Текст книги "Змеелов в СССР. Книга третья (СИ)"

Автор книги: Александр Дорнбург

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

Глава 5

С равнины горы Копет-Дага видны издалека. Они бросаются в глаза. Дикая красота, слишком много шику, воображение идиота, – как выразился один литературный персонаж.

Для жителя степи горы закрывают и возвышают горизонт, кажутся границей мира и служат рубежом, за которым воображение рисует иную, чужую землю. Сверкающие вершины висят над голыми стенами, которые опираются на пятнистые склоны.

Изменчивые, непостоянные краски гор зависят от часа дня и времени года. Летом белые шапки укорачиваются до минимума, осенью так и норовят сползти вниз и всю зиму опускаются к равнинам, никогда не достигая их. Под солнцем горные ледники вспыхивают, блестя голубыми, зелеными, розовыми лучами. Сейчас они довольно обширны…

С равнин горы не кажутся далекими. Они рядышком. Думается человеку, что довольно ему сесть на доброго, сильного коня, чтобы уже к концу дня достигнуть подножий. Но тщетны его надежды! Проходит полдень, близится вечер, а горы все отступают. Словно убегая назад. Упрямый наездник ночует в степи.

Лишь на второй день масштаб меняется, и всадник начинает замечать в горах движение. Это изумительное зрелище! Кажущееся единство гор распадается на пояса укреплений, они перемещаются, множатся и устанавливаются в глубину, готовясь к серьезной борьбе с человеком. Навстречу выходит первый вал обороны, за ним шевелятся другие. Проверяя готовность, они лихо меняют очертания, обнажают каменные мускулы скал.

Первый вал открывает лысины, разбросанные среди зеленых лесов. А вот выше это уже и не леса, а выпяченные травянистые ребра. Тени лесов, превратившись во впадины, извиваются и стекают с подножий. Там, в глубоких выемках, и вправду прячутся деревья и кустарники.

А высокие каменные стены, которые еще вчера, казалось, опирались на мягкие дерновые подножья, уже отступили назад, насупились: дикие, мрачные. А белые шапки все еще висят где-то далеко, не приближаясь и не удаляясь.

Вчера смутная зелень только угадывалась. Сегодня всадник видит весь первый вал гор с его мягкими, закругленными вершинами. Он порос травой и кустами, по нему ползут медленные тени облаков.

На третий день в шапках гор проступают синие и зеленые льды и, наконец-то, видит всадник, как далеки они и те хребты, которые их носят. Они спрятались за первым поясом, прикрылись скалистыми стенами второго и не над ними стоят, а смотрят из-за них!

И человек постигает не со слов других людей, а на собственном опыте несравненное величие гор. Внезапно он останавливается и озирается кругом. Положив руку на круп коня, он оглядывается, ищет взором места, откуда пришел. Ой! Слона-то я и не приметил! Внизу лежат его равнины! А сам он уже в горах; сам того не заметив, он уже поднялся над степями и пустынями.

На высоте дышится плохо, дышится трудно. Голова так тяжела, точно набита тем же камнем, по которому ступают ноги. Дороги нет – скользкая узкая тропа бесконечно ползет и ползет вверх, цепляясь за отвесную стену ущелья.

Слишком мало света проникает сверху, и в ущелье почти всегда темно. Где-то на дне бежит ледяная вода. Живая вода должна бурлить на камнях, прыгать и пениться на скалистом ложе. Но не видно и не слышно воды – такой мрак лежит внизу и так глубока расщелина пропасти. Там, под ногами, пусто и тихо. Жадная пустота терпеливо ждет неверного шага человека, неосторожно бродящего по горным кручам.

Карабкаясь по карнизу, подвешенному на случайных выступах скал, томительно напрягаясь, тянутся люди и вьючные животные.

А наверху кружит метель. Слишком рано мы двинулись в путь, не дожидаясь наступления лета. Ветер упорно бьет снегом в горные вершины, терзает камень, залепляет трещины, полирует скалы и льды. На карниз сыплются упущенные вихрем струи песка и мелких камней, летит сухая и колючая снежная пыль. Люди смотрят вверх с тревогой: если ураган спустится в ущелье, то он сорвет маленький караван с узкого карниза, как осенний ветер уносит вялые листья. Лучше остановиться и переждать непогоду во впадине стены. Есть надежда, что здесь удастся спастись.

После невольной передышки люди вынуждают себя идти и заставляют двигаться животных. Ураган наверху стихает; нужно выбраться из теснины до наступления ночи.

Наконец достигнут перевал. В глухомани. Где нет советских пограничников. Уже целые десятилетия минули, как этот перевал позабыт-позаброшен. Современные пути прошли стороной.

Перевал обозначают невысокие пирамиды камней, сложенных редкими путешественниками много лет тому назад. Кое-где между камнями торчат рога горных козлов-нахчаров и гульджей. Это благодарственные жертвы богам или богу Аллаху за то, что смерть еще раз пощадила людей, позволила им подняться на перевал из далеких равнин.

Недалеко от каменных пирамид с рогами нахчаров стоял старинный рабат, хижина для путешественников – грубо сложенные четыре стены из дикого камня с примкнувшим к ним загоном для скота.

Много лет ушло с того дня, когда через этот перевал прошел последний торговый караван, и никто не знает, кем и когда был построен этот рабат. Однако его крыша и навес над загоном хорошо сохранились. На больших высотах высокогорья гниение не властно над деревом. Здесь нет ни грибка, ни точащих древесину насекомых.

Даже неожиданный запас топлива нашли путники в углу рабата. Это была куча «терескена», растения, благословенного горцами за то, что оно умеет распускать на мертвых галечных осыпях пучки веток, похожих на сплющенные кочки.

Не произнося ни слова, путешественники развьючили косматых, дикого вида лошадок и поставили их в загон. От ветра дыру входа завесили кошмой и развели огонь в грубом очаге без трубы. Терескен вспыхнул сразу и дал сильное, жаркое пламя. К нему протянулись шесть озябших рук.

Люди молчали, им не о чем было разговаривать между собой. У них не было общих мыслей, которыми они могли бы поделиться. Двое из них получили деньги за работу – они обязались проводить третьего чужака, путешественника, до границы и указать ему путь за рубеж.

Обещая все хорошо исполнить, проводники-контрабандисты торжественно поклялись Аллахом, рассветом, десятью ночами, всем великим и единственным и приходящей ночью. Клянясь, они вкладывали свои руки в руки нанявшего их человека. Таковы формула и ритуал нерушимой клятвы. Путник был уверен в своих проводниках и мог положиться на то, что запас продовольствия и топлива, оставляемый в рабате на случай, если непогода заставит его вернуться, никто не тронет.

Несколько дней тому назад этот путник пришел с севера. В кишлаке он был принят по обычаю, как гость, у которого не спрашивают имени и цели прихода, пока он сам не назовет их. О чем говорил пришелец с главой кишлака, аксакалом, старший проводник узнал, только когда его позвали, – чужой искал дорогу за рубеж, в Персию, и аксакал согласился помочь ему. Естественно, не бесплатно.

Целая жизнь прошла с тех черных дней, когда русские «белого царя» и люди персидского шаха обустраивали новую границу между своими владениями. Потом сюда пришли Советы. С тех пор изменились караванные пути, но аксакал, старый человек, помнил горные тропы и знал, кому поручить путника. Аксакал сказал проводнику: «Этот человек говорит, что хочет уйти в Персию и он хорошо оплатит твой труд».

Золотые слова! Каждый труд следует вознаграждать. Теперь путник близок к своей цели. Дальше он пойдет один. Разбойников-туркмен в Персии не любят.

«Что суждено этому человеку? – думал старик. – Ждет ли его жизнь, или смерть? Кто знает? Разве кто-нибудь из живых читал книгу судьбы? Никто…»

Дым горящего терескена легко уносился в дыру над очагом. Вода быстро закипела в медном, насквозь черном от давней сажи кумгане, но чай был невкусен. На высоте перевала вода начинала кипеть при температуре около восьмидесяти градусов и больше не нагревалась, поэтому путешественники и не пробовали сварить себе рис для плова– они знали, что твердые зерна не разварятся и за целые сутки. Рис – пища жителей долин и предгорий, но не тех бродяг, кто бродит по хребтам Копет-Дага.

Трое людей насытились привезенным с собой холодным вареным мясом и черствыми лепешками, легли и скоро заснули. Вокруг рабата рвался ветер, метал снег и песок, шуршал, стонал и выл дурным голосом. Где-то вдали загремело…

Лавина?

Старший проводник поднялся, поправил терескен в очаге, вслушался, покачивая головой с длинными редкими волосами на остром подбородке худого морщинистого лица. И снова в горах прошла лавина. Едва заметно дрогнула земля…

Горы были неспокойны…

Наутро лица всех троих почернели – не от дыма очага, но от давления. Потому, что ночи на больших высотах бывают тягостны. Глянув один на другого, они смолчали. Что тут скажешь?

Все вместе они сложили в углу рабата оставляемые путнику скудные запасы и заботливо завалили их большими камнями. Вьюки сделались легкими, и младший проводник один седлал лошадей. Старший в это время показывал и объяснял путнику, как тот должен идти дальше один.

Рассказывая о дороге, проводник почти не прибегал к словам. Обходился жестами. Расстояния он изображал числом поднятых пальцев, повороты обозначал движением согнутых под углом ладоней. Путник должен был дойти до реки и переправиться на другой берег. Тряся пальцами и чуть прищелкивая языком, старик изобразил стремление бурной воды.

Жестикуляция, редко подчеркиваемая отдельным коротким словом, служила непередаваемой манере контрабандиста рассказывать о местности, так он привык. Бессознательно подражая забытому искусству древних мимов, актеров старинной пантомимы, старик как бы лепил руками, и его немой рассказ печатался в сознании и памяти слушателя, как ясная рельефная карта.

Своими жестами проводник переходил реку, – он сказал «об», что значит по-персидски вода, – проникал в долины, карабкался по кручам и шел уже там, за границей. Наконец он чуть слышно, нехотя произнес: «кишлак», присел, изображая окончание пути, и выпрямился. Всё. Остальное его не касалось. Он свою работу выполнил.

Не теряя времени, путник вышел из хижины. Перед ними лежала безотрадная каменная пустыня. Повсюду – скалы, мертвые галечные поля, перепутанные острые хребты с рваными позвонками. В чистой пустоте неба над обледенелыми вершинами висели перистые полоски облаков. Стало совсем светло, но солнце все еще не могло взойти, прячась внизу, под горами. От мерзлых камней веяло мертвенным холодом. Чужеземец стал спускаться вниз, держа путь на юг.

В это время старый проводник торопил лошадей, направляясь на север. Теперь животные были свободны от груза и на них было удобно ехать верхом. Солнце, наконец, встало в небе, и ветер внезапно стих. Сделалось тепло, и все стало обычным. Но отчего-то жутко было старику. Он чувствовал большую беду. Интуитивно, словно животное. Лошади тоже вели себя беспокойно. Место на перевале явно стало плохим, почему-то дурным стало место – вот что! Скорее прочь отсюда: день встал недобрый, и час наступает недобрый.

О человеке, оставленном на перевале, проводник уже забыл. Старика давило предчувствие огромной беды, грозящей ему самому и его любимому младшему сыну, который умеет так хорошо петь, и его дорогим лошадям. Скорее, скорее бежать отсюда – злой час стремительно подступает! Дьявол-Эблис, ломающий горы, затевает свою возню в темных ямах преисподней…

И верно, в ущельях гудело и ухало, под ногами чуть вздрагивала земля. Землетрясение приближалось неотвратимо…

Перед этим я, ничего не подозревая, беспечно шел вниз. В стороне, на другом перевале я заметил белые домики пограничной заставы. Где-то километрах в десяти. А там погранцов словно на барбоске блох.

Но в горах прямых путей не бывает. Даже если я сейчас любезно решу подождать советских пограничников, они будут в обход пробираться ко мне целый день. К тому же я уже в Персии, где у них нет никакой юрисдикции. И ждать я никого не собираюсь…

Я же не потерявшийся мальчик Витя, из объявления в московском ГУМе, который потерялся и теперь ждет маму у главного фонтана?

Дороги здесь не было, тропа умерла на каменистой осыпи, и где было ее продолжение – неизвестно. Белые кости животных, разбросанные там и сям, были единственными свидетелями прежних путей.

Мне было ступать нелегко, воздух высокого плоскогорья был слишком редок, чтобы человек мог позволить себе свободу быстрых движений. Тотчас же сердце напоминало о себе мучительно-быстрым биением. Грудь требовала воздуха, и ничем не удавалось утолить эту ненасытную жажду: ни поднимая плечи, ни растягивая, сколько хватало силы, сделавшиеся тесными ребра. Одно помогало – частый отдых.

Я немного знал режим пешехода в горах и не боялся припадков удушья – они кончались после короткой передышки, и можно было вновь двигаться дальше. Дорогу мне указывали три скалистые вершины – две справа и одна слева.

Прошел час. Потом другой. Много раз, по мере движения солнца, ветер менял направление. Налетали внезапные шквалы, полные снежной пыли и острого песка, потом вновь прорывалось неожиданно жаркое солнце.

Я миновал небольшое плоскогорье и теперь сползал вниз по осыпи. Спуск был крут и тяжел, но дышать становилось все легче. Уже ушли назад три путеводных горных пика, сменившись двумя другими.

Иногда я скользил и падал, хватаясь руками за что попало. Срывались камни и скачками мчались вниз. Один камень сбивал с места другой. Вся поверхность осыпи принималась греметь, морщиться, течь. Такие места местные называли «тарахташ» – гремящие камни.

Я не особо боялся такого движения камней. Хотя порой мне казалось, что вся осыпь готовится ожить и смолоть меня в беспощадной громаде. Скорее бы достигнуть поворота, где можно будет расстаться с предательской дорогой… После каменной реки рубеж должен быть близок.

Наконец я увидел внизу под собой стремнину настоящей реки. Рожденная невдалеке, она была маловодна и от пены казалась белой, как вата хлопчатника. Ледяная вода была еще холоднее, чем воздух, и над рекой стлался легкий туман.

Изображая реку, контрабандист указывал себе на пояс – поток был мелок. Но трудность заключалась в том, чтобы перейти реку незамеченным и не обнаружить себя на том берегу. Так как перед кишлаком находился персидский полицейский пост. Заодно выполнявший функции и таможенного. А таская с собой кучу драгоценных камней, мне совсем не хочется разыгрывать сценку встречи Остапа Бендера с румынскими пограничниками. Лучше остаться в тени. Я – человек скромный.

Вдруг, за моей спиной что-то загремело. Оглянувшись, я с ужасом увидел, что советская пограничная застава вместе со всем гребнем, с грохотом посыпалась вниз. Хана пограничнику Карацупе. Надеюсь, пес Алый, повинуясь собачьим инстинктам, благополучно сумел убежать.

А ко мне стремительно приближалась каменная волна. Камни, скалы и сами горы поднимались и опадали. Убегать было бесполезно, каменное цунами летело ко мне со скоростью разогнавшегося ж/д экспресса. Внезапно, под моими ногами земля пошла в сторону, или что-то дернуло меня за ступни, я так и не понял. Но я уже падал, тщетно пытаясь удержаться на склоне. Инстинктивно сгибая колени, я вытягивал руки, ловя несуществующую опору. Опять меня бросило, я боком коснулся земли и, извиваясь как червяк, попытался подняться.

Я увидел, как внизу берег реки раскололся и начал медленно, нестерпимо медленно разворачиваться, как створ грандиозных ворот, открывающих выход из подземного мира. Целиком раскачивался весь горный хребет и так неторопливо, точно само время остановилось. Лениво и мягко проседали скалы… И, наконец, я услышал гром кончины мира. Точно громадная труба звучала над землей и в земле. Она гудела, ее рев налегал, давил и нестерпимо мучил кости и мускулы моего бессильного тела.

Земля дрожала как в лихорадке. Удар, и еще удар, и еще… не было счета, и некому было считать. Все разрушалось.

Я еще слышал треск и грохот гор, но уже ничего не видел. От разрушенных в щебень скал поднялась пыль, затмившая небо. Но я еще успел подумать, что сам уже мертв, погребен и для меня ничего больше уже не осталось в этом враждебном мире…

Занавес.

Внезапно я очнулся, пораженный тем, что еще живу и дышу. Поднятое облако пыли постепенно редело. Крупные частицы выпадали вниз, а мелкие еще долго будут плавать в атмосфере, подкрашивать дождь и придавать особенную, тревожную красоту небу и зорям.

День вернулся; горы успокоились, но я больше не узнавал их. На том месте, где были здания советского пограничного поста, высилась новая зубчатая горная стена. Не стало вершин, служивших мне ориентирами пути. На севере, откуда я недавно спустился, был обрыв, трещина ущелья, за ними вставали высочайшие отвесные стены. На юге кишлак, вместе с полицейским постом, волшебным образом испарился. Даже река исчезла – там теперь зияла впадина, сухой отрезок бывшего русла.

Из всего, что только что незыблемо было здесь, лишь я, маленький слабый человек, остался невредимым. Мне везет как утопленнику. Хотя я чувствовал себя так, как будто меня прожевала и прокрутила бетономешалка, по которой еще толпа работников молотила кувалдами, я был относительно цел. Хотя и покрыт синяками и царапинами. Но руки и ноги не были сломаны. Заплечный мешок с вещами я потерял, и найти его было решительно невозможно. Для этого пришлось бы производить горные работы и разгребать каменные завалы. Но мой кожаный пояс оставался на месте. Как и деньги в карманах. Вместе с револьвером и ножом.

Что же касается моего костюма, то он пострадал. Но если не считать того, что он выглядел как будто его драла когтями дюжина злобных кошек, а потом его густо припорошили мукой, вернее каменной пылью, здесь, в глухомани, пользоваться им еще можно. Бриться я давно перестал, чтобы походить на туземцев. Сейчас моя черная бородка тоже была белой от пыли. Так же и лицо. Необходимо было умыться. Да и пить хотелось. Фляжка с водой пропала, а река исчезла. А искать ее мне не хотелось. Афтершоки, остаточные толчки после землетрясения, никто не отменял.

Я внезапно на лоне природы почувствовал нестерпимую муку одиночества. Чего не отдал бы я сейчас за звук человеческого голоса!

Еще плохо сознавая, что я делаю, я устремился на юг. Как муравей, я карабкался в диком ландшафте только что рожденной новой поверхности земли. Одного страстно хотелось мне – скорее уйти от гор и от этого страшного места. Инстинкт гнал меня прочь.

Позади остался рубеж, граница двух государств в диких горах, где все разрушено страшным землетрясением.

Глава 6

Один день мне пришлось жестко пострадать от голода, холода и жажды. Но я упорно уверял себя, что не могут быть слишком далеки жилища, и люди, и вода… Нужно идти, нужно заставить себя идти. А потом я действительно вышел к людям. Сперва заметил большое овечье стадо, потом пастухов, а потом те показали мне дорогу в кишлак.

Здесь на юге, за горным хребтом, весна уже была в разгаре. В садах, обрамленном высокими тополями, доцветал урюк, на лозах винограда завязались грозди. Обильные всходы хлопка зеленели вдоль системы оросительных каналов. Сам кишлак, состоящий из глиняных мазанок, утопал в садах, на узких улицах лежала тень деревьев, в арыках щедро бежала вода.

У контрабандистов я достаточно обменял советских рублей на персидские туманы, чтобы без проблем добраться до Тегерана. Что же касается документов, то у меня не было никаких, кроме советских. Но их вполне достаточно.

После революции и до сего дня Персия охотно принимает русских беженцев. Из гуманитарных соображений. К тому же, как правило, мигранты на территории Ирана не остаются, а перебираются в Европу и США. Впрочем, документы с меня здесь никто не спрашивал. Персидского языка я не знал, но тут в приграничье нашлись люди, понимающие туркменский. А учитывая, что в Иране уже лет пятьсот правит азербайджанская династия шахов Сефевидов, а азербайджанский – это тоже тюркский язык, то с общением у меня на территории Персии не должно возникнуть проблем. Так как тюркский здесь язык начальства.

Впрочем, и русский многие персы знают. До революции было принято, чтобы персидские гастарбайтеры толпами приезжали в императорскую Россию на заработки. Оттого персидские консульства, обслуживающие своих граждан, были открыты во многих русских городах. И после гражданской войны многие белые офицеры получили персидские документы, что вырвало их из кровожадных лап ЧК.

В кишлаке я купил б/у ватный халат и чалму для дальнейшего путешествия. Не стоит дразнить гусей, чтобы меня лишний раз принимали за «ференджи» (европейца). И так же хурджины для еды и воды. Нанял проводника и трех лошадей чтобы тот доставил меня в Мешхед. Этот крупный город отсюда недалеко, а там имеется железная дорога, по которой я без проблем доберусь в Тегеран. Рельсы были проложены по путям движения древних племен…

Три дня пути, и мы въехали в священный Мешхед. Крупный торговый узел и перевалочный пункт на пути в Среднюю Азию и Индустан, центр исламистского благочестия, исламистской «науки».

На окраинах это был довольно цивилизованный город, с заметными европейскими элементами, бьющими в глаза. Везде – дома с большими окнами, много воды в арыках, тенистые ряды сильных тополей, акаций, карагачей. Но вдали, над вершинами деревьев, поднимались высокие купола мечетей и закругленные головы вышек минаретов. Ночами, когда страшный ветер «теббад» вздымает песчаную и соленую пыль и делал мрак непроглядным, в небе поднимается спасительное зарево нефтяных факелов, пылающих на вершине минарета, чтобы указать путешественникам дорогу.

Даже сейчас всюду в городе клубилась едва заметная пыль. Я видел, как в неподвижном воздухе за идущими людьми оставались длинные, низкие облачка, золотистые и прозрачные в солнечных лучах. Мельчайшие чешуйки земли порхали, как видимая часть воздуха, и медленно, неохотно оседали вниз.

Дома с окнами по фасадам, высокие деревья, прозрачные решетки оград…

Предместья кончались. Далее находилась стена старого города. Она была построена из глинистого грунта. Выбитые зубцы, осыпающиеся боевые башни – бурджи, глубокие, почти до самого основания, бреши. Стена мешхедской крепости была изувечена временем, а не таранами и пушками завоевателей. Перед ней все было утыкано надгробьями. Каждый древний город окружается кладбищами.

И если Мары, древний Мевр, постоянно перемещался на запад, вслед за течением реки Мургаба, то Мешхед, со старых времен Ахаменидов, находился на одном месте. Так что новый город вобрал старые кладбища в свои пределы. Тут царили пыль, забвение, покой…

С проводником я рассчитался еще на окраине и теперь терпеливо шел пешком. Пустые мешки из-под воды и продуктов я тоже пожертвовал провожатому и теперь двигался налегке. Миновал пояс кладбищ и старые стены. Вот и «хонако», как назывались мечети дервишей. Религиозных фанатиков, ярых членов исламистских организаций. Ислам учит: вечная жизнь открыта бойцу за коран. Ислам давно узаконил право завоевания всех других народов: «Да будут они схвачены и да погибнут в страшной резне!», «Рабы вне всякого закона, их жизнь зависит от прихоти господина!»

Но контрастом на темени синего купола мечети лежала лохматая шапка из ветвей – гнездо неприкосновенного аиста, птицы мира, благоденствия и тихого семейного счастья…

Далее я прошел мост, перекинутый через большой арык, миновал многолюдный базарчик и стал взбираться в гору. Неожиданно я оказался в Старом городе. Больше трех тысяч лет Мешхед строился и перестраивался на одном и том же месте. Фундаменты первых домов покрыла толща городских отложений в десять человеческих ростов. Она засосала целые сооружения, ныне в ней находят засыпанные здания и хорошо сохранившиеся храмы древних культов.

За пределами города и его предместий вода текла в мелких ложах оросительных каналов – арыков. А здесь, ближе к центру, вода оказывалась все ниже, струилась где-то очень глубоко, среди отвесных каменных стен, носящих следы последовательного наращивания. Она текла там, где тысячелетие тому назад стояли дома на ровной плоскости еще не превратившегося в холм оазиса.

Через узкую черную щель с невидимой на дне водой были перекинуты к саду частые мостики. Там, под деревьями, стояли длинные помосты, покрытые коврами. Личное пространство…

Далее мой путь лежал мимо большого минарета. Приближавшиеся к Мешхеду караваны видели постепенно поднимающуюся над горизонтом резную чалму минарета, первый признак города. Утомленные «лаучи», погонщики верблюдов, радовались концу длинного и опасного пути через пустыни, становились на колени и творили благодарственную молитву. Затем они шли дальше и видели, как снизу минарет обрастал бесчисленными куполами мечетей и дворцов.

Теперь почти на четверть своей высоты этот минарет закрыт городскими отложениями. И все равно казался небоскребом. Далее среди каких-то разваливающихся древних памятников городской архитектуры, над которыми господствовали развалины городской крепости – калы – с покосившейся водонапорной башней наверху, я внезапно заметил двух англичан в светлых «тропических» костюмах и характерных пробковых шлемах из древесины алоэ, покрытой белым полотном. Словно бы они сошли со страниц карикатуры о колонизаторах.

Хотя чему я удивляюсь? Если эти англичане как дома чувствуют себя в советском Ашхабаде, то почему бы им не блаженствовать в буферном персидском Мешхеде. Вот только в Ашхабаде англичане находятся под защитой всесильного НКВД, а кто защитит их здесь? Вот в чем вопрос? Гамлетовский.

Англичане меня в упор не замечали, принимая за туземца. Они, оживленно переговариваясь, осматривали памятники старины.

Все слышали выражение «англичанка гадит»? Между тем, нагадить можно только на того человека, который позволяет на себя гадить. Кем нужно быть в этом случае? Пьяницей, наждавшимся в слюни, который валяется в грязной луже как свинья? Без движения? Ведь только в этом случае на тебя могут нагадить?

Стыдно, товарищи!

Между тем сами англичане тупы как животные. Вы видели фотографии сотрудников этого мифического Ми-6? Этих страшных разведчиков, ответственных за все русские беды? Это же какое-то сборище убогих недоумков! Там или тупые негры, либо раскумаренные от наркоты индусы. Либо белые батаны-неврастеники, которые явно плотно сидят либо на лекарствах, либо на наркотиках. И постоянно бегают к своим психиатрам при любой возможности. Либо там смешанные варианты всех трех категорий. Любой наш хулиган-старшеклассник может напугать всех в этом Ми-6 до усрачки. И раз и навсегда отучить не то, что «гадить», но даже смотреть в сторону России.

Почему же этого не делается? Вот вопрос на миллион долларов!

Разве среди англичан встречаются нормальные люди? Или хотя бы хорошие шпионы? Прославленный Лоуренц Аравийский был просто пассивным гомосексуалистом. Которому всегда нравилось, что при разоблачении турки и арабы насилуют его в задницу всей толпой. Поэтому он и сидел на Ближнем востоке. Кайфовал. Больной псих. Что же касается широко известного шпиона в Советской России Райли, то тот был не англичанин, а одесский еврей. При этом на Привозе торгует множество евреев, но не все они хорошие шпионы. Что есть, то и есть.

Я же человек простой. Всякий англичанин для меня – дерьмо. Мусор. И я не постесняюсь, увидев чужое дерьмо в унитазе, смыть его. Или выкинуть мусор. Увидел англичанина – просто убей его. Не дожидаясь пока он нагадит тебе на голову. Это же просто вопрос гигиены.

Все легко и просто. Как апельсин.

А поскольку солнце уже начинало припекать, то персов на улицах становилось все меньше. К тому же англичане пошли внутрь развалин старого дворца местного правителя. Куда местные давно не заглядывали. Все стены там уже тщательно простучали в поисках кладов и теперь найти в этих руинах можно было только злобного каракурта или скорпиона на свою голову.

Я украдкой пошел за британцами и спрятался за колонну, покрытую какими-то надписями. Которые я читать не умел. Но вспомнил, что когда-то при одной мысли об убийцах ассасинах вздрагивали от ужаса эмиры Дамаска, халифы Багдада, султаны Египта. Все они, и даже сельджуки, платили дань шейхам Аль-Джебаля.

Шейхи исмаилитов не выводили в поход больших армий. Они сражались ядом, огнем и магическим трехклинковым кинжалом, разящим из темноты. Их гонцы в черных плащах с алой подкладкой, словно посланники самой смерти, проникали повсюду и наносили неотразимые удары. Погибали один за другим монархи, правившие в Каире и Иерусалиме, Самарканде и Бухаре.

Улыбнувшись, я достал свой складной нож. Раскрыл его. Я, конечно, хороший снайпер, но винтовка малость отличается от револьвера. К тому же шуметь мне нежелательно, а глушителя у меня нет. Придется действовать холодным оружием.

А для усиления поражающего эффекта лезвие своего ножа я периодически смазываю змеиным ядом. Там всего и делов, плюнуть на камень, высыпать пару крупинок яда из металлического контейнера, и поелозить ножом взад и вперед, пока лезвие не впитает образовавшийся раствор. А поскольку я постоянно нахожусь здесь среди чужих аборигенов, у которых неизвестно что на уме, то всегда стараюсь подстраховаться. Это может уберечь меня от неприятностей. Тем более что яда у меня много, а продать его здесь явно не получится. Так чего его беречь?

Так что далее я крадучись, по-кошачьи, приблизился к британцам сзади. А затем, воспользовавшись преимуществом внезапности, прыгнул по-тигриному и молниеносно обрушил на их спины град резких ударов. Я словно взорвался в приступе боевой ярости, действовал с максимальной быстротой и мой нож, несущей зло и смерть, мелькал и колол, как игла от швейной машинки. А поскольку лезвие было отравлено, то сильных криков мои жертвы, дергаясь в предсмертных конвульсиях, не издавали. Все же змеиный яд – это сильный нейротоксин и оказывает парализующее действие.

Кто может противостоять кинжалу наемного убийцы, который наносит удар в спину⁈ Никому не дано одолеть змею, оказавшуюся у него под босыми ногами. Вот и британцы, получив бешеный шквал ударов, свалились как заколотые быки.

Все было кончено. Больше эти мерзавцы никому не нагадят. Я быстро обыскал свои жертвы. Паспорта, бумажники, платки. Паспорт одного англичанина мне приглянулся. Он был молод, а фотография там была маленькая и черно-белая. Такого отвратительного качества, что любой может себя выдать за обладателя этого документа. Если он молодой сухощавый брюнет, типа меня. Особенно если еще потереть фото пылью.

Второй паспорт, как ненужный, я засунул обратно убитому в карман. Так же я достал деньги из бумажников (тут были и английские фунты и персидские туманы) и переложил в свои карманы, а пустые бумажники вернул британцам. Носовым платками я чисто вытер свое лицо, убирая брызги крови, после чего их засунул за ворот убитым. Теперь надо было избавиться от трупов.