Текст книги "Змеелов в СССР. Книга третья (СИ)"

Автор книги: Александр Дорнбург

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

Глава 27

В эти дни Мойзиш был занят не только Цицероном. В середине мая произошло событие, которое казалось немцам довольно значительным. В германское посольство сообщили, что в Анкару прибывает дипломат, следовавший из России через Вашингтон и Стокгольм – довольно странный окольный путь. Ходили слухи, что ему дано указание прощупать возможность достижения взаимопонимания между русскими и немцами. И начать сепаратные переговоры.

Мойзишу приказали найти какой-нибудь приемлемый способ установить с русским визитером контакт, как только тот прибудет в Анкару.

Конечно, это было самое щекотливое поручение, какое только можно было дать в то время германскому дипломату в Турции. Несомненно, даже простой слух об установлении взаимопонимания между русскими и немцами имел бы последствия, которые совершенно невозможно было предугадать.

Но таинственный русский гость так никогда и не прибыл в Анкару. Быть может, его приезд вовсе и не предполагался – трудно сказать. Тогда ходило много подобных «уток». Одно лишь не вызывает сомнений: когда Сталин упорно настаивал на открытии второго фронта, а Черчилль старался доказать ему, что пока это невозможно, отношения между западными и восточными союзниками были более чем прохладными.

Все это было известно немцам – конечно, благодаря Цицерону.

Но в Берлине продолжали тешить себя иллюзиями, напрочь отрицая факты.

Что касается порученного Мойзишу специального задания – установить связь с загадочным русским дипломатом, то разведчика больше всего поразило условие, которое было поставлено при этом: прежде чем предпринимать какие-либо шаги в этом направлении, он должен был выяснить, не является ли русский эмиссар евреем. В случае малейшего сомнения Мойзешу предписывалось содрать штаны с русского дипломата и посмотреть не обрезан ли тот.

Это кажется фантастическим даже по меркам 21 века. Несомненно, немалый интерес с исторической точки зрения представляет тот факт, что подобное соображение при определённых обстоятельствах могло иметь и иногда, вероятно, имело решающее влияние на судьбу Европы.

21 мая 1943 года из Берлина прибыл самолетом специальный курьер. Получив от атташе по культуре расписку, он протянул Мойзишу небольшой чемодан. Тот открыл его и увидел, что чемодан доверху набит свеженапечатанными американскими кредитными билетами на сумму в четыреста тысяч долларов США. На всех пачках было написано: «Для Цицерона».

По нелепому совпадению уже на следующий день, 22 мая, случилось так, что Мойзиша не было в кабинете, когда позвонили по телефону. Ответила верная Шнюрхен. Позже она передала атташе по культуре, что некий господин, назвавшийся Пьером, приглашает друга Людвига играть в бридж в девять часов вечера 23 мая.

«Значит, сегодня вечером», – подумал разведчик, помня разницу в двадцать четыре часа, о которой они условились.

И снова свое слово взяла нелепая случайность. После обеда Мойзиш выкатил из гаража громоздкий «Опель», стал заводить мотор, но обнаружил, что не в порядке карбюратор. Машина не фурычит. Атташе по культуре, привыкший в атмосфере секретности все делать сам, лихорадочно принялся за ремонт. Работа была сложная, и он боялся опоздать на условленное свидание. Вдруг Цицерон больше никогда не позвонит?

Мойзиш совершенно измучился, проклял все на свете, но вот, наконец, за несколько минут до девяти часов мотор заработал. С измазанным лицом и руками разведчик сел за руль и на предельной скорости повел машину. На сиденье рядом со ним лежал пакет с шестьюдесятью тысячами долларов, которые он должен был передать Цицерону за последнюю партию документов.

Опаздывая на несколько минут, он свернул в темную улицу, где они должны были встретиться.

Впереди, метрах в ста от машины, вдруг кто-то дважды подал сигнал электрическим фонариком. Это мог быть только Цицерон. Подача этих совершенно ненужных сигналов показалась Мойзишу безрассудной, но Цицерон, как видно, любил разыгрывать детские спектакли. Вообще от него можно было ожидать все, что угодно.

Теперь разведчик ехал очень медленно. Открывая заднюю дверь, он разглядел гостя при свете затемненных фар. Ловко, как кошка, Цицерон вскочил в медленно двигавшуюся машину. Мойзиш видел его в переднее зеркало.

– Поезжайте по направлению к новой части города. Я скоро сойду.

Еще не освоившись как следует с новой машиной, немец слишком сильно нажал на педаль, и мощный автомобиль рванулся вперед. Разведчик ехал по улицам и переулкам, которых никогда раньше не видел. Оглянувшись назад, он убедился, что за нами никто не гонится. Хвоста нет.

Цицерон давал водителю указания:

– Теперь налево… прямо… направо.

Мойзиш точно выполнял его указания. Затем услышал голос турка:

– Достали вы шестьдесят тысяч долларов?

– Да!

– Я принес вам документы и ещё одну пленку. Вы будете довольны ею.

Турок передал немцу завернутые в газету бумаги. И катушку. Мойзеш спрятал её в карман и через плечо передал Цицерону пакет с деньгами. В зеркало разведчик заметил, как, держа деньги, агент на мгновение заколебался, раздумывая, вероятно, считать их или нет. Наконец, он просто засунул их под пиджак. Судя по выражению его лица, турок торжествовал.

Теперь Мойзиш повернул на Улус-майдан – главную площадь Анкары. Зачем он это сделал? Сам не понимал. Похоже, как мотылек он инстинктивно летел на свет. В то время улицы Анкары освещались очень неравномерно. Старые кварталы на окраинах столицы были погружены во мрак, а главные улицы нового города сверкали огнями, как Пикадилли или Фридрихштрассе в мирное время.

На Улус-майдан внутрь машины сразу ворвался яркий свет уличных фонарей. Цицерон, забившись в угол заднего сиденья, поднял воротник пиджака и надвинул свою широкополую шляпу на самые глаза. Оказывается, увлекшись починкой карбюратора, Мойзиш совершенно забыл задернуть боковые занавески в машине. Будь тут свидетель, заметивший, кто из турок едет в германской дипломатической машине, то пассажиру явно не поздоровилось бы.

– Вы с ума сошли? Ради Аллаха, выезжайте поскорее отсюда, – нервно прошептал Цицерон.

Прибавив скорость, Мойзиш проехал около ста метров и свернул в темный переулок. За спиной он услышал вздох облегчения. Два раза они медленно объехали вокруг большого квартала. Разведчику хотелось вовлечь Цицерона в разговор, чтобы выпытать дополнительную информацию.

– Я должен задать вам несколько вопросов. Берлин хочет знать ваше имя и национальность.

Воцарилось минутное молчание. Машина продолжала бесшумно скользить по темной узкой улице.

– Ни вас, ни их это не касается. Своего имени я вам не открою, а если вам действительно нужно его знать – узнавайте сами, но смотрите, не попадитесь при этом. Вы можете сообщить Берлину только то, что я не турок, а албанец.

– Однажды вы сказали мне, что ненавидите англичан. Не можете ли вы сказать – за что? Они плохо обращаются с вами? Или есть какая-нибудь другая причина?

Он долго не отвечал. Мойзиш ещё раз объехал квартал. Должно быть, этот вопрос расстроил агента, и когда он, наконец, ответил, голос его звучал напряженно:

– Моего отца застрелил англичанин.

В темноте разведчик не мог видеть выражения лица своего собеседника. Но немец слышал, каким тоном тот это сказал. Мойзиш был глубоко тронут. Быть может, агентом руководило более благородное чувство, чем простая жадность к деньгам? Впервые немец почувствовал к этому человеку мимолетную симпатию.

Больше Мойзиш не задавал ему вопросов. Казалось, и Цицерон не был расположен к пустым разговорам. Погруженный в свои мысли, немец снова нечаянно повернул обратно, на главную улицу Анкары. Веселая и шумная днем, но почти безлюдная ночью, она и теперь была залита ярким светом фонарей.

Цицерон понял, что его куратор обычный идиот, и что-то говорить ему бесполезно, так как немца явно тянет под свет фонарей, лишь холодно сказал:

– Поверните сначала направо, затем налево.

Разведчик сделал, как указал агент, и вдруг почувствовал на своем плече его руку.

– Замедлите ход, пожалуйста… До свиданья!

Мойзиш услышал, как тихо щелкнула дверца, и поехал обратно в посольство.

Там он просмотрел полученные бумаги. На этот раз получилось всего 30 фотоснимков совершенно секретных английских документов. Некоторым из них предстояло через несколько часов сильно удивить германского посла.

Мойзиш вернулся домой и проспал до десяти часов.

Когда атташе по культуре вошел в кабинет фон Папена (это было в двенадцатом часу) и протянул ему фотоснимки вместе с докладом о встрече с Цицероном прошлой ночью, посол дал Мойзишу прочитать полученное из Берлина распоряжение.

Оно было подписано заместителем министра иностранных дел фон Штеенграхтом. Разведчика вызывали в Берлин для срочной встречи с начальством. Он должен был привезти с собой весь материал, который доставил немцам Цицероном, – как пленки, так и отпечатанные снимки. Для Мойзиша было оставлено место на самолете, который вылетал из Стамбула утром 26 мая.

Итак, завтра, 25 мая, Мойзеш должен был выехать из Анкары в Стамбул вечерним поездом.

Уже темнело, когда он сел в стамбульский экспресс. Правила германской дипломатической службы требуют, чтобы дипломат, везущий с собой официальные документы, занимал отдельное купе в спальном вагоне первого класса, но Мойзеш так и не смог его получить. Железная дорога была так загружена, что обычно билеты в спальные вагоны первого класса продавались за много дней вперед.

Поэтому немцу пришлось взять билет в вагон второго класса, а это означало, что в его купе должен был ехать кто-то ещё. А там мог оказаться кто угодно. Неприятная ситуация, когда ты везешь секретную информацию, за которую тебя вполне могут убить!

Его попутчиком оказался мужчина лет сорока. Когда немец вошел в свое купе, тот уже сидел там. Мойзеш вежливо поклонился, сосед сделал то же самое. Во время войны в Анкаре было не принято вступать в разговоры с незнакомыми людьми при случайных встречах – в конце концов, ваш случайный собеседник мог оказаться врагом. Если уж люди оказывались в такой обстановке, то лучше было молчать.

Они сидели каждый в своем углу. Немец читал, а попутчик смотрел в окно на обширную плоскую равнину, погружавшуюся в темноту. Затем Мойзиш пошел в вагон-ресторан, крепко держа драгоценный черный портфель, а когда вернулся, его спутник разговаривал с проводником вагона. Немец услышал английскую речь. Тревога!

Мойзиш услышал краем уха, как его сосед, говоря, безусловно, от имени всей нации, обращал внимание турка на «падение нравов» среди «лондонского простонародья», особенно в «западных пригородах». И все это было сказано, тоном не приемлющем возражений, с безысходностью человека, обреченного всю жизнь жить среди безнадежных идиотов.

Турецкий же проводник отвечал, что он никогда не требует денег с господ иностранцев, но всегда готов принять в качестве чаевых какой-нибудь памятный подарок – скажем, булавку с бриллиантом, золотую табакерку или какую-нибудь другую безделушку.

Перспектива ехать в одном купе с англичанином разведчика не очень устраивала, тем более что при нем были документы особой важности. Еще ночью британец полоснет его бритвой по горлышку и вуа-ля. Надеясь найти какого-нибудь знакомого и уговорить его поменяться со ним местами, Мойзиш прошел по всему поезду, но так никого и не встретил.

Ночь немец провел дурно, не решаясь заснуть. Его нервозность, очевидно, передалась и его спутнику, который, вероятно, был английским офицером или чиновником. Вдобавок в вагоне стояла невыносимая духота, так как все окна и двери были крепко заперты. Людвиг уже давно заметил, что пассажиры железных дорог очень боятся свежего воздуха, предпочитая дышать отравленным дыханием друг друга.

Примерно в половине третьего ночи началось. Британец неожиданно включил свет и попытался увидеть в зеркале, висевшем над умывальником, спит Мойзиш или нет. Немец понял, что и англичанина сильно беспокоило его присутствие, – может быть, он тоже вез секретные документы. Напряжение все нарастало. Соперники готовились к схватке не на жизнь, а на смерть.

Когда поезд был уже недалеко от Стамбула, британец встал с постели и начал умываться. Вдруг он эмоционально выругался по-английски. Людвиг посмотрел вниз и понял, что сосед забыл свой бритвенный прибор.

С минуту немец колебался. По-видимому, сосед был англичанином, но, в конце концов, Мойзиш не мог утверждать этого определенно. И немец протянул попутчику небольшой кожаный несессер, в котором хранились его бритвенные принадлежности.

– Возьмите!

Сосед посмотрел немцу прямо в глаза. Потом рассмеялся, и у него оказался очень приятный смех. Людвиг заметил, что у его спутника прекрасные зубы.

– Спасибо! Это очень мило с вашей стороны.

Итак, между ними, быть может, врагами, установился некоторый контакт. Мойзиш подумал, что, наверное, поступает неправильно, но ведь Германия не проиграет войну, если он одолжит кому-то свою бритву.

Сходя с поезда в Хайдарпаше, британец просто сказал немцу:

– Счастливого пути!

Очевидно, он не сказал бы Людвигу этого, если бы знал, что лежит у того в портфеле.

Приехав в Стамбул, германский разведчик отправился прямо в аэропорт. «Юнкерс-52» – самый надежный из всех самолетов – был готов к вылету. Мойзиша, оказывается, ждали.

Вскоре они уже летели над Мраморным морем, необыкновенно голубым в это раннее солнечное утро. Стамбул лежал под ними во всей своей восхитительной красоте. Обычно немец не переставал восхищаться этим видом, но на этот раз скоро заснул – бессонная ночь давала себя знать.

В Софии, когда самолет заправляли горючим, по аэродромной радиосети Мойзиша вызвали в справочное бюро. Там высокий молодой человек в серой военной шинели потребовал у него паспорт.

– Я получил указание от генерала войск СС Кальтенбруннера сообщить вам, что специальный самолет доставит вас прямо в Берлин. Пожалуйста, дайте мне ваш билет. Я позабочусь о багаже.

Людвига очень удивило, почему вдруг возникла такая крайняя необходимость срочно видеть документы, доставленные Цицероном. Едва ли целесообразно высылать из Берлина специальный самолет, чтобы доставить его туда на несколько часов раньше. Впрочем, это могло быть простой мерой предосторожности.

Так или иначе, теперь атташе по культуре из Анкары уже не пребывал больше в спокойной, мирной обстановке турецкой столицы, а снова очутился в суровой атмосфере вермахта. Насколько она была неприятной и напряженной, показали несколько последующих дней.

Глава 28

Несколько часов спустя Мойзеш вышел из самолета на берлинском аэродроме. Шел дождь, дул прохладный ветер, земля раскисла от влаги. Как это непохоже на Анкару с её ярким солнцем и голубым небом! Праздник жизни кончился, начинались суровые будни.

Около аэропорта Людвига ждал автомобиль. Прежде чем он сел в него, разведчику сказали, что Кальтенбруннер срочно желает видеть документы, полученные от Цицерона, до того, как он отдаст их Риббентропу. Теперь Мойзишу стало ясно, почему за ним был выслан в Софию специальный самолет.

Однако он всё ещё не мог понять, что скрывается за всем этим. Со временем Людвиг узнал, что так началась личная распря между Кальтенбруннером и Риббентропом. Она принимала все более ожесточенный характер. Мойзиш же оказался просто карликом, зажатым в тиски между двумя борющимися гигантами.

Через некоторое время он уже входил в величественное здание на Вильгельмштрассе, 101. Часовые, бесконечные коридоры, опять часовые на лестницах, мимо мелькнул Штирлиц в эсэсовской форме, затем показалась приемная, в которой сновали секретари. Наконец, дверь отворилась, и из кабинета вышли двое мужчин, одетых в гестаповскую форму.

– Вы принесли документы? – быстро спросил Людвига один из них.

– Да.

– Пожалуйста, пройдите сюда!

Разведчик вошел в очень большую комнату, посредине которой стоял огромный письменный стол. За ним сидел Кальтенбруннер. Лицо его покрывали многочисленные шрамы – следы дуэлей.

Тут надо сказать, что во второй половине 19 века в Германии получил широкое распространение особый вид дуэлей. На шлагерах. Парни, особенно студенты, дрались друг с другом на дуэли вовсе без намерения убить, а только чтобы разукрасить шрамами свои лица.

Это напоминало детскую забаву. Хотя немцы ревностно старались заполучить шрамы, дабы показать всем, какие они мужественные, на самом деле их очень заботило, как не заработать при этом серьезных ран. Соперники надевали специальные костюмы. На затылки стальные шапочки – впереди с них спускалась пластина, защищающая глаза и нос. Глаза также защищают защитные очки.

Вокруг шеи наматывался плотный галстук из войлока. Затем шла стеганая кираса, прикрывающая тело, с фартучком, закрывающим причиндалы, на правую руку надевалась войлочная повязка от кисти до плеча. К моменту, когда бойца снаряжали полностью, он чувствовал себя как раздувшийся от водянки Панталоне.

Шлангер был небольшой саблей длинной в полметра, с чашечкой, защищавшей руку, величиной с тарелку для супа. Нанести шлангером серьезную рану было так же трудно, как и ржавой пилой. Уколы же во время таких дуэлей были строжайше запрещены.

Схватку как таковую смотреть неинтересно: дуэлянты не демонстрируют ни движения, ни мастерства, ни изящества. Побеждает всегда тот, кто физически сильнее, кто дольше выдержит: не так-то просто размахивать здоровенным кухонным тесаком, стоя в неестественной позе, да еще завернувшись в стеганое одеяло!

Для немецкого студента такая дуэль была настолько же обычна, как для английского -участие в матче по регби. Можно вспомнить, что Отто фон Бисмарк, впоследствии прозванный «Железным канцлером», провел 25 дуэлей только за время обучения на первом курсе Геттингенского университета.

Каждый третий немец, которого вы встретите на улице, носит и будет носить до самой смерти следы тех десятков дуэлей, на которых он дрался в студенческие годы. Немецкие дети играют в «мензур» в детском саду, отрабатывают ее навыки в школах.

Надо заметить, что немецкая практика нанесения ран, оставляющих максимально заметные шрамы, любопытным образом перекликается с обычаями самых отсталых африканских племен.

Шрамы на лице от шлангера получаются уродливые, но они привносят во внешность любого человека некий бравый оттенок. По своей способности создавать у людей ложное впечатление о характере собеседника они стоят пары военных кампаний.

Именно такие безопасные шрамы и были на лице у Кальтенбруннера.

Низкий, громкий голос начальника секретной службы вполне соответствовал его громадной, мощной фигуре.

В кабинете эсэсовца все веяло классической солидностью. Тяжелые стулья с резными спинками, массивный письменный стол, ковер на полу, многорожковая хрустальная люстра. В таком антураже не хотелось суетиться и мельчить…

Стол Кальтенбруннера был завален книгами, по которым начальник секретной службы пытался изучать Россию Сталина. Людвиг заметил тут солидный том «Россия: дикая и цивилизованная» (1877 г. выпуска), это была книга, принадлежащая перу некоего «В. Р.» – вероятно весьма содержательный труд; а также «Записки англичанки в России, написанные леди, проведшей в стране десять лет», выпущенные в свет в 1855 году.

И несколько сочинений российских диссидентов: два обширных политических трактата С. Степняка: «Россия под властью царей» (1885 г.) и «Русское крестьянство» (1888 г.) и так же «Мемуары» прославленного русского радикала, Александра Герцена (1812–1870).

Уделял Кальтенбруннер внимание и Великобритании. Об этом говорил солидный пятитомник «Жизнь принца-консорта», под авторством сэра Т. Мартина (1875–1880). А также «Двадцать лет при дворе» Элеоноры Стенли (1916 г выпуска)

Не теряя времени, хозяин кабинета сразу приступил к делу. Документы, выкраденные из английского посольства в Анкаре, были тотчас же разложены на его письменном столе. Кроме Кальтенбруннера и Мойзиша, в комнате находилось ещё четыре человека. Людвига не познакомили с ними.

– Эти документы, – сказал Кальтенбруннер, – могут иметь громадное значение, если они подлинные. Господа, находящиеся здесь, – эксперты, они определят, подлинные ли это документы. Что касается вас, – он повернулся к посольскому работнику, – то вы должны рассказать нам все, что знаете об операции «Цицерон». Мы составили целый список вопросов. Перед тем как отвечать, тщательно обдумайте каждый из них, а затем уже давайте как можно более полные ответы. Очень вероятно, что все это только хитрая ловушка. Поэтому каждая, даже самая мелкая деталь операции может оказаться решающей для проверки этого предположения.

Один из экспертов включил магнитофон, стоявший на отдельном столике, – каждое слово, которое атташе по культуре из Анкары произнесет во время этой беседы, будет записано. Затем четыре специалиста начали наперебой задавать свои вопросы. Приблизительно через час Людвиг попросил дать ему немного передохнуть. Потом они снова стали задавать вопросы, и так продолжалось ещё часа полтора.

Тем временем фотопленки были отправлены в лабораторию, и вскоре результаты тщательно выполненного исследования принесли Кальтенбруннеру.

Чтобы добиться наилучшей резкости, печатали снимки при помощи сильно задиафрагмированного объектива большой светосилы с расстояния около 130 сантиметров. Для освещения были использованы портативные фотолампы с рефлекторами.

Исследование первичных пленок показало, что четыре из них американского, а одна германского происхождения. Все они были немного недодержаны, но это не отразилось на четкости изображения. Каждый кадр имел отличную резкость.

Фотографировал, по всей вероятности, опытный специалист, настоящий профессионал, но в большой спешке. Принимая во внимание все, что Мойзиш говорил раньше, казалось маловероятным, хотя и не невозможным, что эти снимки сделаны одним человеком без посторонней помощи.

Скорей всего тут поработала целая команда.

Именно это больше всего и беспокоило Кальтенбруннера и давало ему некоторое основание видеть тут хитрую ловушку со стороны англичан.

Но когда начальник секретной службы брал тот или иной документ и ещё раз убеждался в важности его содержания, он, как и Мойзиш, переставал сомневаться в его подлинности.

Исчерпав, наконец, список своих вопросов, эксперты ушли, и Людвиг остался один на один с Кальтенбруннером.

– Садитесь, – пригласил тот.

Атмосфера стала менее официальной. Теперь Мойзиш уже не был человеком, которого лично допрашивал всемогущий начальник секретной службы. Когда Кальтенбруннер своим громким голосом возобновил беседу, они оба сидели в удобных креслах, и разведчик чувствовал себя гораздо лучше.

– Я послал за вами специальный самолет в Софию потому, что хотел видеть вас раньше, чем вы побываете у Риббентропа. Не знаю, догадываетесь ли вы, что Риббентроп не принадлежит к числу ваших лучших друзей. Он не может питать к вам симпатий хотя бы потому, что вы ближайший сотрудник фон Папена, а о том, как Риббентроп ненавидит фон Папена, кажется, нет необходимости рассказывать вам. Министр иностранных дел постарается использовать операцию «Цицерон» лишь в своих целях. Я не собираюсь позволить ему это. Операцией «Цицерон» будет заниматься только моя служба. Что касается использования этих материалов как с политической, так и с военной точки зрения, то мы должны ещё повременить. Все будет зависеть от того, как развернется операция в будущем. Риббентроп до сих пор твердо убежден, что агент подослан англичанами. Я хорошо знаю Риббентропа – он будет стоять на своем из простого упрямства. Во всяком случае, пройдет немало времени, прежде чем он изменит свое мнение, а ценнейшие разведывательные данные будут лежать в его столе, не принося никакой пользы. Этого нельзя допустить, и я добьюсь у самого фюрера, чтобы операцией «Цицерон» занималась только секретная служба. Поэтому в будущем вы должны выполнять мои указания, и только мои. Вы не должны больше принимать деньги для уплаты Цицерону от министерства иностранных дел. Кстати, те четыреста тысяч долларов, которые вы получили на днях, послал я. Надеюсь, они благополучно прибыли?

Людвиг ответил утвердительно. Затем хозяин кабинета совершенно ясно дал понять, что Мойзишу надо точно знать, чьи приказания он должен выполнять и чьи не должен. Иначе неразбериха, которая непременно возникнет из-за этой неясности, может поставить под угрозу все дело.

– Операция «Цицерон» доставляет мне массу хлопот особенно потому, – добавил Людвиг, – что для сохранения тайны мне самому приходится выполнять всю канцелярскую работу. Вообще все это требует огромного напряжения сил. Если вы хотите, чтобы я продолжал работу, постарайтесь, пожалуйста, избавить меня от бесконечного потока запросов и инструкций, исходящих от различных ведомств. Я просто не в состоянии справиться со всей этой дурной писаниной.

Кальтенбруннер обещал разведчику, что этого больше не будет, что он добьется от фюрера решения вопроса о том, кто должен заниматься проведением этой операции.

Потом он снова начал задавать Мойзишу вопросы о личности Цицерона.

– Вы знаете этого человека, – сказал он. – Верите ли вы, что он нас не обманывает?

Людвиг пожал плечами. Кто в такой ситуации сможет что-либо гарантировать? Кальтенбруннер продолжал говорить, но, казалось, скорее с собою, чем с собеседником.

– Понятно, он рискует своей жизнью, если, конечно, не работает на англичан. С другой стороны, содержание переданных им документов говорит против того, что он подослан англичанами. Я очень внимательно читал все ваши сообщения. Рассказ о Цицероне звучит правдоподобно, даже слишком правдоподобно, на мой взгляд. Я не могу не чувствовать подозрения к этому человеку. В моем положении это естественно. Расскажите мне ещё раз, какое впечатление он на вас произвел. Я хотел бы иметь более ясное представление о его личности.

– Мне кажется, он авантюрист. Цицерон тщеславен, честолюбив и достаточно умен, что и позволило ему подняться над своим классом. Вместе с тем он не смог проникнуть и в привилегированный класс, который он ненавидит, но перед которым преклоняется. Быть может, Цицерон сам осознает противоречивость своих чувств. Люди, потерявшие связь со своим классом, всегда опасны. Таково мое мнение о Цицероне.

– Допустим, что все это так, – сказал Кальтенбруннер, – но разве не может он работать на англичан?

– Возможно. Но у меня на этот счет есть предубеждение. Я нисколько не сомневаюсь, что если даже Цицерон работает на англичан, то в один прекрасный день он выдаст себя. До сих пор я не заметил ни малейших признаков этого. Я уверен, что он тот, за кого себя выдает. Особенно убедили меня случайно вырвавшиеся у него слова о том, что его отец был застрелен англичанином.

– Что⁈ Отец Цицерона был застрелен англичанином? Почему же вы раньше не сказали об этом? Ведь такой факт может стать ключом к решению всего дела!

– Но я уже сообщил об этом в своем последнем донесении, которое было отправлено дипломатической почтой в министерство иностранных дел.

Кальтенбруннер бросил на Мойзиша злой пронзительный взгляд. Каждый мускул его лица, покрытого многочисленными шрамами, был напряжен. В этот момент Людвиг не хотел бы быть его противником.

– Когда ваше донесение было отправлено из Анкары? – почти прокричал он.

– Позавчера.

– Значит, Риббентроп намеренно скрыл его от меня, – процедил он сквозь зубы и резким жестом бросил в пепельницу недокуренную сигарету.

Зловещие огоньки появились в его глазах, и Мойзиш подумал, что Кальтенбруннер с наслаждением задушил бы Риббентропа собственными руками. Глава разведки вскочил, и Людвигу тоже пришлось встать. Атташе по культуре из Анкары был поражен и испуган этой внезапной потерей самообладания. Ему показалось, что гнев Кальтенбруннера направлен отчасти и на него.

– Так что же вы знаете о смерти отца Цицерона?

– Когда я последний раз видел Цицерона, я спросил его, почему он ненавидит англичан. Он не ожидал подобного вопроса, и ответ его прозвучал вполне искренне. Он сказал: «Мой отец был застрелен англичанином».

– Но ведь это очень важно, так как представляет Цицерона в совершенно ином свете. А Риббентроп скрыл от меня такую новость!

Кальтенбруннер ударил кулаком по столу. Затем, немного успокоившись, снова повернулся к собеседнику.

– Вы не спросили Цицерона о подробностях смерти его отца?

– Нет. Я был поражен его неожиданным ответом и решил пока не спешить с расспросами. Если Цицерон говорил правду, мое молчание должно было показаться ему выражением сочувствия. Всякое же проявление любопытства в тот момент могло бы заставить его насторожиться.

– Постарайтесь разузнать все подробности о смерти его отца. Не упустите из виду ни одной детали. Что касается меня, то я, конечно, спрошу господина Риббентропа, почему он утаил от меня ваше последнее донесение.

Кальтенбруннер подошел к окну и своими сильными пальцами начал барабанить по стеклу. Самообладание, наконец, целиком вернулось к нему.

– Кстати, вам небезынтересно будет узнать, что перед вашим приездом я разговаривал с одним нашим дипломатом, который хорошо знает сэра Хью Нэтчбулла-Хьюгессена. Перед войной они оба были в Китае. Он охарактеризовал Нэтчбулла как прекрасного дипломата и исключительно обаятельного человека. Он рассказал также, что сэра Нэтчбулла очень ценят в министерстве иностранных дел Великобритании и считают там одним из лучших специалистов по Среднему и Дальнему Востоку. Если англичане послали в Анкару такого опытного дипломата, значит, они отводят Турции важную роль. Вы должны рассказать об этом фон Папену и предупредить его, чтобы он был настороже. Представляю себе, сколько заплатили бы англичане за возможность взглянуть на содержимое сейфа германского посла.

Мойзиш не стал объяснять Кальтенбруннеру, что в Анкаре каждая собака прекрасно понимает, какой важный пост занимает сэр Хью, но поблагодарил главу разведки и обещал всю эту бесценную информацию передать лично фон Папену.

Кальтенбруннер снова подошел к своему столу, взял пачку фотографий и вместе с фотопленками вернул Мойзишу. Тот взял их и сразу же начал пересчитывать, боясь, как бы у него снова не пропал снимок. Похоже, это становилось навязчивой идеей Людвига.

Кальтенбруннер посмотрел на Мойзиша со злобной усмешкой. Не суливший посольскому работнику ничего хорошего. А ведь новые времена еще более жестоки и беспредельны. Очевидно, главе разведки показалось странным, как кто-то осмелился подумать, что один из этих драгоценных документов мог затеряться – и где? – в этой комнате! Тем не менее он не сказал ни слова, пока Людвиг не закончил считать.

– Когда Риббентроп пошлет за вами, скажите ему, что вы уже были у меня. Что касается ваших будущих сообщений об операции «Цицерон», то вы получите мои личные указания по этому поводу, как только вернетесь в Анкару. Кстати, когда вы уезжаете?