеевич, в 1981 году, где сейчас живёт Михаил Викторович купить или пошить костюм, соответствующий нынешним требованиям, невозможно, – заступился за меня генерал.
– Ах, да. 1981 год, эпоха застоя, нищее советское население… Но всё равно же там производят какие-то деловые костюмы, вот пусть он такой и носит: ладно уж, потерплю… Так вот, Михаил… э-э-э… Викторович, моя новая команда, которую я сейчас собираю, в течение месяца по нашему времени разработает план мероприятий по поступлению финансовых средств из временного потока, в котором вы обитаете. И вы, поскольку находитесь на службе нашего государства, будете обязаны его выполнить. Вам это ясно?
– Да, Илья… э-э-э… Сергеевич, – не удержался я от того, чтобы передразнить нового шефа, пусть и сделал это с абсолютно невинным видом. – У меня есть единственный вопрос по вашему приказу. Поскольку, как вы сказали, я нахожусь на службе нашего государства, то когда будет ликвидирована задолженность по моей зарплате?
– По какой ещё зарплате?
– Зарплате человека, уже три года находящегося на службе нашего государства. Причём, работающего в особо сложных условиях.
– Вы, Михаил Викторович, разве не поняли, что одной из моих задач является сокращение расходов на Проект, а не увеличение их?
Ну, да. Любовь придумали русские, чтобы не платить деньги. Особенно – если это любовь к Родине, в чём я убеждался не единожды. Мальчик, а твоя зарплата и зарплата «твоей команды» тоже будет проходить по бюджетной строке «сокращение расходов»?
– Государство предоставило вам возможность обрести вторую молодость, а это вообще бесценно!
– Но при этом мне пришлось пережить физические и моральные страдания из-за пулевого ранения в голову. Между прочим, нанёсшего моему здоровью непоправимый вред.
– Хорошо. Мы подумаем о некоторой компенсации за это. Но сразу предупреждаю: она будет не так уж велика. В Проекте взят курс экономии на всех расходах. Буквально на всех.
Да, да. Кроме расходов на зарплату до опупения гениального «эффективного менеджера из хорошей семьи».
58
Значит, месяц? Захожу на «АвторТудей», «обнуляю» цены на все мои книги, отправляю заявку на вывод средств, накопившихся за продажу книг. Всё равно, как дал понять Яков Фёдорович, меня «прижмут» с «вольностями». Деньги придут на банковскую карту через два-три дня. Ещё около недели – на доставку всех товаров, купленных мной через маркет-плейсы. Плевать на полную аутентичность! На «Ильменку» я поеду не с продукцией «мебельной фабрики», а с нормальной двенадцатиструнной гитарой, имеющей встроенный звукосниматель. Они (такие гитары, а не звукосниматели в акустические инструменты) уже выпускаются даже советской промышленностью, так что любая «забугорная» марка будет выглядеть естественно. «Купил у фарцовщиков, а откуда им привезли, понятия не имею».
Двадцать восьмого дружно поздравили с двадцатым днём рождения Бородулину, а через два дня – Катрин. Без посиделок, просто вручили подарки перед началом лекций. Тем более, мне тридцатого на три дня уезжать в Атлян на длинные выходные: первое и второе мая выпали в этом году на пятницу и субботу. Снег уже давно сошёл, земля подсохла, на улице теплынь, вот-вот листья начнут распускаться. Самая пора заниматься огородными делами.
Да, первую зиму в новом доме пережили. Причём, показал он себя очень удачным. Ни в одной комнате не было холодно даже в самые сильные морозы. Самодельный водопровод тоже работал без нареканий: ни устье скважины не промёрзло, ни труба от неё до дома, зарытая в землю. Мама, уже привыкшая к тому, что в доме всегда есть горячая и холодная вода, а после мытья посуды не нужно выносить помои на улицу, не нарадуется.
Мелочной возни по продолжению процесса улучшения построек, конечно, навалом. Но, как кто-то выразился, ремонт жилья – это не процесс, а состояние души. А уж тем более – его постройка. Вон, тот же брат лет двадцать пять с момента покупки домишки в Старом Городе постоянно что-то доделывал, пристраивал, перестраивал. И, наверное, продолжает это делать даже после моего ухода: я специально, «заскочив в будущее», больше не появляюсь в Миассе, чтобы не травить душу. Да и узнанным людьми, знавшими меня в молодости, быть не хочу. Умер так умер!
Ах, да. Огород…
В прошлом году из-за «завалов» стройматериалов его посадочную площадь сильно сократили. В этом же трактором распахали и то, что было скрыто под брусом, досками и прочими материалами. Но всё равно часть пришлось вскапывать вручную, поскольку кое-где трактору не развернуться. Позже, где-то 9–10 мая, нужно будет сажать картошку. Но это уже без меня: у меня в День Победы обязательное мероприятие, которое я не имею права пропускать ни под каким предлогом. И родители с этим уже смирились.
Второго отправились с папой на рыбалку. Опробовать всё-таки купленную им резиновую лодку: не вынесла рыбацкая душа, купил он её себе. С того момента, как отец бросил курить, он заметно поправился. В прошлом году из-за физических нагрузок на стройке постепенный набор веса остановился, но за зиму папуля снова потяжелел. Правда, мы вдвоём всё равно не дотягиваем до максимальной грузоподъёмности «Уфимки». К тому же, озеро Песчаное небольшое, сильной волны на нём не бывает, можно не беспокоиться, что она будет перехлёстывать через борт.
– Пап, нужно что-то придумать с содержимым контейнера.
– В каком смысле «что-то придумать»?
– Там у меня куча вещей из будущего. Приборы, аппаратура, электронные носители информации. Надо это всё надёжно перепрятать, чтобы, в случае чего, «комитетчики» не нашли. Я не для того это всё покупал за свои деньги, чтобы они мне даже «спасибо» за это не сказали.
– Комитетчики?
– Конечно. Это же всё просто мгновенно засекретят до уровня «перед прочтением сжечь». Там же такое, что всякие американцы с японцами в глубокой жопе останутся, если у нас это внедрить.
– А ты не хочешь добровольно этим поделиться с государством?
Патриотизмом папа явно не обделён.
– Хочу. И поделюсь. Но сейчас этого сделать не могу. Меня за это просто убьют «оттуда», из будущего.
– Это ещё почему?
– Забудь то, что я тебе сейчас скажу. Там – капитализм. Самый настоящий, махровейший. Такой, какого даже в некоторых европейских капиталистических странах нет. И моё новое тамошнее начальство решило, что отныне всё – информация, оборудование, техника – должно здесь только продаваться. За золото. А кто им даст золото, если я возьму и очень многое просто подарю Советскому Союзу? Нет уж, пусть они сначала сами наломают дров, а не обвиняют меня в этом. Боюсь только, что при этом и меня «засветят», и тогда «комитетчики» первым делом примчатся перерывать мою квартиру и ваш дом.
– А почему именно к тебе, а не к кому-нибудь из других ваших?
– А других нет и не может быть. В один «поток времени» почему-то можно перенести сознание только одного человека. Поэтому всё, что придумают эти дебилы, придётся делать мне.
– Как-нибудь можно от этого отвертеться?
Я потянул за шнурок на шее и показал «гайку».
– Это не просто дрянное украшение, но и маячок, по которому меня можно легко найти. И если я от него избавлюсь, то все мои данные просто передадут в КГБ. А когда «конторские» меня разыщут, то меня просто ликвидируют, как отказавшегося от сотрудничества, где-нибудь в камере внутренней тюрьмы на Лубянке: там меня найти будет намного проще, чем шариться по всему Советскому Союзу.
– Да как же это можно сделать, если ты говоришь, что больше никто не может сюда попасть?
– Для этого им совсем не надо сюда попадать. Проделали же они мне дырку в башке, чтобы легализовать переселение моего сознания. Там, кстати, в моей «той» жизни, мне никакая пуля в голову не попадала.
– Ладно, попробую что-нибудь придумать, что можно сделать с твоими вещами, – после нескольких минут раздумья пообещал папа. Как долго тебе это нужно будет прятать? Месяц? Год? Два?
– Давай рассчитывать на год, но, если что-то ТАМ поменяется, то чтобы можно было взять раньше.
Рыбалка выдалась не рекордная. Отец бухтел: «Если бы на водосбросе Восьмой плотины рыбачили, поймали бы больше».
– Окунишек с палец длиной? А потом их чистить замаялся бы. А здесь – хоть полтора кило на двоих, зато, в основном, чебачки и карасики, которых чистить одно удовольствие. Да и «фамильное» это у нас – карасей ловить, – шучу я.
Мы оба (я – от папы, конечно) знаем происхождение нашей фамилии. Карасёвым мой дед стал только в 1910-е. До этого был Карасём. В общем-то, из-за нерадивости чиновников царских времён, при оформлении документов переселенцев по Столыпинской реформе писавших фамилии, не вдаваясь в содержание имевшихся ранее бумажек: «Чей будешь?» «Карасёв» (в смысле – сын переселенца по фамилии Карась). Так и записали, а дед не стал возражать: «живём среди русских, значит, пусть и фамилия будет на русский лад». А его дед носил фамилию Горобец, «воробей» по-украински. Но очень уж уважал жареных карасей. Так их «мёл», что только косточки отлетали. За это и получил кличку, которая потом перешла на его детей уже в качестве фамилии.
Дал я папуле и пару советов по дооборудованию лодки, основанных на собственном опыте. Во-первых, вырезать из толстой фанеры-«десятки» пару вставок на дно «маломерного плавсредства», чтобы не продавливать гибкое днище.
– Ты всё равно на машине на рыбалку ездишь, бросить их в багажник – не проблема.
Во-вторых, если активно елозить задом, то дощечки-сиденья понемногу выползают из гнёзд-креплений, и есть риск в наиболее ответственный момент рыбалки рухнуть «пятой точкой» на дно. Проблема небольшая: встал на колени, заправил банку (ох, уж эти морские термины, которых по привычке придерживается бывший моряк-тихоокеанец), и рыбачь дальше. Только время и, не исключено, результативная поклёвка потеряны.
– Накачиваешь старую камеру от легковушки, сжимаешь её пополам, как бы лодочкой, и засовываешь под лавку, – к его неудовольствию игнорирую я морскую терминологию. – И ничего уже не вылетит из пазов.
Третье – изготовить два «постоянных» якоря из каких-нибудь чугуняк с приваренной петлёй для якорной верёвки.
– Два – чтобы лодку ветром не крутило. А петля – чтобы верёвку во время волнения не перетирало. А то было у меня несколько раз, что о каменюку тёрло-тёрло, и я оставался без якоря. Опять же – тебе не на себе эти якоря таскать: машина везёт.
Ну, и, подумав, решил отдать ему кое-какое содержимое своей рыбацкой сумки. Запасы лески перемотает с пластмассовых катушек на деревяшки, а разнобойные крючки переложит в аутентичные времени коробочки. Металлические садки уже промышленность производит, так что никаким «палевом» наличие такого в папином рыбацком хозяйстве не будет.
Фрагмент 30
59
Ещё при расставании с генералом я попросил его «принять» меня в двадцать первом веке, когда придёт купленная мной гитара-двенадцатиструнка. В следующий раз побываю в бывшей квартире после того, как «соберутся» все другие заказы, сделанные на маркет-плейсах.
К новой гитаре пришлось привыкать: помимо особой настройки струн (обнаглел и проволок для этого в 1981 год коробочку-тюнер), приходится применять ещё и большее усилие левой руки при игре. Резиновый эспандер-кольцо мне в помощь. Зато звучание – закачаешься. Мягкое, «мерцающее». Исполняемая мелодия звучит на ней совершенно иначе, «богаче», выразительнее. Это мне тоже «пойдёт в плюс» на «Ильменке», где в этом году я твёрдо намерен стать лауреатом. А потому – репетирую «до упада», забросив почти все остальные дела. «Фанеру с мебельной фабрики» же подарю брату, который тоже загорелся мечтой освоить игру на инструменте.
Ему, кстати, «перешёл по наследству» и мотоцикл, который мне в городе просто негде хранить. Можно, конечно, договориться, чтобы ставить его у кого-нибудь в гараже, но это очень неудобно и для меня, и для владельца гаража. Да и отцу, порой, значительно проще доехать куда-нибудь на «Восходе», чем на «Жигулях». Например, посмотреть какие-то поляны под покос. Одному или с хорошо знающим окрестности Атляна Азатом, с которым они поддерживают приятельские отношения, несмотря на то, что мы с Раей окончательно расстались.
Я, конечно, всю весну дёргался: не повторится ли история с её прыжком из окна, после которого она станет инвалидом. Обошлось! Уже май месяц, а она, как мне докладывают, жива, здорова, живёт себе в Челябинске. Ну, и слава богу! Задачу уберечь её от трагедии, которую я ставил перед собой, «переселившись» в прошлое, я, кажется, тоже выполнил.
Ушла в Москву бандероль с распечатанной на машинке второй частью моей «рыцарской» трилогии. Теперь нужно ждать, когда в Хайфе «разродятся» с её изданием. И окончательный вариант первой книги про попаданца-Судоплатова тоже перепечатывается за денежку, но уже в Миассе. «Комедия, не имеющая никакой связи с реальностью», как её охарактеризовал сам Павел Анатольевич.
– Давал я Науму почитать пару глав. Хохотал он – как сумасшедший.
Имеется в виду Эйтингон: о нём Валерий Большаков, у которого я украл текст, тоже пишет. Ничего! В продолжении ещё веселее будет, когда Эйтингон угонит у немцев линкор «Тирпиц». Если советские издательства не возьмут, то есть шанс издать эту «комедию» в Израиле: достаточно будет указать в аннотации в качестве одного из консультантов фамилию Наума Исааковича. Если тот, конечно, согласится связывать себя со столь «неформатной» книгой.
Надо же! «Её величество» изволили подойти ко мне!
– Миша, твоё предложение прийти к тебе в гости всё ещё в силе?
– Для тебя оно всегда будет в силе.
Помню ведь золотое правило: никогда не говори слов «никогда» и «всегда». Но не удержался: ёкнуло сердечко, и «поплыл».
– Девятого мая после шествия и митинга тебе удобно будет?
– В любой день и любое время, когда ты скажешь. Хоть в три часа ночи.
– Тогда приду примерно через час после того, как люди разойдутся. Не хочу, чтобы видели, как мы куда-то вместе уходим.
Ох, уж мне эта конспираторша! Помню, как я по её требованию ездил, чтобы бросить в почтовый ящик Ани в подъезде смятую бумажку с датой и временем нашего следующего свидания. В виде «бессмысленного» набора цифр. Хотя, конечно, у меня, благодаря её условию, будет время, чтобы забежать в кулинарию за обещанным тортиком к чаю. Впрочем, лучше будет купить его заранее, чтобы в праздничный день не столкнуться с ситуацией, когда все торты уже раскуплены. Передумает, не придёт – тоже ничего страшного: «в одну харю» сожру, не поморщусь.
Количество пришедших на «Бессмертный Полк» в этом году снова заметно выросло. Как мне кажется, примерно на пятую часть от прошлогоднего. И появилось значительно больше «фабричных» Гвардейских ленточек: тут и горком комсомола поработал, и Виктор Петрович Макеев сдержал обещание, обеспечив сотрудников КБ, вышедших на шествие, этим аксессуаром. И портреты фронтовиков почти у каждого.
Мне, как члену горкома, снова идти в голове колонны. И пока она формировалась на участке проспекта Октября между проходной Инженерного корпуса КБМ и Первой речкой, один из завсегдатаев коллективной радиостанции, показал кивком головы на меня, что-то принялся рассказывать главному конструктору. Тот тоже удостоил меня, как мне показалось, удивлённо-заинтересованного взгляда, а закончив слушать, кивнул, с чем-то соглашаясь. К чему бы это? Гадать бесполезно: диапазон предположений просто огромен. От просьбы поддержать наши с Игорем Бощенко эксперименты до предложения «присмотреться на будущее к перспективному учащемуся подшефного техникума». Поживём – увидим.
Наша компашка тоже почти в полном сборе. Женьке положено быть, как комсоргу. А куда он, туда теперь и Бородулина. Оксанке скучно сидеть в общаге, и она, как говорит молодёжь двадцать первого века, «за любую движуху, кроме похорон». Одна Катрин пообещала прийти только к памятнику, сославшись на какие-то домашние дела: ей до него два шага, полчасика сможет выкроить. Поступало предложение после всего где-нибудь погулять, но пришлось отказаться: Егорьева занята, у меня тоже «важная встреча». С кем именно – уточнять не стал. Так что группкой шли только до техникума, «отсеяв» по дороге сначала Катюху, потом Орлову, а там и я развернулся в сторону проспекта Чернышевского. Может, ещё что-нибудь присмотрю в гастрономе № 1, чтобы попотчевать гостью.
Ане даже звонить в дверь не пришлось: я, как пацан, пялился в окошко, поджидая её, и сорвался с места, едва увидел, что она подходит к подъезду. Аки всамоделешный «жентльмен» принял у девушки плащ, вручил «гостевые» тапки (обслуживание по высшему разряду: «королева Франции», как-никак!).
– Здесь можешь помыть руки, а потом дуй на кухню. Будем набивать чрево после шляния по городу.
Фи тебе, герцог, за такой «подлый» штиль! Хотя я, в общем-то на «бла-ародное происхождение» не претендую. Из рабочих-с мы, в отличие от одной навестившей меня панночки, у которой, судя по фамилии, явно кто-то из предков был польским дворянином. Впрочем, в Польше таких «дворян» – две трети населения. В довоенное время у многих из них из всего хозяйства были только полусгнившая халупа и две курицы, но всё равно – дворянин!
Особых разносолов девушке не предлагал. Ну, супчик сварил. Ну, картофельное пюре забабахал. Ну, своё любимое мясо, тушёное в абрикосовом соусе, вчера приготовил. Она ведь, помимо «прогулки на свежем воздухе» в колонне «Бессмертного Полка» ещё и из Старого Города добиралась, а потом где-то целый час «конспирировалась».
– Чай, кофе, потанцуем?
Про «пиво, водка, полежим» промолчал: слишком уж «смело» для этого времени такое говорить девушке, впервые пришедшей к тебе в гости. Может ведь и за грязное домогательство принять.
– С тортом лучше чай подойдёт. А кофе – лучше потом, когда я твою берлогу буду смотреть и тебя выслушивать.
– Солидно! – оценила Смегельская расставленную по комнате аппаратуру. – Это твоя квартира?
– Нет. Снял у знакомых, уехавших в командировку на три года.
– Вместе со всей аппаратурой?
– Нет, аппаратура моя. А колонки вообще сам собирал.
– Гитара тоже твоя?
– И гитара моя.
– Может, тогда лучше не надо ничего включать, – отреагировала Аня на мою возню с кнопками и регуляторами. – Никогда не слышала, чтобы ты что-нибудь играл и пел.
Намёк понял.
– Сейчас, кофе принесу и услышишь. Только подскажи, в каких пропорциях тебе его готовить.
Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены…
– Действительно, умеешь, а не ради понтов купил. Ну, ладно, Карасёв, рассказывай, чего ты от меня хотел. Чего ты так удивлённо смотришь? Если так настойчиво звал в гости, то, значит, явно из-за чего-то, что хотел решить.
Её логичность и прямолинейность – вот то, что «украшало» наши с ней взаимоотношения даже там, в начале двадцать первого века.
– Откровенно?
– Очень хотелось бы, чтобы это было именно откровенно.
– Тогда я снова спою.
…Украду, если кража тебе по душе:
Зря ли я столько сил разбазарил?
Соглашайся хотя бы на рай в шалаше,
Если терем с дворцом кто-то занял.
60
Просыпается девушка в постели у парня, внимательно осматривается и произносит:
– Да-а-а! Квартира у тебя тоже маленькая…
Нет, это просто анекдот, не имеющий ничего общего с тем, что происходило во время визита ко мне Ани Смегельской. Не было у неё ни пробуждения в моей постели, ни тех слов.
Было долгое молчание после того, как затихли струны гитары.
– Как ты себе это представляешь? Мне-то хоть в начале марта уже исполнилось восемнадцать (между прочим, ты меня с днём рождения так и не поздравил), а тебе ещё четыре месяца до этого.
– Всегда говорил, что хуже нет, если чего-то не знаешь, а потом про это ещё и забыл. Например про дату твоего рождения. К тому же, я как раз в начале марта валялся вот на этом диване с ангиной. И причём тут восемнадцать лет?
– Ну-у…
– Понятно, можешь не продолжать. Ты решила, что я предлагаю тебе выйти за меня замуж. Причём, немедленно. Анюта, ты меня совсем за идиота держишь? Я хоть раз дал тебе повод считать меня таким? Не скрою: да, я жутко хочу тебя, как женщину. Но только для этого нужно, чтобы и ты меня хотела, как мужчину. И готова была меня принять таким, какой я есть.
– То есть, тебе от меня нужно только моё влагалище.
Аут! Полнейший!
Отставляю в сторону гитару.
– Ну, что? Ещё по чашечке чая и кусочку тортика перед тем, как я пойду провожать тебя на остановку?
Чайник, зараза, уже успел остыть и никак не желает закипать…
– Миша, а что за песню ты напеваешь?
Мычу, если точнее. Ну, что же. Можно на прощание и спеть. После того, как допьём чай.
– Извини, я ещё не очень хорошо выучил, как она играется, могу сбиваться…
Я пытался уйти от любви,
Я брал острую бритву и правил себя.
Я укрылся в подвале, я резал
Кожаные ремни, стянувшие слабую грудь.
Я хочу быть с тобой.
Я хочу быть с тобой.
Я так хочу быть с тобой.
Я хочу быть с тобой,
И я буду с тобой
В комнате с белым потолком,
С правом на надежду.
В комнате с видом на огни,
С верою в любовь.
Твое имя давно стало другим,
Глаза навсегда потеряли свой цвет.
Пьяный врач мне сказал, тебя больше нет,
Пожарный выдал мне справку, что дом твой сгорел.
Но я хочу быть с тобой.
Я хочу быть с тобой.
Я так хочу быть с тобой.
Я хочу быть с тобой,
И я буду с тобой
В комнате с белым потолком,
С правом на надежду.
В комнате с видом на огни,
С верою в любовь.
Я ломал стекло, как шоколад, в руке,
Я резал эти пальцы за то, что они
Не могут прикоснуться к тебе.
Я смотрел в эти лица и не мог им простить
Того, что у них нет тебя, и они могут жить.
Но я хочу быть с тобой.
Я хочу быть с тобой.
Я так хочу быть с тобой.
Я хочу быть с тобой,
И я буду с тобой
В комнате с белым потолком,
С правом на надежду.
В комнате с видом на огни,
С верою в любовь.
В комнате с белым потолком,
С правом на надежду.
В комнате с видом на огни,
С верою в любовь.
– Чья это песня?
– Я не знаю фамилию этого свердловского музыканта, – вру я и неожиданно для себя срываюсь. – Да уйдёшь ты, наконец, или так и будешь продолжать издеваться надо мной?
Значит, всё будет, как и в «первой жизни». Пусть едет после распределения в тот Орск, рожает дочь от нелюбимого мужа, возвращается в Миасс и мыкается, пока тётка не оставит ей в наследство квартиру, повторно выходит замуж за отца «случайного» второго ребёнка…
Чем лучше всего вышибать дурные мысли из башки? Правильно: физическими нагрузками. Поэтому, после того, как мы со Смегельской в полном молчании («пока, пока» не считается) дошли до остановки автобуса (движение транспорта по центральным улицам Машгородка уже запустили), я двинулся не к дому, а в противоположную от него сторону. Мимо «двадцать третьей» общаги, тропками на дорогу, ведущую к НПО Электромеханики, потом вдоль забора предприятия и, наконец, в крутой, градусов сорок, подъём на Ильменский хребет.
Широкая тропа (место пользуется популярностью) упирается в каменную стену, высотой метров пять, с перерывами тянущуюся на пару километром на юг. Но там, куда подходит тропа, между скалами есть довольно удобный проход. Оттуда метров двести к северу, и выходишь на место, называемое «Балкон». Это действительно относительно (для гор) ровный скальный выступ, с которого отрывается потрясающий вид на долины между Ильменским хребтом и хребтом Большой Таганай. Все остальные горы заметно ниже главных таганайских вершин, хотя нельзя сказать, что они низкие.
